9. Месть.

Мы с Чишией стоим рядом, как два наблюдателя, которым чужда истерика. Его локоть почти касается меня, но я не отстраняюсь – странно, как после недавнего хаоса именно он здесь ощущается самым уравновешенным. В комнате гул, шепот, напряжение выжимает воздух, но мы просто смотрим на тело Шляпника. Как на поражение, которое предсказали заранее. Поражение Пляжа.  Кудзурю прочищает горло. Говорит спокойно, юридически, как всегда:  – Согласно иерархии, лидерский пост должен перейти ко мне. У меня второй номер. Это зафиксировано в протоколе Пляжа.  Никто не успевает ни согласиться, ни возразить – потому что в следующую секунду Нираги делает шаг вперед и начинает возникать, говоря о том, что пост должен перейти к Агуни. Кто бы сомневался. Они с Последним Боссом угрожают всем, заставляя проголосовать за нового лидера. И я не спорю, просто поднимаю руку. Разницы никакой нет. Все равно этого места скоро не будет.  – Я за. – говорю четко.  Именно с таким тоном, когда возражать сразу становится не выгодно. Остальные колеблются. Несколько минут – и все. Один за другим поднимают руки. Без радости, без веры. Просто чтобы выжить.  Агуни даже не благодарит. Смотрит на каждого по-очереди, как будто уже просчитывает, кто за ним пойдет, а кто под ним и останется. Дальше начинают обсуждать, что нельзя сеять панику и лучше умолчать о смерти Шляпника. В общем, скука смертная.  По правилам – все карты переходят Агуни, так что мы все усаживаемся за стол, чтобы подписать договор. Агуни достает какой-то конверт, потом вскрывает его, достает лист. Я не вижу, что на нем, но замечаю: Агуни удивляется на секунду. Интересно. Затем ставит печать на договоре.  Чишия сидит рядом. Не дышит почти. Смотрит на Агуни, словно вырезает из его движений формулу. Наблюдает. Считает. Он всегда считает. Я чувствую это даже не глядя на него.  Затем все начинают подписывать договор, и когда лист переходит ко мне, я замечаю, насколько печать странная: 8022. Просто цифры. Нет, это явно не просто цифры. Ставлю подпись. Почерк ровный. Затем бросаю взгляд на Чишию, передавая ему лист. Он тоже подписывает, и тоже замечает печать. Хорошо.  Спустя несколько минут шум рассасывается – словно буря прошла и оставила после себя затхлый воздух. Один за другим, руководители выходят из кабинета. У кого-то взгляд в пол, у кого – настороженный, круговой. Пахнет чем-то несвежим. Не смертью – политикой. И это даже хуже.  Мы с Чишией выходим последними. Я иду вперед, он – чуть сзади, но в такт. За углом становится тише, и в следующую секунду он ловит меня за руку. Без слов. Просто хватает и тянет. Я не сопротивляюсь – я знаю, зачем. Он затягивает меня в свою комнату, захлопывает за собой дверь. Без усилий, но четко. Я скрещиваю руки.  – Ты тоже заметил? – хмуро спрашиваю.  – Это пароль. – кивает, даже не раздумывая, – От сейфа, где прячут карты.  Я тоже киваю. Это звучит слишком логично, чтобы быть ошибкой. Он не теряет времени – достает из кармана блокнот, ручку, начинает что-то накидывать. Числа, порядок. Я подхожу ближе, смотрю через плечо, не мешая.  – Какой у нас план? – спрашиваю.  – Нужно действовать быстро. – спокойно отвечает, – Скоро Агуни объявит себя лидером перед всеми. Вот тогда - наш выход.  – Получается, все соберутся в фойе. – прищуриваюсь, – Это отличный шанс отомстить. Чишия вскидывает брови, чуть усмехается – медленно, будто даже лениво. Конечно, он не удивлен. Он знал, что я это скажу. Он знал, что я этого хочу. Он просто ждал, когда я вслух оформлю намерение.  – Уверена, что готова? – произносит спокойно, без нажима, но взгляд - острый, внимательный.  Проверяет меня. Я ухмыляюсь, чувствуя, как поднимается жар под кожей – не гнев, не злость, нет, это азарт. Это предвкушение. Это ощущение, что я стою на краю чего-то большого – и вот-вот прыгну.  – Я слишком долго этого ждала. – медленно отвечаю, – Конечно, я готова.  Светловолосый чуть кивает, словно этого и ждал. Переводит взгляд обратно на блокнот, делает пометку, потом небрежно говорит:  – Нужно отвлечь боевиков. Найти ложный сейф. Арису должен справиться.  Я делаю шаг к нему, сжимаю руки в кулаки, потому что меня начинает раздражать его одержимость подставить Арису.  – Я же сказала: его нельзя трогать. – злостно бросаю, – Как я удержу всех в фойе без Арису? Он усмехается шире. Спокойно, по-хищному. Поднимает голову, приближается. Его голос становится ниже, мягче, вкрадчивее – почти шепот:  – Я не буду сдерживать твой внутренний голос. На первое время этого хватит. Эти слова проходят сквозь меня электрическим током. Вот оно. Он принял. Больше никаких тормозов. Никаких «не стоит», «будет слишком», «подумай дважды». Я улыбаюсь, медленно, со вкусом. Киваю, потому что да. Вот теперь – сила.  – Мы предупредим Арису. – спокойно продолжает Чишия, – Если ты будешь занята в фойе, то не сможешь разобраться с боевиками. Потом достанем его.  Я опускаю взгляд в пол, раздумывая. Он прав. Слишком много сил уйдет на контроль. Я не успею сделать все сразу.  – Ладно. – бросаю, – Нужно его найти.  Чишия молча кивает, без торжества, будто все идет по его плану. Наверное, так и есть. Спустя несколько минут я спускаюсь на первый этаж, вглубь. Пока что – там достаточно тихо. Никакой суеты, никакого Агуни. Арису находится возле кухни, в тени – как всегда, словно боится лишний раз попасться кому-то на глаза.  – Пошли. – резко говорю, – Быстро.  Он не задает вопросов, но по глазам видно – уже чувствует, что все не так. Через пару минут мы возвращаемся в комнату Чишии. Дверь за нами захлопывается, и Арису будто сжимается в плечах. Неуютно.  – Что происходит? – хмуро спрашивает, кидая взгляд на меня, потом на Чишию, – Что-то мне подсказывает, что мы не внушение сейчас будем обсуждать.  – Шляпник мертв. – тут же подхватывает Чишия, – Нам нужны карты. Ты поможешь.  Арису резко выпрямляется, словно получил удар током. Смотрит на нас в панике – сначала в одну сторону, потом в другую, затем делает осторожный шаг назад, будто его кто-то незримо толкает.  – Подождите… – начинает, – Вы хотите…  – Нам придется сдать тебя боевикам. – резко перебиваю.  – Что?! – он отшатывается еще на шаг.  – Ненадолго. – поясняю с нажимом, – Ты усилитель моего внушения. Мы все равно тебя освободим. Но нам нужно отвлечь их и найти настоящий сейф.  Арису смотрит на меня, как будто впервые в жизни не уверен, друг ли я ему. И правильно. Здесь все условно. Он медлит. Слишком долго. Я сдерживаю раздражение.  – Что вы вообще задумали? – тихо спрашивает. – Сегодня будет резня. – медленно усмехаюсь.  Чишия выпрямляется, голос у него становится сухим и обточенным, будто читает инструкцию с коробки. Он посвящает Арису в свой план по краже карт, говорит свои предположения о нахождении ложного сейфа, а затем передает рацию.  Арису слушает внимательно, кивает, но лицо у него становится все мрачнее. Ему это не нравится. Ну конечно. Я бы на его месте тоже морщилась. Затем он забирает рацию.  – Будь наготове. – говорит Чишия, – Никому ни слова.  – На этом все. – коротко бросаю, кивая.  