6. Симбиоз.

Чишия берет меня за руку, просто и уверенно, будто это само собой разумеющееся. Не спрашивает, не тянет – просто ведет. Я не сопротивляюсь, не отдергиваюсь, и это уже само по себе подозрительно.  Я все время смотрю вниз – на наши руки. Его пальцы чуть прохладные, цепкие, аккуратные. И, что пугает больше всего – совсем не злят. Нираги все еще думает, что я его девушка. Некрасиво получается. Меня должно выворачивать от этого прикосновения. Я должна его уничтожить, раздавить, отбросить, как делаю со всеми. Но почему-то… не хочется. Что это вообще такое? Тепло? Привязанность? Отголоски человечности, которая все еще копошится где-то глубоко, как надоевший паразит? Нет. Этого быть не должно. Я не для того пробудилась, что бы чувствовать что-то вот такое.  Он ведет меня по длинным коридорам, ни разу не оборачивается – чувствует, что я иду. Останавливается только у входа в душ. – Тебе нужно смыть с себя кровь. – спокойно говорит, – Пока никто не заметил.  – Спасибо, мамочка. – выгибаю бровь, – Ты будешь тут стоять или соизволишь уйти?  Он кивает – все так же спокойно, будто я только что не взорвала кабинет высшего совета. И уходит. Я захожу, снимаю одежду, встаю под горячую воду. Пары тут же начинают подниматься к потолку, размывая зеркало. Кровь смывается не сразу. Она въелась в кожу, в пальцы, в волосы. Запах прилип, как напоминание. Но я моюсь тщательно, до скрипа, до покраснения. С усилием, с яростью. Как будто если отмою себя снаружи – смогу отмыть и изнутри.  Выключаю воду, заворачиваюсь в полотенце, бросая взгляд на столик у раковин, где я оставила свой дурацкий купальник. Среди моих вещей – его кофта. Та самая, чуть запачканная в пятнах крови. Чишия ее не забрал почему-то. Забыл, наверное. Или ему просто не нужны грязные вещи. Он же весь такой чистоплотный.  Конечно, я могла бы не брать. Могла бы брезгливо отвернуться. Но я беру. Накидываю поверх полотенца. Она мягкая, теплая. И пахнет… им. Это раздражает. Слишком.  Я выхожу из душа и иду в комнату босиком – ноги оставляют за собой влажные следы, которые через минуту исчезнут, словно меня и не было. Словно я не проходила этим коридором. Словно все, что случилось, можно стереть.  Открываю дверь в свою комнату – все так же, все на месте, все как всегда. Только я – не как всегда. Сбрасываю полотенце и кофту, быстро надеваю купальник, шорты. Легкие, потертые, дышащие – как броня, которой не существует. На кровать сначала сажусь, потом ложусь – на спину, на холодную простыню.  Смотрю в потолок. Почему, черт возьми, я его послушалась? Почему не убила их всех? Они не заслуживают жизни, не заслуживают даже моей пощады. И все же я стояла там – дышала, думала, колебалась. Из-за него.  Переворачиваюсь набок. Окно открыто, лунный свет режет пол комнаты на острые тени. Я смотрю в эту луну – и не нахожу в себе привычного равнодушия. Почему он ослушался моего внушения? Почему не сломался, как все? Почему прикоснулся так, будто я не монстр, не оружие, не конец света – а просто человек? Почему он не ненавидит меня, как должен?  Это странно. И неприятно. Потому что я не умею быть в таких чувствах. Тянусь к краю кровати – к его кофте. Она все еще тут. Я могла бы оттолкнуть ее, выбросить, забыть. Но нет. Я сжимаю ее – крепко, до побелевших пальцев. Представляю его лицо – раздражающе спокойное, выжидающее. Хочется сломать. Хоть что-нибудь в нем.  Но не получается. Пальцы сами по себе расслабляются. Я выдыхаю, тяжело, словно воздух стал вязким. Опускаюсь обратной на подушки, обмякаю, прикрывая веки. Когда вдыхаю, чувствую его запах. Приятный, как ни бесило бы. Что-то свежее, глубокое, вкусное. Не должно нравиться. Не должно. Но я вдыхаю. И не выбрасываю кофту. И не встаю.  Сон забирает меня быстро – слишком быстро, как будто тело наконец нашло разрешение быть усталым. Я засыпаю с кофтой Чишии в руках. И это определенно худшее из всего, что случилось за день.  Просыпаюсь от стука. Не сразу. Сначала ощущаю свет – слишком яркий, настойчивый, он лезет в глаза сквозь занавески, словно хочет прожечь дырку прямо в зрачке. Потом стук повторяется. Один, второй, и тишина. Я морщусь, поднимаясь на локтях, и тут же замечаю кофту. Его кофту, которая до сих пор в моих руках. Сжимаю ее сильнее, как будто это спасет от неловкости.  Дверь приоткрывается, и входит он. Конечно, он. Кто же еще. Чишия останавливается в дверях, скользит по мне взглядом и, конечно, выгибает бровь. Как иначе. Так еще и усмехается. Видите-ли, его такая картина очень потешает.  – По-моему, ты чувствуешь не только ненависть и отчаяние. – произносит он, с каким-то ехидством.  Я бросаю взгляд вниз, на чертову кофту, на свою руку, вцепившуюся в нее. Словно я не сжала ее намеренно, словно она не пахнет им. Хуже и не представить.  – Заткнись. – говорю и откидываюсь на подушки, выдыхая, – Ночью было холодно. Просто взяла первое, что попалось под руку.  Чишия не верит. И, конечно, проходит внутрь, как будто это его личная комната. Закрывает за собой дверь и произносит:  – Конечно, случайность. – усмехается, – Удобно.  Я бы выкинула подушку ему в голову, но сил нет. И терпения. Поэтому выбираю оружие получше – правду.  – Ты нарушил внушение. – слова звучат резко, как щелчок, – Ты в курсе, что я направила в тебя силу, которая должна была убить? Но я почему-то уверена, что твой мозг не потемнел ни на сантиметр.  Он молчит, только садится в кресло у окна так, будто ему здесь место. Устраивается поудобнее, закидывает ногу на ногу. Улыбается – спокойно, снисходительно, словно знает то, чего не знаю я.  – Давай без прелюдий. – бросаю, – Просто ответь на вопрос. Как? Кто ты?  – Это два вопроса. – пожимает плечами, склонив голову набок.  Я закатываю глаза и резко поднимаюсь с кровати, скидывая с себя его чертову кофту, но не выбрасываю. Просто кладу рядом.  – Кто ты такой? – спрашиваю с напором.  Чишия смотрит в ответ без вызова, просто наблюдает, как будто ждет, что я сама догадаюсь. Вот только мне уже поднадоели эти загадки. Раздражает.  – Ты уверена, что хочешь знать? – спокойно говорит.  – Сказала же: без прелюдий. – Я такой же, как ты. – он улыбается шире, – Только у меня другие умения.  Я прищуриваюсь. Молчание затягивается, но он не спешит его нарушать. Конечно. Он бы сгорел, если бы не драматизировал каждое слово. Такой же как я… Интересно. Но про его «умения» я уже догадываюсь. Слишком очевидно.  – Ты читаешь мысли? – спрашиваю резко, прямо, без нежности.  Чишия делает вид, что удивлен – приподнимает бровь, кривит губы, словно вопрос его развлекает. Вот только, если мое внушение никогда на него не действовало, значит, он неплохой актер. Не верю.  – А что ты думаешь? – отвечает вопросом на вопрос. Удобно, конечно.  – Думаю, что ты врущий манипулятор, который скрывает от меня что-то важное. И еще думаю, что ты нагло лазишь у меня в голове.  – Не лажу. – он поднимает руки в сдающемся жесте, – Ты громко думаешь, слышно и без вторжений.  – Очень смешно. – криво усмехаюсь, – Ты правда читаешь чужие мысли?  Чишия смотрит прямо, молча. Секунду, другую. Потом медленно встает с кресла и делает пару шагов ко мне – будто сейчас скажет правду. Но нет. Наклоняется ближе, почти к уху, и тихо говорит:  – Если бы я действительно читал мысли… то знал бы о тебе все. – делает паузу, ухмыляясь, – И про то, что ты ненавидишь шум… и про внутренний голос. И даже, то… – он скользит взглядом по моим рукам, останавливаясь на своей кофте, – Что ты думаешь обо мне.  Я замираю. Резко поднимаю на него взгляд. Хмурюсь – это все, что могу себе позволить, пока он так близко. А Чишия, разумеется, улыбается шире – нагло, с тем своим спокойствием, от которого хочется швырнуть в него этой чертовой кофтой.  – Но это ж если бы. – добавляет он, будто между прочим.  Как шутка. Как нож с мягкой ленточкой. Я зло выдыхаю, делаю шаг назад, складываю руки на груди – крепко, чтобы не выдать, как мне не по себе от его близости.  – Ты издеваешься? – спрашиваю.  Смотрю на него, холодно, будто мои глаза – стекло, а внутри ничего нет. Хотя есть, конечно. В этом и вся беда. Чишия не отвечает. Просто продолжает смотреть, легко, чуть лениво. Будто и не прозвучало только что признание без признания.  – Та фраза, – говорю я, – Которую ты сказал мне после собрания. Моя фраза. Теперь ясно. – усмехаюсь, тонко, почти без эмоций.  – Ты уже поняла, – говорит он, тихо, почти мурлыча, – Что без меня твое внушение теряет силу. Может, этот шар принадлежит мне.  И тогда он делает это. Проводит ладонью по моему животу – не спеша, мягко, словно просто обозначает границу, или указывает на гребанный шар внутри меня. Но эта граница исчезает. Исчезаю я. На секунду. На вдох. Я замираю так резко, будто меня ударили током.  Это не то, что я чувствовала, когда касался Нираги. Это другое. Это бесит. Потому что я не хочу чувствовать вообще. Ни к кому. А особенно – к нему. А именно к нему – чувствую. И это убивает. Я молчу. Не дергаюсь, не двигаюсь, не дышу. Черт бы побрал его ладонь, его самого, и эту тишину между нами.  – Так что, – он все еще близко, но мягко убирает руку, – Просто слушайся меня. Я знаю, где и как именно развить твое внушение.  Я поднимаю на него взгляд. Прямо. Без бегства. И думаю о том, что думать – нельзя. Ни о чем. Потому что, конечно же, Чишия узнает. Прочитает. Выдернет из головы, как страницу из книги. Нагло. Без стука. Как всегда.  – Ты мне не нужен, Чишия. – голос ровный, холодный, – Просто иногда мелькай где-то на периферии. Чтобы мне было на кого злиться. Это, пожалуй, все, что ты умеешь давать.  Он вскидывает брови, чуть наклоняя голову, будто рассматривает меня под новым углом. В глазах – ни капли обиды, только насмешка.  – Продолжай убеждать себя в этом. – уголки его губ поднимаются, – Если бы я был не нужен… ты бы уже убила. – он делает шаг назад, – Видимо, я умею давать еще что-то.  Я уже открываю рот – сказать что-то, укусить, рвануть словами, но он разворачивается и уходит. Спокойно, без театра, просто тихо прикрывает за собой дверь. И я остаюсь. Наедине с собой. С тишиной. С этим странным, тяжелым ощущение внутри, которое не ярость. Не отчаяние. Не ненависть.  Что-то другое. И это раздражает. Намного больше, чем его прикосновение. Намного сильнее, чем его улыбка. Потому что я не знаю, как это остановить.  Виза горит в кармане, как сигнальный факел. Счет пошел на часы. Удивительно, конечно, что я вообще еще жива, учитывая вчерашнюю встречу. Хотя нет, не удивительно. Я просто не дала себе умереть. И не позволю, пока это все не закончится.  На собрании Шляпника тихо. Показательно тихо. Он что-то лепечет про новую стратегию, раздает указания, снова рассказывает какую-то идиотскую байку, как будто ничего не случилось. Как будто он не видел здесь крови. Как будто боевики не были мертвы. Кабинет – чистый, как операционная. Ни капли, ни тени, ни намека.  Память отлично стерлась. Я молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что бессмысленно. Все, что нужно – это чтобы они не мешали мне уйти.  – Моя виза заканчивается. – бросаю.  Голос ровный, как выстрел. Шляпник кивает, остальные переглядываются. Я уже почти на выходе, когда чувствую движение сбоку. Оборачиваюсь – Чишия. Спокойный, как всегда. Идет рядом, не спрашивает, не объясняет. Просто идет.  Я не останавливаю. Плевать. Он выживает, как и я. А визы, в отличие от эмоций, обмануть нельзя. Они нас догоняют – эти часы, эти истекающие сроки. Могла бы сказать что-нибудь язвительное, но не хочется подавать ему повод «слышать все». Просто идем. В молчании. До самой больницы.  Заброшенное здание встречает нас серым фасадом и треснувшими стеклами. Атмосфера – соответствующая. Как будто само место заранее знает, что сегодня кого-то похоронят. Я уже ступаю на крыльцо, когда Чишия останавливается. Взгляд упрямый, словно видит не руины, а что-то свое, знакомое. Чужое мне.  – Это моя больница. – говорит он негромко, почти шепотом, но этого достаточно, чтобы я обернулась.  – Ты врач? – спрашиваю, не скрывая скепсиса, а он кивает.  Оно и видно. Такой же нудный, как и все в этой сфере деятельности.  – Я все слышу. – отвечает, чуть усмехаясь.  Отстань, умник.  Я закатываю глаза и, не дожидаясь ответа, захожу первой. Воздух внутри гнилой, стены облуплены, пахнет плесенью и болью, как и должно быть в этом месте, которое должно лечить. В холле – четверо человек. Все смотрят на нас, будто мы новые фигуры в чьей-то шахматной партии. Может, и так.  В центре – столик, на котором телефоны. Черные, поцарапанные. Пальцы тянутся сами. Обычная процедура – прикоснуться, зарегестрироваться, подтвердить, что ты согласен умереть за пару дополнительных дней. Как мило.  Я выбираю первый, Чишия – второй. Никаких слов между нами. Только молчание. И циферблат на экране, который начинает отсчет до игры. Затем он моргает, и всплывает список игроков.