Он, к счастью, не задает больше вопросов. Просто уходит, закрывая за собой дверь. Я поворачиваюсь к Чишии, выпрямляя плечи. – Мне нужно потренировать внушение. – говорю, – Стой здесь. Я отойду на расстояние. Будешь говорить, насколько силен импульс.  Он кивает спокойно, словно это просьба на уровне «подай соль». Складывает руки на груди, прислоняется к стене, чуть склоняя голову набок – наблюдает за мной так, будто я интересный эксперимент, который вот-вот сорвется с цепи.  Я отхожу в угол комнаты. Почти до стены. Закрываю глаза. Сосредотачиваюсь. Воздух меняется – густеет. Вбираю силу, внушаю коротко, мысленно, словно стреляю словом в цель.  Замри.  – Слабо. – отзывается Чишия, – Ты немного раздражена, но гнева нет. Разозлись.  Разозлись. Словно он задал кнопку. Я снова прикрываю глаза, но теперь не концентрируюсь, а копаюсь – в себе. В гниющий корнях. Подвал? Уже не работает. Я слишком много раз туда возвращалась, как в заезженную пленку. Там все затерто.  Но вот другое. Белое. Психбольница. Ровные стены, люминесцентный свет, холод до костей, стерильность и вонь. Голоса. Металл дверей. И он. Главный психотерапевт. С его гладкой речью и руками, которые касались не ради помощи.  Грудь сжимается от отвращения, в голове – звенящая тишина, которую прорывает резкий всплеск ярости. Глаза распахиваются.  Смерть.  Чишия вздрагивает – это еле заметно, но я вижу. Он молчит пару секунд, будто оценивает. Потом кивает, чуть медленнее обычного.  – Да, это было сильно. – выдыхает, на лице появляется то самое выражение, когда он доволен и не скрывает этого, – Помни про шар. Он тебе сегодня пригодится.  Я откидываю голову назад, словно возвращаюсь в тело. Уголки губ дрожат от напряжения – хочется снова сорваться, но я держу себя. Пока что. Медленно выдыхаю, чувствуя, как тепло шара пульсирует внутри. Важно не перебрать. Слишком сильные импульсы могут истощить меня еще до начала мести. Сдержанность – ключ. Я еще пару раз пробую внушение: «Сядь», «Обернись», «Замолчи» – и каждый раз Чишия кивает, оценивает, почти как тренер, у которого есть замечание.  Затем мы с ним договариваемся пойти раздельно. Он отмечает, что мне лучше оставаться среди толпы, держаться центра – «в эпицентре хаоса будет легче исчезнуть». Явно рад перспективе. Почти сияет. Я киваю и выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь. Но не успеваю сделать шаг по коридору – чей-то голос мягко, но отчетливо меня окликает:  – Рин.  Я оборачиваюсь, уже зная, кто это. Мира неспешно поднимается по лестнице, будто плывет. Как всегда. Вечная, словно сама часть этого места. Я не ухожу, просто жду, пока она подойдет ближе. Мира не делает резких движений, не привлекает внимание. Только я и она. Странное чувство – словно я должна была ее здесь встретить.  – Сегодня тебе стоит быть особенно осторожной. – тихо говорит она, – Лучше спрячься до вечера.  Я хмурюсь, складываю руки на груди. Это уже не просто забота или дежурное предупреждение. Это вложено. Значимо. Глубже, чем кажется. Я чувствую это под кожей.  – Скажешь, почему? – резко спрашиваю, – Или снова будешь общаться загадками?  Она улыбается – мягко, как будто я задала ей детский вопрос. Несколько секунд молчит, опуская взгляд, словно раздумывает, стоит ли говорить вслух.  – Сегодня ночью на Пляже появится Десятка червей. – наконец говорит она, – Ты же понимаешь, чем это закончится. А тебе не стоит рисковать собой. Ты ведь очень важная фигура.  Слово «фигура» пронзает меня сильнее, чем если бы она просто крикнула «ты особенная». Оно холодное, точное, настоящее. И правильное. Видимо, Мира слишком много знает. Я ухмыляюсь, чуть склоняя голову набок.  – Игру запускаешь ты? – почти шепчу, – Ты ведь тоже важная фигура, если я правильно понимаю.  – Ты наконец-то начала догадываться. – отвечает она, снова чуть улыбаясь, – Хорошо. Ты близка к правде.  Я поднимаю бровь. Пазл сходится. Слишком много совпадений. И тогда, вспоминая внимательный, прицельный взгляд, который Кудзурю бросал мне в кабинете Шляпника – точно такой же, как у Миры – я спрашиваю:  – Кудзурю тоже не простой, так ведь?  Мира чуть улыбается, смотрит прямо в глаза – внимательно, спокойно, почти по-доброму.  – А ты наблюдательная.  Я молчу, не комментирую, просто фиксирую, записываю это внутри. Мира. Кудзурю. Они выше всей этой суеты. Фигуры. Значит, их трогать нельзя. – Значит, он тоже фигура. – медленно произношу, – Хорошо.  – Помни про игру. – чуть кивает Мира, – И не рискуй собой.  После этого она просто уходит – легко, молча, будто не сказала ничего важного. А я, осознав всю значимость слов Миры, чувствую, как сила уже шевелится под кожей. В груди нарастает привычное напряжение – не тревога, нет, скорее концентрация на цели. Поэтому я поворачиваюсь и, не стуча, захожу обратно в комнату Чишии. Он сидит в кресле, нога на ногу, блокнот в руках, как всегда – невозмутим. Выжидает. Но когда я захожу, он сразу поднимает на меня взгляд – внимательный, острый. Не спрашивает, что случилось. Ему достаточно моего лица.  – Планы поменялись. – сухо бросаю.  Я говорю быстро, без эмоций: про Миру, про ее предупреждение, про игру. Чишия слушает молча, кивает, как будто и сам уже знал. Как будто все это давно уже записано в его проклятом блокноте.  – Как Мира может организовать игру на Пляже? – спрашиваю холодно, скорее для подтверждения, чем любопытства.  – Для этого нужно пробраться в подвал и переключить электропитание с генераторов на основной источник отеля. Делов-то.  Типично. Для него все – «делов-то». Я сжимаю зубы, но не спорю. Мы оба знаем: теперь все встает на свои места. Десятка червей будет проходить здесь, на Пляже. А мы воспользуемся этим. Месть случится во время игры.  Но прежде чем уйти, я резко вспоминаю кое-что важное.  – Твой пистолет. – говорю, глядя в глаза, – Он в той машине. Я права?  – Я давно забрал его оттуда. – хмыкает он.  – И где он?  – В надежном месте. – бросает спокойно, почти лениво.  – Не доверяешь мне? – усмехаюсь, выгибая бровь.  Чишия пожимает плечами, улыбаясь, смотрит на меня, как будто проверяет: а что ты сделаешь? Я вскидываю брови и, не сдерживая порыва, беру подушку с кровати и швыряю в него. Прямо в грудь.  Он ловит без усилий, тут же откидывает обратно. Подушка ударяет мне в бок, и я смеюсь тихо, коротко – почти удивленно, будто не ожидала от себя этого звука.  – Что, поиграться решил, Чишия Шунтаро?  Он делает шаг ближе, взгляд лукавый, почти хищный. Конечно, ему нравится.  – Ты давно уже играешь, Нацумэ Рин.  Я отступаю – спокойно, не торопясь, будто просто вымеряю дистанцию. Не сейчас. Глаза не отрываю, голос у меня ровный, с легким нажимом в каждом слове:  – Поиграем ночью. – делаю паузу, – Надеюсь, ты умеешь метко стрелять.  Чишия прищуривается, в уголке рта появляется та самая усмешка – чуть лениво, чуть хищно, и, конечно, он сразу слышит в моих словах больше, чем произнесено вслух.  – Договорились. – отвечает он, и в этом слове - и азарт, и предвкушение.  Мы одновременно слышим гул шагов за дверью. Кто-то бежит, кто-то волочит ноги – толпа собирается. Коридоры начинают дышать тяжелее. Шум надвигается, как пыльная волна. Чишия хмыкает, ни капли волнения, достает рацию из кармана и, нажав кнопку, спокойно говорит:  – Арису, ты готов? Держись ближе к кабинету Шляпника.  Его голос ровный, почти скучающий, как будто он напоминает кому-то выкинуть мусор, а не участвовать в краже, от которой зависит их жизнь.  – Понял. – раздается с той стороны голос Арису. Чишия бросает на меня взгляд – оценивающий, короткий, как импульс, точно просчитывая, как долго я еще выдержу без действия.  – Пойду осуществлять план. – говорит он, словно между делом, – Найду тебя ближе к вечеру, и мы достанем Арису.  Я молча киваю. Нам не нужно подтверждение, не нужны заверения. У нас есть цель – и взаимное равнодушное уважение к точности. Этого хватает.  Мы вместе выходим из его комнаты, Чишия сворачивает направо, вниз, туда, где суета, движение, бессмысленные лица. Я же – налево, в свою. Без малейшего желания смотреть, как Агуни строит из себя мессию.  Идти на эту речь? Скука смертная. Пусть все эти пустоголовые жаждут шоу, скулят за утратами и верят в новый порядок. Мне хочется тишины. Спокойной, глухой тишины перед бурей.  В своей комнате я сразу направляюсь к кровати, поднимаю подушку и достаю свою карту. Она немного теплая от прикосновений – чужих, моих, теперь снова только моих. Засовываю ее в карман шорт, как оружие, как напоминание.  Чишия и Арису уже в деле – я это чувствую даже без рации. Арису привлечет внимание. Спровоцирует. Даст Чишии то, что ему нужно. Настоящий сейф, настоящий доступ. Все ради того, чтобы карты оказались в нужных руках. Потому что Пляж скоро сгорит, а карты останутся. Они всегда остаются.  Оставшееся до вечера время я не трачу на размышления или сомнения – в этом нет смысла. В голове уже разыгрывается предстоящая сцена: мясо, вспышки крика, мольбы, страх, кровь. Но больше всего меня волнует то, что будет после.  Когда все завершится, когда трупы остынут, когда последние шаги стихнут в коридоре – вот тогда наступит тишина. Безупречная, выверенная, как шелест лезвия. Такая тишина – настоящий дар. И я готова за него убивать.  В дверь стучат – не резко, неторопливо, почти лениво, но мне и этого хватает. Я уже знаю, кто там. Открываю. В коридоре, конечно, Чишия. Он выглядит как обычно – спокойно, без единой эмоции, но я уже научилась читать в этих полутонах.  – Я забрал карты. Куина помогла. – говорит, словно идет речь о чем-то тривиальном, как чашка кофе, – Арису схватили. Освободим его до начала игры.  Я молча киваю и выхожу за ним, не спрашивая подробностей. Он ведет, я иду следом – шаг в шаг. Коридоры пусты, еще не гремят криками, но в воздухе уже слышен предвкушаемый надлом. Мы поворачиваем за угол, еще один – и останавливаемся. За одной из дверей – глухое, настойчивое мычание. Не стон, не крик – отчаянный, рванный звук. Чишия кивает, толкает дверь.  Внутри – все просто, как в дешевом спектакле: пара боевиков, ссутулившиеся, настороженные, и Арису, связанный по рукам и ногам, прочно привязанный к стулу. Скотч обмотан и вокруг рта, и глаз, как будто его собирались не только запереть, но и лишить способности видеть то, что не должен.  Я выгибаю бровь. Вся сцена выглядит до смешного театральной. Боевики оборачиваются, один из них приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но я опережаю их, даже не пошевелившись.  Замрите. Забудьте, что Арису поймали.  Хватает доли секунды, чтобы их глаза потускнели, движения остановились, тела обмякли в стоячем ступоре. Превосходно. Вот оно – влияние. Рядом с усилителем.  Чишия без суеты развязывает Арису, аккуратно, точно. Когда скотч срывается с его лица, тот тяжело откашливается, срывая голосом остатки унижения.  – Больше никогда не буду участвовать в ваших планах. – сипит он, не глядя ни на одного из нас.  Я ухмыляюсь, лениво, чуть склонив голову вбок, киваю – просто чтобы не перебивать.  – Теперь ты будешь просто держаться рядом со мной. – отвечаю, и это уже не предложение, а команда. И в этот момент по всему отелю раздается голос. Гладкий, безликий, словно рекламный ролик в аду:  – От лица Морского рая Токио, мы благодарим вас за пребывание в нашем отеле. Мгновение – и воздух дрожит. Арису замирает, его глаза округляются, дыхание прерывается. Он понимает. Чишия поворачивается ко мне, взгляд изучающий, прищуренный. Я улыбаюсь шире, потому что дождалась этого момента, и довольно говорю:  – Игра началась.  В коридоре сразу оживает гул – шаги, десятки, сотни шагов. Люди бегут, идут, топчут пол, как будто звук сам по себе может спастись от надвигающего. Секунда – и голос, бесплотный, холодный, нейтральный, как ухмылка мертвеца:  – В качестве нашей благодарности, мы с радостью проведем игру для всех наших гостей. Сложность: Десятка червей. Я не удивляюсь. Конечно, Десятка червей. Мира умеет расставлять приоритеты: боль, эмоции, предательство, ломка. Это не про скорость. Это про людей.  Мы выходим из комнаты. Боевой дуэт и наш связанный герой, которого теперь приходится слегка подталкивать. Два боевика остаются внутри, все еще стоя, как куклы с севшими батарейками. Когда дверь захлопывается, в голове – звенящая ясность.  – Сейчас мы начнем обьяснять правила игры. Всем игрокам нужно собраться в фойе.  Зов, от которого невозможно отказаться. Я иду первой, Чишия – чуть сбоку, как тень. Арису позади, но достаточно близко, чтобы слышать его страх.  – Откуда тут игра? Что вы вдвоем задумали? – говорит он, срываясь, почти обвиняя, но голос звучит глупо - слишком живой для мертвой тишины.  Я не отвечаю, только усмехаюсь, не оборачиваясь. Пусть сам додумает. Это ведь и есть его стиль – додумывать. Толпа собирается в фойе, раздутая, как пиявка на крови. Люди движутся, как стадо, безвольное и бесформенное. Паника уже началась – и это красиво.  Телефоны на стойке – аккуратно разложенные, блестящие, как приманка. Я встаю в очередь, не торопясь. Чишия рядом, смотрит на экран, как будто заранее знает, что там будет. Арису молчит, но я ощущаю, как он весь напряжен, словно пытается выстроить себе логическую лестницу безумия.  Регистрируюсь. Нажимаю на экран. За мной – Чишия, потом Арису. Остальные игроки – быстро, сбивчиво, кто-то дрожащими пальцами, кто-то, наоборот, с показной бравадой.  Толпа вдруг сжимается, как будто изнутри ее кто-то ударил током. Люди начинают отступать, приглушенные возгласы: кто-то матерится, кто-то делает шаг назад и давит чью-то ногу. Плотная масса расступается – и перед нами открывается сцена, достойная хорошего пролога к бойне.  На полу, среди отблесков люстр, лежит девушка. Купальник яркий, как издевка. В груди – нож. Глубоко. Прямо в сердце, без права на ошибку. Кровь все еще сочится тонкой, вымеренной струйкой, словно даже сама смерть здесь должна быть эстетичной. Где-то сбоку резко и тонко взвизгивают:  – Момока! – орет одна из девушек, бросаясь вперед, но ее хватают за плечи.  Я хмыкаю. Минус один – уже неплохо. Значит, кто-то спешил. Или просто не выдержал ожидания. Игра будет интересной. Я почти улыбаюсь. Голос системы снова оживает, будто ничего не случилось:

Игра: Охота на ведьму. 