Озаки Тоши

Моримото Джунко

Кондо Масаки

Тадамори Кубота

Нацумэ Рин

Чишия Шунтаро

Красиво. Как будто кто-то там наверху решил: «А давайте сделаем это особенно мерзко». Список исчезает, и следом появляются правила игры. 

Игра: Симбиоз. 

Сложность: Шестерка треф. 

Правила: Игроки делятся на пары. Им выдаются наручники, связывающие партнеров. В каждом раунде один игрок «мыслитель»: получает задание и может говорить, второй «исполнитель»: не знает задания, но обязан выполнить его, следуя указаниям партнера. После каждого успешно выполненного задания роли меняются. Игра состоит из серии взаимосвязанных этапов. Если игроки набирают минус три балла, они проигрывают. После регистрации каждый игрок получает поодноразовому наушнику, встроенному в браслет наручников. Побеждают пары, которые выполнят все задания за отведенное время.

Отведенное время: Тридцать минут. 

Я хмуро скольжу взглядом к столу, на котором лежит аккуратная россыпь наручников. Хром, металл, холод. Как символическая присяга: добровольное вступление в зависимость. Прекрасно. Просто прекрасно.  Из всех идиотских игр, что мне довелось пережить, эта уверенно выходит в финал по уровню абсурда. Впереди, возможно, только та, где надо было бы угадывать, какой стакан с ядом, и надеяться, что тебя не продали с потрохами твои же «союзники». Или где приходилось бы резать себе кожу, чтобы продвинуться по коридору. Но даже тогда мне не нужно было бы доверять.  Теперь – нужно. Я бросаю взгляд на игроков. Суммарно – интеллект уровня булыжника. Они уже хаотично сбиваются в пары, дергаются, суетятся, переминаются с ноги на ногу. Кто-то уже застегивает наручники, кто-то носится, как таракан.  И тогда я оборачиваюсь. Чишия стоит чуть позади, молчит, улыбается. Не нагло – скорее так, как улыбается человек, который заранее знает, что ты выберешь именно его. И он прав.  У меня нет времени на раздумья. И нет желания играть с кем-то, у кого реакция на давление – визг. Чишия же – расчетливый, быстрый, полезный. А еще знает, как я думаю. Или слышит. Или догадывается. Получается, мы нарушим правила?  Что бы это ни было – сейчас оно на моей стороне. Я уверенно беру наручники. Холодные, тяжелые, звонят, как кандалы. Один – на мое запястье, без церемонии.  – Не обольщайся. – бросаю, протягивая ему второй, – Просто ты самый безопасный вариант из всех идиотов в этой комнате. А еще у тебя полезная способность.  Чишия хмыкает. И застегивает наручник на себе – мягко, без звука, словно это не оковы, а украшение. Кто бы сомневался, что он любит такие игры. Мазохист.  – Зато твоя способность нам здесь не поможет. – спокойно замечает он.  Может, это и к лучшему. Скучно проходить игры, когда можно просто всех убить внушением. Слишком очевидный исход. А тут хоть что-то новое. Может, это будет даже весело. Я заталкиваю наушник в ухо, Чишия повторяет за мной.  Мы заходим в комнату, как в операционную – пусто, стерильно, почти чисто. На столике пять предметов – и каждый как из какой-то учебной постановки: скальпель, колба, пилюля, пузырек с раствором и латексные перчатки. Рядом второй стол – пустой, как голова половины сегодняшних игроков.  Игра начинается. В ухе голос – ровный, без эмоций, с той самой напускной важностью, которой всегда пытаются прикрыть идиотизм.  – Перед вами стол с пятью предметами. Твоя задача: заставить партнера положить на пустой стол скальпель, не называя его напрямую, не описывая форму, цвет и материал. Если он ошибется - вы теряете балл. Три попытки. Время: одна минута.  Я закатываю глаза. Ну, это даже не испытание, это анекдот. Смотрю на Чишию – он уже готов, будто ждет задание, которое потребует хирургической точности и танца на проволоке. А это просто цирк от разработчиков игры.  Просто положи скальпель на пустой стол.  Я даже не внушаю. С ним не приходится. Он кидает на меня взгляд и улыбается. Конечно. Хмыкает, словно все происходящее – легкое развлечение перед завтраком. Протягивает руку, берет скальпель, кладет – точно, аккуратно.  – Задание выполнено. Пара Нацумэ-Чишия получают один балл.  – Надеюсь, у них есть что-то посложнее. – говорю я, – Потому что пока это не симбиоз, а читерство.  Отвожу взгляд, чтобы не видеть этого выражения на его лице – удовольствия, спокойствия, понимания. Конечно. Ему слишком легко со своей способностью. А вот теперь очередь меняться ролями.  Следующая дверь закрывается за нами с резким щелчком. В комнате стол, на котором три черные капсулы. Каждая в отдельной выемке. Выглядят одинаково, но я сразу понимаю: суть не в том, чтобы выбрать случайно. Это шанс отравиться ради веселых аплодисментов невидимого режиссера.  Наушник в ухе – глух, тишина. Но по глазам Чишии понимаю: у него включился. Уловить выражение сложно – у него вообще сложно что-то уловить на лице, но я вижу, как угол его губ едва заметно дергается. Не в усмешке. В напряжении.  Он подходит к столу, не торопится. Его пальцы легко скользят по капсулам, не касаясь, будто он на операционном столе, а перед ним – не таблетки, а жизненно важные артерии. Сначала изучает маркировку – наклоняется чуть ближе, потом обнюхивает, коротко, точно. Берет одну, перекладывает между пальцами, прикладывает к щеке – проверяет температуру. Молчит. И снова ставит капсулу на место.  Я молча наблюдаю, раздумывая над тем, что будет, если выпью не ту. Потому что, судя по его выражению лица, я явно обязана выпить какую-то из них. Чишия поворачивается ко мне. Спокойный. Слишком спокойный. И это, черт возьми, настораживает больше, чем возможная смерть.  Он приближается, встает передо мной, смотрит в глаза. Внимательно. Почти нежно – так смотрят хирурги на пациентов, когда собираются в них что-то вскрыть. Я не слышу, что ему сказали. Не знаю, что сейчас решает мою судьбу. Но знаю – он знает.  Мне нужно выпить какую-то из них? Это может быть опасно?  Чишия чуть-чуть кивает – едва заметно. Ясно. Лучше не придумаешь. Он снова бросает взгляд на капсулы, будто убеждаясь, что сделал правильный выбор. Затем ровно произносит:  – Они разные, но по-своему одинаково фальшивые. – его голос звучит спокойно, словно мы обсуждаем вино, а не выбор между комой и баллом, – Одна из них не такая, как другие. Как ты среди людей. Ты легко можешь добиться правды. Так вот… тут такая же логика. Твоя правда не в середине. Никогда не в середине.  Я сощуриваюсь. Видимо, ему устроили кружок метафор. Иронично. Чишию вынудили красиво говорить. Даже забавно. Но я его понимаю. Средняя – точно нет. Остались левая и правая.  – Ты всегда идешь в обход. – продолжает он, – Ты идешь туда, где меньше людей. Где холоднее. – его взгляд скользит влево, почти незаметно, – Люди боятся левого поворота. Боятся свернуть. Но ты же не из них, не так ли? Ты всегда выбираешь край. Даже когда это больно.  Мог бы и попроще что-то выдумать. Без театра, без какого-то непонятного углубления в мою душу. Но нет, это же задание. Чишия подает даже приговор, как поэму. Я тянусь к левой капсуле – без колебаний, уверенно, словно в этом нет риска. Хотя есть. В этом вся суть.  Капсула тяжело ложится в ладонь. Пальцы обхватывают пластик. Он теплый – чуть теплее воздуха. Я рассматриваю ее,  молча верчу в пальцах. Чишия – ни звука, ни кивка, ни улыбки, ни предупреждения. Стоит спокойно, как будто я собираюсь выпить просто воду.  Я не даю себе времени сомневаться. Глотаю капсулу – быстро, без воды. Она проходит по горлу, оставляя ощущение сухого пластика. И ничего. Никакого головокружения, ни заторможенности, ни расплывающихся стен. Пульс нормальный. Давление не падает. Голова ясная, даже слишком.  Вот в чем проблема: я не знаю – нормально это или нет. Может, капсула пуста. А может, я просто снова ничего не чувствую. Меня не берет. Ни боль. Ни лекарства. Ни, черт бы их побрал, транквилизаторы. Все, что должно сработать – не срабатывает.  Я смотрю на Чишию. Он просто наблюдает, спокойно, молча. Словно знает что-то, чего не знаю я. Так и есть. В его взгляде – ничего, даже не удовлетворение. Я уже собираюсь сорваться, сказать, что если он издевается – я переломаю ему кости. Просто для профилактики. Но тут:  – Задание выполнено. Пара Нацумэ-Чишия получают один балл. – голос в ухе резкий, почти обыденный.  Черт. Мы переходим в следующую комнату. Снова дверь, снова стол, снова подготовка к неизвестному. Все по кругу. Но мне все еще любопытно.  – Что было в капсулах? – спрашиваю.  Чишия поворачивает голову на пол-оборота – лениво, как кот, который только что расправился с птичкой и теперь притворяется, будто ему и не интересно было вовсе.  – В двух были седативы. – спокойно отвечает.  Отлично. Просто прекрасно. Спасибо, что хоть не цианид. Я фыркаю. Конечно, у нас же симбиоз. Вдохновляющее название для того, чтобы по очереди держать друг друга на грани срыва.  На столе – три кнопки. В идеальном, равномерном ряду. Настолько аккуратные, что от них уже хочется что-нибудь сломать. Тут же в ухе оживает голос – безжизненный, механический:  – Перед вами стол, с тремя кнопками, и экран, с тремя табличками. На одной из табличек - правда о тебе. Твоя задача: с помощью эмоциональной реакции направить исполнителя к ней. Запрещено использовать подсказки и жесты. Одна попытка. Время: две минуты.  Я резко поднимаю взгляд. Экран в комнате вспыхивает белым, а затем на нем появляются три строки. Четкие, как надгробья.  1. Ты ненавидишь всех близких, которые когда-то причинили тебе боль.  2. Ты сломалась тогда, когда другие подавили твою волю.  3. Ты безжалостна ко всем и жаждешь каждому отомстить.  Нет.  Меня будто выстрелом в грудь отбрасывает на шаг назад. Я машинально отступаю, и вместе со мной дергается Чишия – наручники звякают с металлическим раздражением, словно предупреждают меня, что все это не сон, не галлюцинация, не прошлое. Это – сейчас.  Мне хватает одного взгляда на эти таблички, чтобы сердце сжалось. Мои пальцы стискиваются, ногти врезаются в ладони. Внутри поднимается нечто – не гнев, не страх, а черное, вязкое, застарелое. Отчаяние. Тот сорт, который не носят на лице. Его вшивают в кости.  Я не хочу смотреть на эти слова. Я не хочу, чтобы он видел это. Я не хочу снова это чувствовать.  Но чувствую. 