 

Сложность: Десятка червей. 

 

Правила: Злая ведьма, убившая эту девушку, прячется среди вас. Ведьмой могут быть не только девушки. Вам нужно найти ведьму и сжечь на священном костре. 

 

Отведенное время: Два часа. 

Отлично. Я убью всех до единого.  Толпа начинает дрожать. Крики, обвинения. Кто-то орет: «Это ты, ты же ее подруга!», кто-то тычет пальцем в воздух, не зная, куда вообще тыкать. Один парень, кажется, готов исповедаться просто от давления чужих голосов. Прямо сейчас.  Я стою, не двигаясь. Внутри – тишина. Сравниваю это с лаем умирающей собаки за забором: громко, без толку, бессмысленно. Чишия бросает в мою сторону быстрый взгляд, уголком глаза. Вопрос без слов: когда?  Я чуть качаю головой. Нет. Пока нет. Руководства еще нет. Шоу должно начаться с выхода главных актеров. Шум усиливается. Паника жирная, липкая, как кровь на ладонях. Кто-то бьется в истерике, кто-то просто замер, будто надеется, что его не заметят, если он не двинется.  И тогда – в зал заходят они. Агуни. Нираги. Боевики. Полный состав: угроза, хаос и грубая сила в одной обертке. Кто-то из толпы вскрикивает. Кто-то судорожно сглатывает. Кто-то просто отступает, словно подчиняясь автоматически.  Я смотрю на них и одобрительно киваю – не им, себе. Теперь начнется веселье. Агуни начинает говорить жестко, без эмоций – выдает инструкции так, словно зачитывает рецепт казни. Если ведьма не сдастся – все умрут. Каждого. До последнего. И я вижу, как лица в зале превращаются в маски: кто-то в ужасе, кто-то в оцепенении, кто-то в жалкой попытке спрятаться за других.  Нираги, как всегда, более театральный. Он смакует каждое слово, как будто обещает не смерть, а праздник боли. Боевики выстраиваются полукругом, напоминая капкан, который вот-вот захлопнется.  Я хмыкаю. Что-то среднее между раздражением и скукой. Плевать, кого они там найдут. Ведьма, убийца – мне не нужны ответы. Мне нужна тишина.  Разве ты хочешь отдать им контроль? Пора начинать.  Голос шепчет, теплеет, набухает в черепе, скользит под кожей, как яд с терпким послевкусием. Я бросаю взгляд вбок. Арису – рядом. Молчит. Но я чувствую, как он усиливает меня просто своим присутствием. Как будто я – антенна, а он – генератор. И я знаю, что этого хватит.  Медленно поворачиваю голову, фокусируя взгляд на одном из боевиков – высокий, сжатые челюсти, пальцы крепко обхватывают автомат. Он замечает мой взгляд. Думает, я просто смотрю. Ошибается. Нет, я приказываю.  Убей одного из своих.  Слова не звучат – они прорастают в нем. Как паразит. Как баг в системе. Он моргает, резко замирает, и затем, без малейшего колебания, поднимает оружие.  Выстрел. Пули разрывают грудь другого боевика – того, кто стоял ближе всех. Кровь, плоть, распахнутая грудная клетка. Брызги летят в лицо ближайшим игрокам. Один из них падает на колени. Девушка вскрикивает, отшатываясь. Кто-то блюет прямо под себя.  Боевик, тот самый, что выстрелил, приходит в себя – глаза расширяются до безумия. Он не понимает. Он и не должен. Его губы беззвучно шепчут что-то вроде: «что… я…», но слишком поздно. Агуни и Нираги оборачиваются. Нираги первый хмурится, лицо меняется, вспыхивает, и он, как собака, срывается на крик:  – Ты что творишь, ублюдок?!  И все. Вот он – треск. Хруст трещины, по которой начнет расходиться весь зал. Механизм запущен. Я слышу, как кто-то начинает читать молитву. Будто им это поможет. Забавно. Паника – как волна, набегающая с хрустом костей.  Сбоку Чишия бросает на меня взгляд. Почти мимолетный, уголки его губ поднимается в ухмылке. Он понял. Теперь игра действительно началась.  Боевики – как оголенные провода в луже: все вокруг начинает искрить и трещать. Один теряет контроль и уже стреляет в девушку, бежавшую мимо. Другой просто палит по толпе – наотмашь, в никуда, в плоть. Кровь летит на стены, на лица, на зеркальные панели, размазывается по полу, как масло.  Толпа захлебывается в истерике. Орущие рты, дергающиеся руки, чьи-то тела под ногами. Люди падают, сбивают друг друга, хрипят. Некоторые в панике хватаются за стены, как будто они дадут опору. Смешно.  – Ты не предупреждала, что будешь убивать людей. – произносит Арису, и в его голосе что-то колеблющиеся, – Я не хочу в этом участвовать.  Я медленно поворачиваюсь к нему, как если бы он только что сказал что-то особенно глупое. Бровь приподнимается, на губах едва-едва усмешка – слишком усталая для иронии, слишком ядовитая для жалости.  – Будешь. – говорю тихо, ровно, и он чувствует, что в этом слове уже нет выбора, – Если не хочешь, чтобы я внушила боевикам снова тебя схватить. В этот раз я не скажу, чтобы отпустили.  Он отводит взгляд. Конечно, отводит. Потому что знает – я не блефую. Толпа срывается с места, как стадо, как крысы с тонущего корабля. Кто-то почти сбивает меня с ног – я отклоняюсь, как ветер сквозь пролом, не касаясь, не теряя равновесия. Вокруг – вопли, грохот выстрелов, разлетающаяся мебель.  Убей их всех. Давай. Чего ты ждешь?  Нет, не здесь. Слишком тесно, слишком много пыли и дешевых эмоций. Я киваю Чишии. Он отзывается движением головы – все понимает без слов. И мы втроем поднимаемся по лестнице, что ведет к балкону над фойе. Шаги, автоматные очереди где-то ниже, мимо нас проносятся боевики – их лица вспыхивают на мгновение, как кадр с пленки, прежде чем исчезнуть в дымке чужих криков.  Наверху – прохладнее, просторнее. Я выхожу вперед, смотрю вниз, на зал: там всего несколько боевиков, напряженных, с оружием наготове, и группа игроков, загнанных в угол. Они дрожат. Они обречены.  Убить. Друг друга.  Внушение расползается, как яд, впитывается в затылки и грудные клетки. И в следующее мгновение – боевики резко поворачиваются друг к другу. Первый выстрел – в упор, второй – в спину, третий – вслепую, в лицо.  Они стреляют, словно всю жизнь ждали этого. Их тела падают одновременно, оружие издает последний глухой гул о пол. Один из игроков округляет глаза и срывается прочь, цепляясь за поручни, за стены, за жизнь.  Я стою наверху, наблюдая. Спокойно. Без удовольствия. Без отвращения. Просто – наблюдаю, как все рушится. Именно так, как должно было.  Спасаешь их? Они бы с радостью смотрели, как ты корчишься на полу. Ты недостаточно жестока. Убери. Сострадание.  Я выдыхаю – коротко, как перед погружением в холодную воду – и вместе с Чишией и Арису выхожу на этаж. Под ногами гулко отдаются крики, где-то внизу продолжает литься кровь. Люди бегут, бросают друг друга, валятся по ступеням. За ними – волна. Боевики. Пятеро. Автоматы сжаты в руках, лица перекошены звериной яростью, такой, какую не прячут и не стесняются.  Они стреляют в воздух, в стены, в спины, во что угодно – лишь бы почувствовать отдачу, власть, силу. Один из игроков вылетает из-за угла, захлебываясь в панике, и в тот самый момент толкает Арису. Он падает вперед – почти в замедлении, будто сам воздух тянет его вниз – и пуля, одна из них, вырывается из автомата и вонзается в его тело. Я не вижу, куда именно. Но я вижу, как он летит на пол. Без звука. Без времени. И все меняется. Словно в воздухе ломается что-то невидимое, но важное.  Нет. Нельзя.  Без него – не получится. Не так. Не с такой силой. Он – усилитель. Я – внушение. Без него они не дрожат. Не рассыпаются. Я не смогу охватить те масштабы, которые хочу.  Я чувствую, как горло обжигает ярость. Настоящая. Чистая. Без всяких прикрас. Внутри меня что-то поднимается – волна ненависти и отчаяния. Я убью их. И глазом не моргну.  В этот момент стены начинают дрожать – буквально, как от внутреннего давления. Воздух становится гуще, вибрирует. Лампа мигает, как будто тоже боится. Боевики оборачиваются к нам с Чишией. В их взглядах – точная, тупая решимость. Они уже поднимают оружие, наводят на нас. Глупцы.  Бросайте. Оружие.  И боевики, один за другим, словно куклы, которых дернули за невидимую нить, отпускают автоматы. Оружие с глухим звуком падает на пол прямо возле меня – как металл, как приговор. Я медленно поднимаю один из автоматов, нахожу глазами того самого – того, кто стрелял. Он замер, лицо затвердевшее.  Ползи к моим ногам.  Внутри – все выжигает. Но нет. Арису, видимо, отключился. Меня сдерживают. Мой голос сдерживают. Боевик не двигается. Стоит, как камень, как замерзший труп, замер в отказе.  Я хватаю Чишию за руку – это не просьба, это импульс. Сила от ярости вырывается, как ток. Я чувствую, как сквозь меня проходит он – пульс, горячий, как лава. Лампа над нами трещит, едва не взрываясь от напряжения. Арису лежит без звука. Чишия выдыхает, прикрывает глаза, и я чувствую: он отпустил контроль. Целиком. Он – проводник. Я – воля.  И тогда все меняется. Лампа, наконец, лопает изнутри, осколки стекла опадают на пол. Мои белки заливает алый. Воздух как будто стекает в мои легкие и обжигает изнутри, словно я вдыхаю гнев мира. Не свой. Всеобщий. Все те, кого эти животные убили. Все те, кого они сломали. Я поднимаю взгляд на того боевика.  На. Колени.  Он срывается с места – неосознанно, резко, словно внутри сработал механизм. Он падает на колени, с хлопком, болезненно. Глаза у него стеклянные, лицо – пепельное.  Ко. Мне.  Боевик ползет. По полу, вымазанному в крови и страхе, по слипшимся следам чужих шагов. Липкая красная жижа чавкает под его ладонями, под коленями, под дыханием. Он – ничтожная, жалкая пародия на силу, ползущая к тем, кто не просит.  Я наблюдаю, не моргая. Он подползает почти впритык, его глаза заблекшие, зрачки дергаются, тело едва держится на грани обморока – но все равно ползет. Потому что я так сказала.  Открой. Рот.  Плавно, послушно, разевает рот, как будто готов проглотить приговор. Я поднимаю автомат – уверенный жест, и дуло ложится на его губы. Ни капли дрожи. Ни в моих руках, ни в его глазах. В этом – нет театра, нет драмы. Есть только справедливость.  Я нажимаю на курок, не раздумывая. Громкий хруст, как финальный аккорд. Его тело тут же опадает, как мешок с грязью, падает на пол, рвется на собственных конвульсиях. Брызги крови – горячие, свежие – ударяют мне в лицо. Они скользят по щеке, по подбородку. Я не вытираю. Это не грязь. Это – подтверждение.  Чишия стоит рядом, наблюдает невозмутимо. В его взгляде – ни страха, ни отвращения. Только интерес. Только понимание. Он знал, к чему это шло. Он знал – я всегда иду до конца.  И тогда – все сразу. Мой автомат вздрагивает, я не целюсь. Зачем? Эти твари не достойны точности. Пули вырывают из ствола, одна за другой, словно их тянет из меня сама ярость. Боевики дергаются – один, второй, третий – их тела падают, как скошенные травинки. Кто-то еще успевает поднять оружие, но поздно. Слишком поздно.  Тишина, как в зале суда. Только запах крови и пороха. Я опускаюсь на корточки рядом с Арису. Он все еще без сознания, пуля вошла в плечо – сквозное, судя по крови. Но этого достаточно, чтобы он отключился. Боль? Потеря крови? Какая разница.  Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Чувствую, как ярость поднимается выше. До шеи. До языка. До зрачков. А внутри – голос.  Забудь про него. У тебя есть я. Он слабость, а я твоя сила. Отдай мне весь контроль. Я покажу, как нужно.  Я не колеблюсь. Вариантов нет. Слияние – то, что сейчас поможет.  Бери.  Чишия поворачивается ко мне, голос низкий, предельно собранный:  – Рин… Я оборачиваюсь – медленно, с отточенной четкостью, как лезвие, выходящее из ножен. И говорю ясно, наотмашь, без возможности возразить:  – Пусть. Берет.  Он бросает взгляд на Арису – тот все так же неподвижно лежит, тяжело дышит, будто с каждой секундой уходит все глубже в бессилие. Чишия ничего не говорит. Только на долю секунды сжимает челюсть, переводит взгляд – туда, где за углом уже слышны шаги, тяжелые, быстрые, цепкие. Боевики. Сколько их еще? Неважно. Все будут мертвы.  Он кивает. Разрешение. Подтверждение. Связь. И тогда я отпускаю все. Тьма захлестывает изнутри – не больно, не пугающе. Напротив – умиротворяюще. Словно что-то родное, давно забытое, наконец находит меня. Черная дымка проникает в легкие, в пальцы, в язык. Зрение мутнеет на миг, затем проясняется – ярче, чем прежде.  Я прикрываю глаза, наслаждаясь, глубоко вдыхаю. Это чувство не просто во мне – это и есть я. Нечто давно спрятанное, зажатое теперь свободно. Моя сила, моя ненависть, моя воля – все слилось в одну сущность. И я больше не Рин с голосом внутри. Мы – одно. Мы – решение.  Открываю веки – медленно, с нажимом, как будто возвращаюсь не в реальность, а в собственную территорию. Чишия не отводит взгляда. Глаза у него полные тишины, но не пустые. Он изучает. Сканирует. Словно смотрит не на меня, а в меня.  – Твои глаза… – почти шепотом, спокойно, даже не удивляясь, – Красиво.  Он говорит это так, будто наблюдает редкое явление природы. Вулкан перед извержением. Последнюю секунду перед катастрофой. И он – чертов турист с камерой.  Я поворачиваю голову – мимо него, прямо. Шестеро боевиков. Не остановились. Ну конечно. Как мило.  