***

Белые стены. Без единой трещины. Без намека на тень. Комната дышит стерильной пустотой, будто сама пытается забыть, сколько боли в ней оставили.  Я сижу на узкой койке, руки на коленях, глаза не моргают. Я уже забыла, что такое моргать. Смотрю в одну точку – в серую линию между плитками пола. Вокруг чужие тела, чужие крики, чужие раскачивающиеся силуэты. Кто-то смеется, кто-то спорит с воздухом, кто-то тянется ко мне с вопросами, которых я не слышу. Дверь скрипит, входит санитар, не глядя ни на кого.  – Обед.  Люди поднимаются. Сквозь хаос движения и голосов я не двигаюсь – не слышу, не хочу. Некто касается внутри, шепчет – с нажимом и злостью, как будто уже давно знает меня. И я ему не нравлюсь.  Ты овощ. Не можешь справиться даже с собой. Выпусти гнев наружу. Я сама разберусь с ними.  Я вздрагиваю. Коротко верчу головой, словно могу стряхнуть его, выбросить из черепной коробки, стереть с затылка. Впиваюсь ногтями в кожу коленей, но это приносит только ощущение реальности. Не покой.  Ты еще не свыклась со мной. Думаешь, я болезнь. Я не болезнь, Рин. Я пришла, чтобы помочь тебе.  Поворачиваю голову к окну. За решеткой – зеленое пятно деревьев, дрожащих в тепле. Я даже не чувствую, дышу ли. Нет сил ни на страх, ни на борьбу, ни на веру, что отсюда можно выйти человеком.  Ты же видишь, что эти люди обречены. Хочешь, я помогу тебе от них избавиться? Выпусти меня. И все станет, как прежде.  – Как прежде уже не станет… – твержу я в пустоту.  Это не сопротивление. Это констатация. Дверь открывается со скрипом. Он – в белом халате, с аккуратно выбритым лицом, на котором нет ни усталости, ни сострадания. Главный врач. Или психиатр, все равно – в его взгляде я давно перестала быть человеком. Он наблюдает меня, как заплесневелый предмет на потолке.  – Ты не пришла на обед. – произносит он сухо, как будто уже не ожидает ответа, – Вижу, твое состояние ухудшилось.  Я молчу. Даже голову не поднимаю. Утыкаюсь взглядом все в ту же точку – в грань между кафелем и тенью. Там легче прятаться.  – Ты снова слышишь голоса? – он чуть склоняет голову, словно задал вопрос из вежливости, – Тебе нужно принять лекарство.  Он подходит, берет с тумбочки пластиковый стакан, уже наполовину наполненный водой. Из бокового кармана достает таблетку – белую, круглую, как молчание. Я не двигаюсь.  Врач наклоняется ближе. Его пальцы – сухие, уверенные – тянут мое лицо за подбородок, приоткрывают рот. Холодно. Омерзительно. Таблетка оказывается внутри, но я ее не глотаю. Чувствую, как она прилипает к десне, закладываю ее под язык, в самый угол. Пусть только выйдет из палаты. Таблетка уйдет туда же, куда и все до нее – под заглушку на спинке кровати. Без следа. Уйди.  Он задерживается. Пауза тянется. Мужчина как будто слышит – не слова, не звуки, а намерения. Его глаза замирают на моих. А потом – ладонь. На моем колене. Тяжелая. Медленная. Осознанная.  – Ты можешь быть нормальной. – произносит он почти ласково, – Если будешь послушной.  И ухмыляется – не по-доброму, не по-отечески, и не заботливо. А затем сильнее сжимает мое колено.  Ты знаешь, что сейчас случится. Они идут против твоей воли. Почувствуй ненависть и отчаяние. 