Волосы медленно поднимаются, будто оживают. Ветер появляется откуда-то сбоку, снизу, сверху – его не должно быть здесь, в этом жарком, выдыхающемся аду. Но он есть. Красный. Густой. Как будто сам воздух меняет цвет, напитываясь яростью. Моей.  Я чувствую, как она нарастает, не по шагам – лавиной. Срывается с внутренней цепи. Внутри не просто боль или злоба. Там – праведное, ледяное «достаточно». Мне не нужно внушать. Я не говорю. Я даже не двигаюсь. Просто смотрю.  Их захватывает мой взгляд. Ловит. Припечатывает. Они пытаются поднять оружие – но уже поздно. Пространство вокруг них сжимается, воздух гудит, стена за их спинами дрожит. И через секунду – ломается. С треском.  Камни, бетон, металл – все рушится, будто само здание решило их съесть. Шестеро вжимаются в пол, словно ладонью. В мясо, в тишину, в вечное «больше не будет».  Брызги крови – горячие, вязкие – летят вперед, как приветствие. Часть попадает на меня, на лицо, в волосы, по губам. Я провожу языком по нижней губе. Плавно. И усмехаюсь. С удовлетворением. Я разворачиваюсь – спокойно, хищно, не глядя на Чишию – не потому что он не важен, а потому что он уже понял. Он знает. Сейчас – не его сцена. Сейчас – моя. Мой выход. Мой черед. Моя симфония.  Шаг за шагом я спускаюсь вниз, мимо остатков коридора, мимо еще теплых тел, мимо стен, которые не выдержали. Мир трещит, осыпается, но мне плевать. Я иду, предвкушая будущее удовольствие. Во двор, где теперь горит костер. Священный, чертовски напыщенный. Как и весь их фарс. Но сейчас он выглядит правильно. Величественно.  Я выхожу – и огонь, будто узнает меня. Вспыхивает выше, освещая все вокруг. Боевики тут же поднимают оружие, быстро, слаженно. Их натренировали – но не на это. Я моментально охватываю ближайших. Врываюсь внутрь, не спрашивая, не объясняя.  Прикройте. Меня. Те, кто ближе всех – неважно, игроки или боевики – тут же двигаются вперед. Подчиняются. Их тела заслоняют меня, закрывают живой броней. В следующую секунду их прошивает очередь пуль. Металл рвет плоть, воздух дрожит, кровь бьет фонтанами, но я даже не моргаю. Просто стою и наблюдаю.  Костер разрастается, языки пламени тянутся к небу, затем – в стороны. Он словно оживает. И хватает ближайших. Те, кто стояли ближе, начинают гореть заживо – вопли, пламя, паника. Кто-то рвет с себя одежду, кто-то падает и катится по земле. Бесполезно. Моя воля сильнее их инстинктов.  И тогда появляется Агуни. Тяжелый, уверенный шаг. Но не в этот раз. Я оборачиваюсь, встречаюсь с ним взглядом и улыбаюсь. Этого достаточно. Его лицо дергается, мышцы напрягаются, нога предательски подкашивается. Он идет, как будто тянут за нитку – тело не слушается, что-то ломает его изнутри.  Но он все равно идет – к костру, к огню, к своему финалу. Я просто наблюдаю, как огонь поднимается – и принимает его. Все руководство страдает. Все, что они строили – сгорает. От их «утопии» не остается ничего живого. Это очищение. И я – его острие.  Я разворачиваюсь и, не ускоряя шага, иду обратно в отель. Только я переступаю порог, как один из игроков бросается на меня, с каким-то рваным криком, с ножом в руках, держащимся как игрушка. Он вонзает мне его под ребра, неглубоко, слабо, как будто даже в момент атаки не верит, что может причинить вред.  Тело игрока дергается – внезапно, словно его кто-то выдернул из собственной реальности. Ломает, изгибает, и я вижу, как в его глазах – не страх, а пустота. А потом – щелчок, глухой, резкий. Пуля попадает ему в голову метко, в одно движение, и труп валится на пол. Кровь тут же касается моей щеки.  Я не вскрикиваю, не отшатываюсь, просто смотрю, как он падает. Когда тело окончательно замирает, я поднимаю глаза – за ним, в проеме, стоит Чишия. Пистолет все еще направлен на меня, и только потом он медленно опускает руку, словно между нами старое, молчаливое соглашение, о котором никто не говорит вслух.  Я приподнимаю бровь, всматриваюсь в его лицо. Он спокоен. Даже слишком. Ветер все еще дергает мои волосы, подбрасывает пряди, заставляя их извиваться, будто сама стихия на моей стороне.  Чишия подходит ближе. Легко, словно пол под ним не трещит, словно здание не дышит на последнем издыхании. Он идет – и его ничто не касается. Он – единственный, кто может находиться в поле, которое ломает стены, тела и воли. Он не сопротивляется и не прогибается. Я ухмыляюсь.  – Я собираюсь разрушить это место. – говорю ровно, с удовольствием, как приговор, – Ты со мной или нет?  Он смотрит на меня с тем самым выражением – ленивым, спокойным, почти безучастным, но глаза сверкают. И этого достаточно. Он кивает.  Мы поднимаемся по лестнице – медленно, размеренно, словно вокруг не ад, а просто день в больном королевстве. Но с каждым шагом запах крови становится плотнее, липнет к ноздрям, как горелый сахар. Пол усеян телами. Кто-то еще дергается. Кто-то уже не человек. Боевики стреляют наугад – в потолок, в стены, в тени. Игроки бегают, как тараканы, бьются друг о друга. Один уже повис на подоконнике, другой тащит за собой чьи-то кишки. Прекрасный беспорядок.  Я останавливаюсь посреди коридора. Стены дрожат, воздух густо красный, как внутренности этой битвы. Склоняю голову набок, наблюдая, как все вокруг рассыпается на цветы боли. Чишия отходит вбок, не отворачиваясь, дает мне пространство, как в дуэли. Звуки проникают в меня: мольбы, крики, визг, выстрелы. Они просят не тех.  Цепляю взглядом одного из боевиков – его лицо искажено не знающей цели яростью. Они делают это грязно. Неправильно. Плохо. Стоит поставить их на место. Я – единственная справедливость.  Нападай.  Он срывается с места. Еще секунда – и крик, резкий, обрывистый; он несется ко мне, весь в драйве, словно может разорвать меня взглядом.  Мне никто не нужен. Я отпускаю его узкую нить воли – и он взлетает в воздух, как пустой чучело, отшвыривается к стене. Боевик кашляет, сплевывая кровь, пытается вскричать, но чадит в панике. Я наблюдаю, как его шея ломается, взгляд потухает – он исчезает, падая на пол лицом вниз. Глухой стук разносится по полу.  Остальные стонут от ужаса. Их головы поворачиваются ко мне, будто они знают, кто глава. Голоса душат себя в панике. Я глубоко вдыхаю, воздух как иглы, словно наполняюсь стеклом. Стены дрожат, лампы мигают, все гудит. Где-то срывается пожарная сигнализация. Разорвите друг друга на куски.  Они подчиняются мгновенно: тела корректируют направления, глаза наполняются голым инстинктом. И теперь они стреляют друг в друга. Вот она – справедливость. Резкий симбиоз паники и жестокости.  Улыбка расползается на губах сама по себе. Моя сила – в этом поле, в этом взрыве чужих страхов. В этой минуте, когда я – центр хаоса, и никто уже не может отвертеться. Меня не остановить.  Где мой предел?  Я не знаю. И это – самое прекрасное. Мир горит. Все умирают вместе с остатками собственной человечности, и все, что я чувствую – это пульс в висках, ясность и наслаждение. Люди сгорают заживо от самодельных коктейлей, которые кидают в коридорах. Кто-то ползет, утирая горящие волосы. Один из боевиков смеется, пока его рвет собственной же пулей в животе. И вдруг – новое движение: Куина и Последний Босс. Он разрезает воздух катаной, словно хочет перерубить саму ткань реальности. Она отпрыгивает – ловко, почти красиво. Но катана скользит слишком близко, почти задевает ее кожу, как будто помечая.  – Помоги ей. – говорит Чишия, тихо, спокойно, без приказа, без ожидания.  Я вспоминаю, как этот ходячий цирковой ужас обещал отрезать мне палец. Как он участвовал в недодопросе, недопытках надо мной. Хорошо. Ломать его – будет особенно приятно.  – С удовольствием.  Куину отбрасывает вбок – потоком воздуха, резким, но точным. Она скользит по полу, цепляясь за равновесие, и катана Последнего Босса прорезает воздух в том самом месте, где секунду назад был ее живот. Почти коснулась. Почти разрезала. Но нет. Это была помощь. Моя.  Я вглядываюсь в его лицо. Поле меняется сразу. Оно сжимается, становится плотнее – как будто я заливаю бетон ему в голову. Последний Босс замирает, словно кто-то нажал на паузу – но без милосердия. Его пальцы все еще сжаты на рукояти катаны, но руки уже не его. Глаза стеклянные, потекший человек.  Падай.  И он падает, без звука, без сопротивления. Катана выскальзывает из его пальцев, лязгает об пол, как бесполезная игрушка. Он не успевает даже осознать, что случилось – а уже повержен. Я не смотрю на Чишию, но протягиваю ладонь в сторону. Он понимает. Плавно вкладывает в мою руку пистолет – его холод ложится в мою ладонь, как согласие.  Я приближаюсь. Внутри все пульсирует, бурлит, сжимается в одну чистую точку: ярость. Я – не просто злюсь. Я – сама ярость, живая, точная, сосредоточенная. Направляю пистолет ему в лицо. Последний Босс не двигается, не дергается. Только смотрит снизу вверх, в упор.  – Проси прощения.  Тишина. Его глаза – безумные, пустые и слишком спокойные. Ни страха, ни сожаления. Только пустота. Как будто он уже умер, а тело осталось по инерции. Я выгибаю бровь, даю пару секунд, но он молчит. Ничего не скажет.  Я улыбаюсь и, не теряя больше времени, стреляю. Один выстрел. И все. Черепной фонтан на белую стену, пол и меня. Превосходно. Руководство умирает один за другим. Я подхожу к Чишии, не спеша. Протягиваю ему пистолет рукояткой вперед. Он принимает его так, как будто и не выпускал – спокойно, без благодарности.  Позади нас Куина резко втягивает воздух, приходит в себя – поднимается с пола, стряхивая с колен грязь, резким движением вскидывает голову. Глаза округляются, взгляд мечется между трупом и нами. Затем цепляется за Чишию и устремляется к нему. Я позволяю ей войти в поле и остаться невредимой.  – Чишия. – говорит она, – Ты как?  – Цел. – отвечает он с привычной отстраненностью.  Куина переводит взгляд на меня, смотрит в упор, глубоко. Пытается понять, разглядеть, словно за внешней оболочкой спрятан механизм. Несколько долгих секунд. Я не отвожу взгляда. Мне нечего скрывать. Мне нечего стыдиться.  – У тебя… глаза красные. Это от природы?  Я вскидываю брови, ухмыляюсь, медленно, с ленивым удовольствием:  – Почти.  – Как ты откинула меня? – спрашивает она уже мягче, но с тем же неподдельным интересом.  Я открываю рот, собираясь ответить – но Чишия опережает меня. Наклоняется ближе, шепчет почти у самого уха, с усмешкой: – Не порть ей мозг. Я чуть киваю, все еще с тенью улыбки, и смотрю на Куину вновь. Ладно. Так уж и быть.  – Не задавай вопросов. – спокойно говорю, – Где Нираги? – Я видела, как он поднимался на крышу. – морщится она, – Один. С огромной винтовкой в руках. – Я разберусь с ним. – встревает Чишия, – Разделимся.  Его глаза спокойны, как всегда, но внутри них что-то темнеет. Что-то очень личное. Видимо, Нираги для него не просто цель. Я лишь киваю. Пусть идет. Он знает, что делает. А я знаю, что он не позволит Нираги выйти живым оттуда.  Чишия исчезает вглубь коридора, и я перевожу взгляд на Куину. Она напряжена, но не сломлена. Опытная, быстрая, и, что особенно ценно – теперь не будет задавать лишних вопросов.  – Устроим резню боевиков. – произношу я, будто предлагаю попить кофе.  Куина приподнимает брови, на секунду выглядит почти ошарашенной, но затем выдыхает и говорит с кривой усмешкой:  – Ладно. Почему бы и нет.  Я внутренне не даю ей сопротивляться, но и не подчиняю. Пусть действует самостоятельно – мне сейчас нужна именно такая.  Мы передвигаемся по этажу быстро, но выверенно: шаги легкие, дыхание ровное. Крики звучат отовсюду. Это забавляет. Пока что. Скоро настанет только тишина. Она будет обволакивать стены ровно настолько, насколько я хочу.  Наконец, впереди – группа боевиков. Семеро. Все на взводе, но пока они не видят нас. Один жует мундштук от сигареты, другой бьет кулаком по стене, третий поправляет автомат. У них глаза как у псов – бешеные, бессмысленные.  – Не удивляйся. – говорю, останавливаясь, и оборачиваюсь к Куине, – Просто убивай.  Она не отвечает, просто подбирает автомат с пола, проверяет патроны. Умница. Воздух вырывается рывком, как крик, как боль, как выброс ярости изнутри. Пространство дрожит. Металл начинает скрипеть. Боевики вздрагивают, поворачиваются – и все.  Мешкание. Паника. Один из них начинает орать, другой резко стреляет в своего, третий вслепую бьет автоматом по стене. Взрыв в мозгу, хаос в теле. Они не знают, что происходит – и это прекрасно.  Куина хмурится, как будто в замешательстве, но затем все-таки делает первый выстрел. Потом второй и третий. Я слышу, как пули пробивают тела, чувствую, как кровь ложится на бетонный пол, как узор. Мы движемся вперед, я веду поле, она – пули.  И вдруг – резкий удар сзади. Не по телу – по миру. Звук пули глушит все внутри. Я чувствую, как что-то проникает в мою спину. Глубоко. В сердце – или рядом. Дыхание мгновенно обрывается. Меня бросает вперед, руки не слушаются, и я падаю.  Черт. Сломаю их. И в этот момент я думаю не о боли. А о контроле, который уходит; о поле, которое рвется; о Чишии, который далеко; о хаосе, который я создала. И который, похоже, теперь танцует без меня. 