***

Я моргаю. Раз, другой. Слишком быстро, слишком резко. Что-то жжет глаза, будто пыль. Хотя я знаю – это не пыль. Это память. Сердце бьется чаще, грудная клетка не справляется с ритмом, как плохо настроенный метроном. Дышу тяжело, словно кто-то сдавил мне горло.  Перевожу взгляд. Чишия смотрит на меня – не как всегда. В глазах нет привычной ленивой усмешки, нет безразличия, нет даже иронии. Только тишина, понимание, может, даже сожаление. Он все видел. Конечно. Он теперь знает. Я ощущаю, как внутри закипает что-то жгучее. Гораздо глубже, чем гнев. Это унижение, уязвимость, ненависть ко всему живому.  Прочь из моей головы.  Экран дергается, начинает мерцать. Стол с кнопками дрожит, словно от подземного толчка. Воздух в комнате тяжелеет, волосы поднимаются, как от порыва ветра, но сквозняка нет. Это не воздух – это я.  Я закрываю глаза, пытаясь остановить это. Удержать внутри. Не дать прорваться. И тогда – осторожное прикосновение. Чишия берет меня за руку, сжимает ладонь. Без слов, без давления. Бережно.  – Направь внушение на меня. – шепчет он, – Израсходуй силу.  Я резко открываю глаза, сверкаю на него яростным взглядом. Умереть захотел? Ладно. Пусть. Если это действительно поможет, то я не стану его отговаривать.  Сгори. Умри. Исчезни.  Без капли жалости – я вкладываю в эти слова все, что накопилось. Он замирает, закрывает глаза, морщит лоб, будто от боли. Неприятно, да? Несколько секунд – и светловолосый снова смотрит на меня, молча кивая.  Я выдыхаю – долго, медленно, словно выпуская яд. Сила уходит. Напряжение спадает. Тишина вновь возвращается – как после шторма. Чишия чуть тянет меня на себя и, не отводя взгляда, спокойно нажимает на среднюю кнопку. Его движения точны, уверены – будто не возникло и тени сомнения. Конечно. Он все вытащил наружу. Я фыркаю и устало закатываю глаза, опуская плечи.  – Нечестно рыться в моем сознании. – бросаю сухо, вытягивая руку из его.  Его ладонь холодная, как стекло. Отпускает сразу, без лишнего усилия, словно я давно уже не была весомой. В ухе трещит голос системы – безжизненный, безразличный, механически вежливый:  – Задание выполнено. Пара Нацумэ-Чишия получают один балл.  Мы заходим в следующую комнату – и на секунду воздух словно становится тяжелее. На полу, почти в центре, двое мертвых. Мужчина и женщина. Наручники все еще стянуты. Поза трупов не трагична, не драматична. Просто тела, в которых уже ничего нет.  Я не вздрагиваю, Чишия – тоже. Только скользим взглядом по комнате, как будто это лаборатория, а не сцена чьей-то гибели. Он чуть склоняет голову, я только прищуриваюсь.  Забавно, насколько быстро смерть становится привычной, если достаточно раз пройти мимо нее. Мы проходим вглубь, не касаясь, не оборачиваясь. Экран на противоположной стене мигает, как лампа с гниющим контактом. Свет дергается, надпись дрожит. Чишия хмурится. Не из-за тел, а из-за экрана. Затем поворачивается ко мне.  – Это не ты, да? – глухо спрашивает.  Я дергаю подбородком. Настороженно. Сама не понимаю, что здесь не так – но не я. На экране появляются слова – медленно, как будто кто-то вводит вручную, по одной: «Эксперимент», «Вышел», «Из-под», «Контроля».  Словно кто-то пытается что-то донести, но обрывается на полуслове. Или специально дробит смысл. Я сощуриваюсь сильнее. Взгляд скользит от экрана к телам, обратно. Думать неприятно, но от себя не отмахнешься – возможно, речь не о них.  За спиной – шорох. Как будто кто-то рядом пытается поймать радиосигнал, но вместо него ловит белый шум и чужой хриплый шепот. Как в плохом фильме про «призраков в системе». Или в хорошем фильме про то, что мы здесь – не просто игроки.  Я не отворачиваюсь, просто наблюдаю. Движение экрана замедляется, словно он задыхается. И вдруг – резкий скачок, мелькает изображение. Лица. Все в медицинских масках. Несколько. Все – неясные, как будто снятые на плохую камеру. Ни одного слова. Только глаза. Чужие. Холодные. Смотрят в нас – как в стеклянную банку. Я толкаю Чишию локтем в бок. Он оборачивается, следует за моим взглядом.  – Смотри. – говорю и киваю в сторону экрана.  Он смотрит. И я вдруг понимаю, что впервые за все время его лицо меняется – не ухмылка, не маска. Просто анализ. Что-то не так. Я моргаю – один раз, как будто просто от яркого света.  И вдруг – нет света, нет комнаты. Только белизна, бесформенная и легкая, словно кто-то стер весь мир ластиком, но не дочиста. Я стою в пустоте. Снова. Никаких стен, ни пола под ногами, ни наручников, ни светловолосого. Только гул, шорох, электрические блики, вспышки. Мелькают фразы, дрожащими символами, выстрелами прямо в лоб: «Эксперимент вышел из-под контроля», «ВНИМАНИЕ», «ПРОТОКОЛ 3-А», «СИМБИОЗ НЕСТАБИЛЕН».  Я сжимаю зубы, делаю шаг вперед – и почти падаю, потому что шагать некуда. Все двигается, все пульсирует, надписи сливаются друг с другом, накладываются, мигают в равном ритме. Мне хочется вырвать собственное зрение. Или хотя бы слух – потому что за спиной начинается скрежет, шепот, радиопомехи. Кто-то говорит – но не мне, не здесь. Просто внутри. Я сдавливаю уши руками, вдавливаю ладони в виски, будто смогу выжать из головы весь этот раздражающий хоровой вой. И в какой-то момент – все резко замирает. Бесшумно. Без предупреждения.  – Вспоминай. – спокойно говорит внутренний голос.  Я в облегчении опускаю руки и выдыхаю. Даже этот некто кажется не таким раздражающим на фоне чужого гомона. – Что я должна вспомнить? – тихо спрашиваю в пустоту.  – Вспомни, кто ты.  Я инстинктивно отступаю на шаг, пытаясь создать дистанцию от голоса, которого нет. И в одно мгновение все возвращается. Воздух, цвета, вес тела, резкое дерганье в запястьях. Мы снова в комнате. Наручники все еще стянуты. Стены на месте. Чишия рядом.  Я вижу, как моя рука натянута – я дернула ее, и теперь Чишия чуть наклонен, хмурится, смотрит на меня сбоку. Бровь чуть приподнята, как у человека, который хочет спросить: «Ты в порядке?», но не уверен, что хочет знать ответ.  Я отвожу взгляд, опускаю голову – и тут замечаю. На внутреннем сгибе локтя, там, где тонкая кожа и хорошо видна вена – крошечная точка. Покраснение. Вроде ничего. Но я знаю, что это. Я знаю, что это значит.  След от иглы. Место укола. Я мертво моргаю, вглядываясь. Он выглядит свежим, слишком точным, чтобы быть старым. Слишком реальным, чтобы я его выдумала. Но я не помню. Никто не прикасался ко мне. Никто не вводил ничего. Только если…  – Это ты сделал? – резко поворачиваюсь к нему, вытягивая руку и показывая точку.  Чишия молча прищуривается, как будто решает – врать мне или нет. Потом поднимает вторую руку и берет меня чуть ниже локтя, подтягивая ближе, чтобы рассмотреть кожу. Мы оказываемся почти вплотную – я чувствую его дыхание, горячее, сбивчивое. Слишком живое, слишком рядом.  – Это след от инъекции. Если не ты, то кто? – бросаю я, чтобы хоть как-то отвлечься от этой близости.  Он молчит, но уже не смотрит на меня. Выпрямляется, отпускает мою руку. Его взгляд скользит мимо – к столу возле нас. Я следую за ним и тоже вижу: на поверхности – флакон. Полупрозрачный, с жидкостью теплого янтарного цвета. На этикетке стерильно-черными буквами: «Тримазолин: мышечный релаксант с временным эффектом». Рядом валяется использованный шприц, плунжер до конца вдавлен, игла еще блестит. Не медицинская стерильность – а халатная поспешность. Я щурюсь, напрягаю челюсть, поворачиваюсь обратно к светловолосому.  – Так это ты? – резко спрашиваю.  Чишия не сразу отвечает – конечно. Как будто думает, оценивает, сколько мне можно сказать, чтобы не подорвать равновесие. Опускает взгляд, едва заметно выгибает бровь, потом выдыхает.  – Да. – произносит буднично, четко, ровно, – Ты замерла с пустыми глазами, все гудело. Я решил, что это поможет.  Решил помочь, значит. Забавно. Я злостно выдыхаю, пытаясь вытолкнуть из себя раздражение, но не могу не признать – звучит логично. В его стиле. Холодно, рационально, без сантиментов. Я бы сделала то же самое. Наверное.  – Этап завершен. Уровень восприятия протестирован. Эмпатическая реакция: нестабильна. Испытание пройдено. Пара Нацумэ-Чишия получают один балл.  – Это что, был дополнительный этап? – с прищуром бросаю ему.  – Похоже на то. – хмыкает, пожимая плечами.  Я закатываю глаза, не удосуживаясь скрыть раздражения, и разворачиваюсь первой, быстро и резко. Открываю дверь. Темно. Густой, глухой коридор впереди – слишком пустой, слишком прямой. На долю секунды кажется, что все – конец, мы закончили. Я почти делаю шаг вперед, как рука Чишии неожиданно перехватывает меня, перегораживая путь.  – Что еще?.. – поворачиваюсь к нему, бровь взлетает автоматически.  – Перед вами нестабильный маршрут. – тут же оживает голос в моем наушнике, – Под плитками установлены ловушки. Твоя задача: следовать подсказкам, коммуницировать с партнером и указывать на нужную кнопку, чтобы он нажал. Время: пятнадцать минут.  Я прищуриваюсь, вглядываюсь в полумрак коридора – и теперь замечаю: по правой стене тянется четкий ряд разноцветных кнопок, каждая чуть светится, как больничная лампа в агонии. Снизу, на плитках – маркировки, буквы, цифры, странные формулы. Псевдохимия и математический бред. Все это выглядит не как головоломка, а как издевка. В конце коридора – металлическая дверь с цифровым замком. Она закрыта. И до нее – пятнадцать метров. Значит, пятнадцать ловушек.  Я бросаю на Чишию скептичный взгляд. Он чуть вскидывает подбородок, внимательно рассматривая ряды кнопок.  – У тебя в больнице принято людей подрывать? – фыркаю я.  – Только тех, кто слишком много говорит. – лениво отвечает он, даже не глядя.  Хмыкаю, глубоко дышу, затем смотрю на первую плитку. На ней выбито: «RX-7». Интересно. В наушнике снова оживает голос:  – «RX» - нестабильный ход. Обезвреживание возможно через чередование цвета. Первая кнопка - красная.  О, ну спасибо, что хоть первую подсказали. Какие великодушные. Я вглядываюсь в стену и подмечаю, что красная – третья сверху. Если игра солгала, то, похоже, мы умрем. Ладно. Попробуем.  – Красная. Третья сверху. – бросаю я, – Нажимай.  Чишия даже не переспрашивает, просто поднимает руку и нажимает. Мы шагаем вперед. Плитка под ногами вроде не дрожит, не взрывается, все на месте. Живы.  Следующая плитка впереди: «K-2.Δβ». Бред какой-то. Угол над ней подсвечивается зловеще-желтым, будто в напряженном ожидании. В ухе трещит наушник, голос немного искажен, словно его что-то глушит:  – Два тела, одно движение. Одинаковый ритм - разное давление. Нажми то, что ближе к пульсу.  Я закатываю глаза. Великолепно. Половина кода – загадка в стиле идиота из театрального кружка. Половина – ловушка для тех, кто слишком много думает.  – Они загадками общаются. – тихо фыркаю и смотрю на плитку, потом на кнопки, – Прям как ты.  Чишия только чуть поворачивает голову, скользя по мне взглядом – ленивым, но внимательным. Затем снова устремляется в плитки, изучая маркировку.  – Повтори. – просит он, и я пересказываю, – Пульс, давление… «Два тела - одно движение» это мы. Мы связаны, движемся одновременно. То есть, надо что-то общее.  Задумываюсь. Стена передо мной словно давит. Слишком много кнопок. Слишком мало времени. Глубоко вдыхаю.  – «Разное давление», – повторяю, – Это вообще не про кровь. Это про реакцию. Давление - в смысле физика. Удар, вес…  – Одинаковый ритм, но давление разное. – кивает Чишия, – Значит, кнопка, которая обозначает среднее. Баланс.  Одновременно смотрим на тускло мерцающую желтую кнопку – она ровно по центру. Ни верхняя, ни нижняя. Идеально между всем.  – Это может быть ловушка, – предупреждаю я, но уже почти уверена, – Или… – Или это единственный логичный выбор. – заканчивает он.  – Ладно. – выдыхаю, – Жми.  Чишия тянется, нажимает. Мы оба решительно делаем шаг вперед, плитка под ногами устойчиво стоит. Не взорвалась. Значит, еще живы. Следующая плитка – маркировка «∆/R:β». Тонкая, вычурная, как будто ее выводили в спешке, но все же с чьим-то ядовитым злорадством. Наушник оживает, голос безэмоциональный, как и прежде, словно это всего лишь игра, а не попытка нас прикончить: – Измерь не силу, но предел. Там, где рост - там риск. Там, где угол - там опора.  Я щурюсь, немного приоткрываю рот – автоматический жест, когда пытаешься вгрызться в смысл. Быстро пересказываю загадку Чишии. Дешифровка не занимает много времени. Игра думает, что если завернет формулу в поэзию, то мы вдруг утонем в глубине философии.  – «Угол - опора», – говорю, – Векторное распределение давления. Это значит, нужно опереться на отклонение. На край.  Провожу взглядом по стене. Кнопки почти не отличаются на первый взгляд, но одна – выделена под углом, словно повернута на девяносто градусов. Нижний левый угол. Понятно. – Вон та, – говорю, кивая на кнопку, – Угол, рост, риск. Нужно нажать край. Вот эту, с наклоном.  Чишия молча стоит, не двигается, глядит на меня. Его молчание – не уважение, а анализ. И я это знаю. Конечно, он там что-то подозревает.  – Что? – раздраженно говорю, – Ты ведь исполнитель. Или у тебя есть свои догадки?  Он не сразу отвечает, лишь отводит взгляд к стене, прикидывая что-то. На несколько секунд повисает пауза, короткая, но ощутимая. И меня начинает это раздражать.  – Слишком очевидно. – ровно начинает он, – «Где угол - там опора» не значит «нажимай на край». Это не физика, это метафора. Опора - не край, а то что дает устойчивость. Центр. Точка наибольшей стабильности.  – Я слышала загадку. – четко говорю.  – Я тоже. – спокойно отвечает.  – Хорошо. – бросаю, криво усмехаясь, – Делай, как знаешь. Я с удовольствием понаблюдаю за тем, как ты подорвешься.  Чишия усмехается уголками губ, затем поднимает руку и нажимает на центральную ничем не выделяющуюся кнопку – самую скучную, самую банальную.  – Иди. – холодно говорю, – Раз уж ты такой гениальный.  Он уверенно делает шаг вперед. Я затаиваю дыхание – не потому что боюсь, а потому что не хочу, чтобы он оказался прав. Но плитка остается неподвижной. Ни звука, ни дрожи, ни вспышки. Все стабильно.  Чишия поворачивает голову ко мне, выгибая бровь – и ничего не говорит. Ни сарказма, ни усмешки. И от этого – только хуже. Я делаю шаг за ним, сжимая зубы. Он оказался прав, а я нет. Это злость не на него, а на себя и эту чертову игру. На то, что я снова не контролирую.  Мы движемся вперед – шаг за шагом, ловушка за ловушкой. Я называю цвета, цифры, делаю выводы. Иногда Чишия соглашается, иногда молчит слишком долго, потом предлагает свое. Спорим – холодно, лаконично, иногда сдержанно раздраженно. Но каждый раз – живы. Каждая плитка под ногами выдерживает. Почти раздражает, насколько мы синхронны, несмотря на все различия.  Очередная. Маркировка в плитке: «α = Σ(ε - ∂)». Что-то вычитывается, что-то складывается. Какой-то жалкий математический вызов. Но в ухе – не формула.  – Равенство - условность. Сумма разностей - истина. Один из вас - ошибка. Исправь ее.  Я застываю. Улыбки нет, мысли клокочут. Вот она – опять. Подсказка, вонзающаяся под кожу, как игла. Ошибка один из нас, конечно. Система ищет изъян. Она намекает, что я – сбой. Поворачиваюсь к Чишии – осторожно, медленно, чтобы не выдать раздражения. Быстро пересказываю чертову загадку, смотрю ему в глаза – ровно, прямо, холодно.  – Это про тебя. – выдыхаю, – Ты не следуешь плану. Делаешь по-своему. Ты ошибка. Исправься.  – Нет, – говорит без злобы, просто констатирует, – Это ты ошибка. Ты пытаешься все просчитать, контролировать. Но ты человек. Значит, должна доверять.  – Еще чего. – устало усмехаюсь.  Он не спорит, не давит. Просто отходит чуть ближе к стене, вглядывается в ряды кнопок – спокойно, точно, будто уже знает. Находит нужную, нажимает.  Я на всякий случай задерживаю дыхание – почти бессознательно, просто на случай, если сейчас сработает. Мы шагаем вперед, но плитка не взрывается. Она – стабильно твердая. Я сжимаю зубы, потому что ненавижу это чувство – быть просчитанной лучше, чем сама себя понимаю.  Мы идем дальше – загадки становятся туманнее, подсказки короче, как будто игра сама устала от нас и теперь просто ждет, когда мы оступимся. Я не знаю, сколько прошло времени. Четыре минуты? Восемь? Все слиплось в одно вязкое ощущение ожидания и стремления успеть.  – Вот эта. Левая. – мой голос звучит чуть тише, но не мягче.  Чишия, как всегда, не торопится. Смотрит в глаза – слишком внимательно и близко. Словно ищет там не ответ, а слабину.  – Уверена? – спрашивает.  – А ты? – дергаю бровью.  Он молчит, но поднимает руку и нажимает. Мы движемся вперед, и опять – никакой вспышки. Только шаг. Только жизнь. Наконец, впереди – дверь. Холодный металлический прямоугольник с тусклой подсветкой. И когда мы приближаемся, от нее доносится мягкий щелчок – замок отступает сам, будто признает, что мы заслужили пройти. Чишия подается вперед, толкает дверь. И в этот момент – в ухе, почти хищный тоном:  – Испытание пройдено. Пара Нацумэ-Чишия завершают игру.  Я уже почти делаю шаг, но вдруг – грохот за спиной. Взрыв. Один, потом второй. Плитки начинают подрываться, одна за другой, с цепной реакцией, приближающейся к нам, как безжалостный таймер. Я поворачиваюсь, просто смотрю, как пламя лижет воздух, как бетон отлетает в стороны, как стены содрогаются.  Слишком красиво. Слишком громко. И слишком поздно, чтобы сообразить.  Рывок. Металл наручника тянет за запястье. Чишия резко дергает меня, буквально вытаскивая на порог. Я оступаюсь, почти выворачиваюсь, но следую за ним, как кукла на нити.  Он хочет закрыть дверь, но понимает, что не успеет. Взрывной гул близко. Я тоже вижу – последняя плитка сейчас взорвется прямо у входа. Мы слишком близко. Уязвимы.  Чишия не говорит ни слова, просто толкает меня в сторону, вниз, в угол, где пол чуть ниже, и бетон плотнее. Я валюсь с ног, едва успевая закрыть голову руками. Чишия – рядом, почти поверх меня, но чуть в стороне.  И – взрыв. Грохот. Пыль. Звон. Падающие мелкие осколки и гулкая звенящая тишина после. Я лежу, распластавшись, дышу резко и шумно. Затем морщусь и поворачиваю голову к нему.  – Может, хватит уже кидать меня, как мешок? – хрипло бросаю.  Чишия поворачивается ко мне – спокойно, даже лениво. Как будто плитка прямо за стеной никогда и не взрывалась.  – Соглашусь, если перестанешь впадать в ступор. – сухо говорит.  Замок наручников щелкает – без предупреждения, без сигнала, просто отстегивается. Металл слабеет, и я чувствую, как запястья наконец освобождаются. Медленно снимаю наручники, сжимаю пальцы, возвращая себе контроль над движением. Они ноют. Отлично. Просто прекрасно. Еще одно напоминание о том, что все, что со мной происходит, не поддается моим правилам.  Чишия поднимается первым. Никакого драматизма – он просто встает, как будто не пятнадцать секунд назад нас едва не разнесло на куски. Я медленно поднимаюсь, отряхиваю ладони от пыли и не смотрю на него. Он все равно услышит.  Мы заходим за угол и оказываемся в вестибюле – яркий свет режет глаза после сумрака. Просторное, пустое, неестественно тихое помещение. Но тишина обманчива, потому что в центре стены мигает экран. Я бросаю взгляд и вижу: «Виза – 5 дней».  Дверь на улицу распахнута. Мы выходим в темный вечер. На асфальте рядом с крыльцом стоит стол – и на нем: Шестерка треф. Чишия подходит первым, берет карту, без слов. Смотрит на нее, словно на медицинское заключение, а не элемент смертельной игры. Прячет в карман. Значит, отнесет Шляпнику. Как всегда.  Мы молча идем к Пляжу. Улица пуста, воздух неподвижный, даже ветер – будто вымер. Я слышу собственные шаги, и его рядом. Он всегда идет немного сбоку, словно держит дистанцию. А может, наоборот – сближается слишком близко, учитывая, что ему не нужно спрашивать, чтобы узнать, что у меня в голове. Это раздражает. Нет – выбешивает.  – Мне не нравится то, что ты читаешь мои мысли. – говорю тихо, но твердо.  – Просто интересно, как работает твой внутренний голос. – усмехается, – Он у тебя очень… шумный.  Я резко поворачиваюсь к нему, не останавливаясь, но почти. Его лицо спокойно, как всегда. Меня же внутри выворачивает.  – Ну, конечно. – проговариваю с холодной колкостью, – У других ты вряд ли такое услышишь.  Он поднимает брови, прищуривается, будто решает, стоит ли говорить дальше. Несколько секунд молчит.  – Я слышу только твои мысли. – спокойно выдает, словно это ничего не значит.  Но это значит слишком много. Я останавливаюсь, вскидываю взгляд, смотрю в упор – не на лицо, не на тело, а в глаза. Потому что мне нужно знать, он издевается или нет.  – Значит, мы как-то связаны? – слова вылетают раньше, чем я успеваю их отфильтровать.  И я ненавижу себя за это. Чишия не отвечает, просто смотрит чуть дольше, чем нужно. А потом продолжает идти, как ни в чем не бывало. Я выдыхаю, сжимаю кулаки и догоняю его.  Когда мы подходим к Пляжу, я снова слышу этот постоянный гул: люди, смех, стекло, музыка – как обычно. Он сворачивает к лестнице – значит, поднимается к Шляпнику, отдать карту.  Я следую наверх без оглядки. Захожу в комнату, прикрываю за собой дверь и сразу замечаю его кофту. Скомканная на кровати, как напоминание о том, что он здесь был. Я уже успела забыть, а теперь снова помню. Нахмуриваюсь. Сначала хочу проигнорировать, но взгляд все равно цепляется за нее – белая, простая, до смешного обычная. Подхожу ближе, смотрю на нее сверху вниз, будто эта вещь способна ответить. Молчит, конечно. Я резко выдыхаю через нос.  Этой кофте здесь не место. Беру ее в руки. Ткань неприятно мягкая. Не думай, просто отнеси. Разворачиваюсь, выхожу из комнаты. Шаги четкие, без пауз, каждое движение – вызов. Дохожу до его двери и замираю.  Может, просто выкинуть? Она ему наверняка не нужна.  Сжимаю ткань чуть сильнее. Отдать и закрыть эту мелкую сцену, или бросить куда-нибудь в коридоре – пусть сам ищет. Эта кофта не стоит даже усилий, которые я сейчас трачу на раздумья. Из-за двери лениво раздается:  – Ты слишком громко думаешь.  Злостно выдыхаю. Конечно. Умник как всегда. Открываю дверь без стука и захожу внутрь. Чишия лежит на кровати, как будто весь день только этим и занимался. Поднимает на меня взгляд и тут же скользит по мне глазами, ни капли не скрываясь. Уголки губ поднимаются в знакомой, раздражающей усмешке. Затем медленно садится, словно у него целая вечность на этот жест.  – Забери это. – коротко бросаю.  Он хмыкает, подходит ближе – между нами остается пару шагов, и они громче, чем любое слово.  – Что, нашла чем укрыться ночью? – говорит с привычным, почти безразличным интересом.  Закатываю глаза, будто это поможет удержать раздражение внутри, подхожу к кровати и просто кладу кофту на край. Чишия только смотрит, склонив голову чуть вбок, словно изучает одну из его вечных головоломок. Тишина между нами становится густой, будто воздух насыщен разрядом, как перед грозой.  – Могла бы оставить ее себе. – лениво тянет он, делая шаг ближе.  – Слишком много чести для тебя. – четко выговариваю. Чишия снова делает шаг. Я неосознанно отступаю, просто чтобы сохранить хотя бы иллюзию дистанции. Но она, кажется, ему не интересна.  – Ты забавно пытаешься скрыть то, что я и так вижу. – голос все такой же спокойный, но шаги - уверенные.  – Заткнись. – бросаю, – Думаешь, если пару раз прочитал мои мысли, то уже все понимаешь? Я тебе не головоломка. И все, что ты там видишь - это то, что сам хочешь видеть.  Он улыбается, с ленцой – будто мои слова его только веселят. Приближается, а я снова отступаю. До тех пор, пока не врезаюсь спиной в холодную стену. Останавливаюсь. Пальцы автоматически сжимаются в кулаки. Он выше. Ближе. Слишком близко. Я слышу, как Чишия дышит, и меня это напрягает.  – Я вижу достаточно, чтобы понять, что это не ненависть. – говорит чуть тише, с нажимом.  – Я тебя ненавижу. – злостно выдыхаю я.  – Конечно. – усмехается он, передразнивая, – Именно поэтому ты здесь. Внутри что-то взрывается. Я не показываю, но бешенство рождается мгновенно – от его спокойствия, от понимания, от того, что он как будто чувствует все, что я хочу спрятать. Чишия медленно поднимает руку и осторожно, почти по-неправильному нежно, заправляет прядь волос мне за ухо.  Это – последняя капля.  Я резко отвожу лицо, ощущая, как сердце бьется в горле. Хочу, чтобы мне стало больно, чтобы я почувствовала что угодно, кроме этой невыносимой мягкости. Не от него. Не сейчас. Никогда. Так быть не должно.  Ударь меня. Посильнее.  Я внушаю это резко, с тем же жаром, с которым горит кожа. Внутри все переворачивается – не от страха, не от боли. От чего-то другого. Невыносимо мягкого. Невыносимо живого. А мне это не нужно. Тяжело дышу, сжимаю кулаки до онемения. Жду. Жду удара. Жду привычной реакции. Но Чишия только выгибает бровь, смотрит в глаза – прямо, без бегства, без маски.  – Не стану. – говорит спокойно, без насмешки, и это бесит больше, чем отказ.  – Ударь. – выплевываю, будто беру его на понт, – Ты же хотел тогда, чтобы меня били. Ты же наслаждался этим.  – Я не наслаждался. – все так же спокойно, словно правда для него важнее моего бешенства.  – А сейчас насладись. – резко, яростно, будто вырываю из себя этот гнев.  Смотрю в упор, злюсь на каждую его выдохнутую тишину, на каждую паузу, на всю его невозможную невозмутимость.  – Это не принесет мне наслаждение. – отвечает тихо, но твердо.  Словно уже решил, и я ничем не могу на это повлиять. Я выдыхаю, почти срываясь, чувствую, как подступающая ярость и старая, застывшая ненависть снова пытаются вырваться наружу. Грудная клетка сжимается, воздух режет.  Ударь. Меня.  Он делает шаг ближе, упирается ладонью в стену – в каких-то сантиметрах от моего лица. Я чувствую, как напрягается его рука. Чишия не отводит взгляда. Его голос становится тише, почти шепот, и от этого все только хуже.  – Я не стану тебя бить.  Я злюсь еще больше. На него, на себя, на это чувство, которое расползается по телу, как яд, теплый и липкий. На то, что он стоит слишком близко и не делает ровным счетом ничего, чтобы я могла его за это ненавидеть.  В комнате начинает дергаться свет – тускло, неровно, будто лампа дышит в такт моему бешенству. Ярость захлестывает мгновенно: она не имеет формы, не имеет границ – только пульсирующее напряжение под кожей и желание хоть какой-то реакции.  Ударь. Меня.  Я посылаю это так, что сама чувствую, как внутри что-то надрывается. Так, словно это последний аргумент. Но Чишия лишь чуть прищуривается. Ни шагом, ни словом не отдаляется. Не меняется в лице. Просто пропускает внушение через себя, как воду через пальцы. А потом снова смотрит мне прямо в глаза – и в этом взгляде нет ни ненависти, ни страха, ни жалости. Просто… принятие.  Я выдыхаю громко, как после удара, который так и не случился. Пальцы дрожат, в груди все еще теплится злость, но она уже не целая – ее размывает другое. Теплое. Слишком… настоящее.  Он не бьет меня, не хочет сделать больно. Просто стоит рядом и не отступает. Медленно, словно переступаю что-то внутри, я облокачиваюсь о стену, ощущая, как уходит напряжение из плеч. Тело сдается первым, разум – почти сразу за ним. Я опускаю взгляд, потом снова поднимаю, и его лицо все еще рядом.  Тогда поцелуй меня.  Чишия смотрит мне в глаза слишком серьезно. Без привычной насмешки, без ленивой полуулыбки, за которой прячет все, что чувствует – если вообще хоть что-то чувствует. На этот раз – нет. На этот раз он решает что-то внутри себя. И я вижу это решение.  Он наклоняется, ни единого сомнения, просто берет – и прикасается к моим губам. Я прикрываю глаза, хмурюсь. Это… неправильно. Он не должен был меня слушать. Его губы слишком мягкие, слишком осторожные, как будто он меня жалеет, как будто мы не стоим в полумраке, обжигаемые напряжением, которое я больше не могу контролировать. Это должно было быть грубо. Должно было быть местью. Или хотя бы слабостью. Но это – что-то совсем другое.  А Чишия целует – увереннее, глубже, сильнее. И с каждым движением я ощущаю, как внутри все срывается с цепей. Как все принципы, стены и ненависть начинают трещать под напором этого дурацкого, теплого, яркого чего-то.  Я позволяю себе расслабиться. Пусть. Еще немного. Еще чуть-чуть. А потом – уже не могу оторваться. Прижимаюсь ближе, чувствуя, как тело само ищет этот контакт. Как руки сами находят его плечи. Впиваюсь в его губы – голодно, злостно, с жаждой, которую слишком долго подавляла. И как только это происходит – в животе вспыхивает нечто другое. Намного сильнее. Живое. Слишком живое. Это и есть те самые бабочки, в которые я никогда не верила. И вот же ирония – теперь они рвутся наружу.  Чишия не отстраняется. Наоборот. Его ладонь ложится мне на талию, и он сжимает меня крепче, будто намерен удержать от падения в этот бездонный провал. А другой рукой зарывается в мои волосы, легко, почти с лаской, которой быть не должно. И усмехается сквозь поцелуй, словно все это знал.  Я резко отстраняюсь, словно очнулась. Воздуха не хватает – грудная клетка поднимается быстро и тяжело, а губы горят, будто он оставил на них ожог.  – Хочешь сказать, что смог противостоять сильному внушению, а это на тебя сработало?  Я смотрю прямо ему в глаза, холодно, насмешливо, но голос все равно срывается, словно меня раскусили раньше, чем я сама поняла, что внутри. Чишия не сразу отвечает, прищуривается. Взгляд лениво-пристальный, бровь чуть приподнимается, и я почти слышу, как в его голове вращается шестеренка выбора слов. Он тоже дышит тяжело – грудь заметно вздымается под футболкой. Не такой уж он и непроницаемый, как любит казаться.  – Это было по моей воле. – хрипло говорит он, будто с усилием.  Я опускаю взгляд, глядя куда-то в окно, и ненавижу себя за мысли, которые тут же прорастают в голове. Слишком быстро, так, что я не могу их остановить, даже зная, что он услышит.  Почему он это сделал? Что пытается доказать? И почему мне чертовски понравилось?  А вот последнее было лишним. Нельзя было об этом думать. Тепло его ладони ощущается на талии. От воспоминания бросает в дрожь. Дурацкая дрожь меня выдает. Но почему-то конкретно сейчас – плевать уже на это. Я поднимаю взгляд.  Поцелуй. Сильнее.  Чишия усмехается. Его ладонь мягко скользит по моим волосам, задевая кожу на затылке, и я чувствую, как по позвоночнику проходит какой-то опасный, сладкий ток.  – Меня не нужно принуждать. – тихо говорит, с этой своей вечной насмешкой, – Достаточно просто попросить.  Черт. Черт. Черт. Я ощущаю, как пульс грохочет в ушах, как в груди поднимается все то, что я столько времени душила. За что он так?  – Поцелуй меня. Сильнее. – говорю на одном дыхании, глядя в упор.  Чишия не раздумывает ни секунды, наклоняется и снова впивается в мои губы, но на этот раз совсем не нежно – резко, с желанием, будто давно знал, чем это закончится. Прижимает меня к стене так, что спина отзывается глухим ударом, но мне плевать. Я только сильнее сжимаю пальцы в его футболке, отвечая с той же яростью, чтобы разорвать это напряжение на части, уничтожить его вместе с собой.  Почему-то теперь мне это нравится. Нравится быть в центре этого жара. Чишия сильнее прижимает меня к себе, так, что между нами не остается ни миллиметра. Его пальцы скользят по моей талии, по спине, будто выучивают мое тело наизусть. Ловко и с уверенностью, как будто делает то, что хотел всегда. Я слышу, как он выдыхает в этот поцелуй, почти срываясь.  А потом – Чишия прикусывает мою нижнюю губу. Не сдерживаясь, не из вежливости. Остро. До боли. Я чувствую, как во рту тут же расплывается металлический вкус крови – теплый, возбуждающий. Не понимаю, что вкуснее – он или это. Но все горит. Все внутри. Я, он, этот чертов поцелуй.  Я цепляюсь за него, ощущая только ярость, страсть и желание выжечь все дотла. Чишия отрывается всего на секунду – губы покрасневшие, дыхание сорвано, глаза прищурены и темнеют от напряжения. И снова накрывает меня, но теперь – медленно, с напором, будто собирается сломать меня изнутри. Одна рука скользит по бедру, поднимается выше, оставляя за собой жар, а вторая все еще держит мои волосы, контролируя, направляя.  Я сжимаю его плечи, ногтями – как предупреждение. Как будто пытаюсь удержать равновесие, которого у меня больше нет. Мысли путаются, сердце бьется где-то в животе. Я все еще злюсь. Я не должна этого хотеть. Я тебя ненавижу.  – Не ври. – отвечает Чишия сквозь поцелуй, даже не отстраняясь, и я чувствую, как он улыбается. Я не отвечаю, только стону в этот поцелуй – от злости, от желания, от того, как это унизительно нравится.