***

Я резко открываю глаза. Потолок белый, слишком ровный. Свет – мертвенно тусклый, как в морге. Я лежу на кровати, почти чистой, если не считать кровь подо мной. Мое тело расслабленно – подозрительно расслабленно. Ни боли, ни онемения. Даже дыхание ровное, будто никто и не пытался меня убить несколько минут назад.  Слева – Куина. Она сидит рядом, руки на коленях, нервно сжимает кулаки. Увидев, что я очнулась, сразу подается вперед.  – Я… я не понимаю. – выдыхает она, – Ты просто… отключилась. Упала. Я притащила тебя сюда. Прошло минут пять. Чишия еще не вернулся с крыши.  Несколько секунд я молча смотрю на нее, затем опускаю взгляд – на свою грудь, на живот, на ребра. Пусто. Ни пули. Ни крови. Ни ожога ткани. Я резко поднимаю глаза, прищуриваюсь.  – В меня стреляли?  Куина пожимает плечами, взгляд у нее потерянный, она явно еще не выбралась из сумасшествия, которое мы устроили.  – Не знаю. Там повсюду была кровь. Я тебя осмотрела, но ты… целая, будто ничего и не было.  Я медленно вдыхаю, прислушиваюсь к телу. Нет внутреннего отголоска травмы – никакой отдачи от сердца, никакой тупой боли, никакого шока, который должен был быть. Только тишина.  Но я помню. Я чувствовала, как пуля вошла в спину. Четко. Метко. С глухим хрустом под ребром, с каплей воздуха, которая застряла в горле.  Это не могло быть внушением или иллюзией. Собственное поле не могло навредить мне. Оно работает не так. Оно не может ударить меня изнутри. Даже если я теряю контроль. Значит, это что-то другое. Система. Как будто кто-то нажал «откатить» и вернул меня в чекпоинт.  Стер пулю, но оставил память. И теперь я должна поверить, что этого не было? Хорошая попытка. Я медленно встаю с кровати, подхожу к зеркалу у стены. Смотрю в отражение. Красные глаза, слишком ясные, неестественные. Ни страха, ни боли – только расчет и нарастающее, ледяное подозрение.  Симуляция не любит, когда ты понимаешь, что в ней находишься. Но мне плевать, чего она любит. Я собираюсь найти ее мозг – и выжечь к чертям.  Распахиваю дверь, не дожидаясь, когда разум догонит ярость. Не нужно догонять. Мне уже все ясно. Лабиринт трещит по швам – и кто бы за ним не стоял, он допустил ошибку.  Коридор узкий, пустой. Я разворачиваюсь направо – и замираю. Арису. Стоит, будто не дышит, прижав руку к плечу. Лицо у него затенено, но я вижу, как он смотрит вниз, на точку, где должна быть рана. Там пусто. Ни крови, ни прорехи в одежде – только странное, пустое недоумение. Я подхожу ближе, медленно, без лишних движений.  – Ты тоже помнишь, – произношу, – В тебя стреляли. Прямо в плечо.  Он медленно кивает. Раз, четко. Без слов. Вот оно. Мир трещит не только в моей голове. Я смотрю на Арису, и вдруг понимаю, что момент, когда пуля вошла в меня, был не просто болью. Это была отправная точка. Сбой. Слом. Сигнал. Возможно – перезапуск. Я усмехаюсь – холодно, без радости, просто потому что весело. Разберусь с этим чуть позже. – Пора сжечь все к чертям.  Я хватаю его за руку – ладонь сухая, теплая, уверенная. Почти чужая, но сейчас она усиливает меня. Не так, как Чишия, не так тонко, но мощно, просто отражает мою энергию во все направления.  Мы с Арису выходим на балкон. Вид – прекрасен в своей катастрофичности. Внизу – чистый ад. Огонь, словно живое существо, ползет по ковру, облизывая его, затем берется за мягкие диваны, стены, колонны. Дым стелется по полу, превращая людей в силуэты. Кто-то кричит, кто-то падает, боевики стреляют вслепую, не разбирая в кого. Бесполезно. Это уже не поле боя – это пиршество разрушения.  Я прикрываю глаза. Улыбка расползается по лицу сама собой. От удовольствия и знания. Я здесь не зря. Я – необходимость.  Арису рядом замирает. Его пальцы сильнее сжимаются на моей ладони, как будто боится, что в следующий миг все взорвется – не здание, не стены, а я. Он чувствует, что внутри меня – разлом. И этот разлом зовет.  Я открываю глаза – красные, глубокие, беспощадные. И внизу – стены обрушиваются. Сами по себе. Обломки с грохотом летят вниз, накрывая людей, прерывая крики. Огонь поднимается выше, срывается с лестницы, как язык проклятого зверя, врывается в фойе. Люди не убегают. Они бегут в него. С бешеной скоростью. Как будто всю жизнь ждали момента встретить свою судьбу – и вон она, перед ними, пылающая.  – Ты же… убьешь всех. – шепчет Арису, почти неслышно.  Я улыбаюсь шире. Да, он прав. Я – порядок. Я – жестокость, лишенная сострадания.  Отпускаю внушение, не фокусирую – просто охватываю всех сразу. Всех до единого. Сознания гаснут, сопротивления нет. Люди добровольно шагают в священный огонь. Без истерик. Без пощады. Это хорошо. Это правильно. Это очистка.  Фойе уже не существует как пространство – только как пепел, крик и жар. Где-то внизу догорает тело девушки, которую убили первой – та, из-за которой все началось. Система оживает механическим голосом:  – Ведьма найдена. Поздравляем, игра завершена.  Я усмехаюсь, прикрываю веки, на секунду позволяю себе роскошь наслаждения. А затем – внушаю. Не голосом. Мыслью. Чистой, ледяной.  Да настанет справедливость.  Сгорайте. Заживо.  И в ту же секунду все, один за другим, падают в пламя. Пляж стонет. Система гнется. Я улыбаюсь – липкая, вся в чужой крови, но совершенно, безусловно довольная.  Покончено. С чертовым Пляжем покончено.  Облегченно выдыхаю. Наконец-то. Настанет тишина. Не гнетущая, как после смерти. А звенящая, как перед грозой. Чистая. Костер не подчиняется никакой системе. Он – не часть игры. Он – моя воля. И она не остановится. Пламя не исчезает, не затухает. Оно, будто рассердившись на чужую попытку командовать, срывается с места. Скользит вниз – к подвалу, туда, где огромная труба готова взорваться в любой момент. Поднимается вверх – к номерам, к укрытиям, к тем, кто еще надеется спрятаться. Глупые.  – Нужно убираться отсюда. – резко дергает меня за руку Арису, – Иначе сгорим.  Я медленно поворачиваю голову. Его глаза тревожны, но ясны. Он все еще держится, все еще жив. Я киваю. Да. Мне нужно найти Чишию. Только он умеет стоять в этом пламени, как я.  Мы выходим с балкона. Второй этаж – как мясорубка, в которой застряли кости. Пол усеян трупами. Игроки, боевики – вперемешку, неразличимые. Слишком много крови, чтобы кто-то еще пытался понять, кто на чьей стороне. Огонь уже здесь. Он подкатывает к ступеням, облизывает перила. Пол под ногами становится горячим, почти обжигающим. – Мне нужно найти Усаги. – говорит Арису, отпуская меня, – Она может быть в опасности. Я не отвечаю, просто смотрю, как он уходит – торопливо, в дым и хаос, растворяясь в собственной миссии. Хорошо. Ему есть кого спасать. А у меня – есть кого искать. Я делаю шаг, и тут вижу его. В конце коридора, напротив танцующего света пламени, стоит Чишия. Он поднимает пистолет – быстро, точно – и стреляет в боевика, который заносит оружие. Выстрел – и тело падает, будто подкошенное. Он слегка разворачивается, замечает меня.  Я выхожу из-за угла, медленно, словно мир еще держится на паузе. Взгляд Чишии цепляется за мой, и в этот момент – треск. Гул проносится под полом. В воздухе что-то дрожит, вибрирует, будто здание больше не хочет стоять. Я ощущаю, как пространство начинает смещаться.  Чертова труба.  Время ломается. Я чувствую, как стены дрожат, и в следующую секунду Чишия резко хватает меня за руку. Рывок – и я почти теряю равновесие, но он тянет меня за угол, к себе, и вжимает в стену, спиной, с такой силой, что в груди словно трещит воздух. Он прижимается ближе, почти впечатываясь – и в этот момент сбоку, за нами, раздается взрыв. Ослепляющий. Рвущий.  Пол крошится, куски стены летят вбок, гул ударной волной прокатывается по коридору. Отель содрогается до самого фундамента. Балки стонут, стекло звенит, пламя начинает охватывать потолок. Мне на секунду кажется, что я рухну, разломаюсь на части, но Чишия не отпускает. Он держит меня слишком крепко. Его руки – твердые, как арматура, его дыхание – прямо у моего уха. Горячо. Чертовски горячо. Прямо за его спиной – треск, будто воздух рвется. Я успеваю только дернуть взглядом, и вижу, как массивная балка с грохотом обрушивается на пол, выбивая из него искры и обломки. Всего в метре от нас. Мы встречаемся взглядами.  И все останавливается.  Сердце замирает, словно кто-то нажал на тормоз внутри груди. Его лицо – слишком близко, слишком четкое. Его глаза – слишком внимательные, слишком сосредоточенные.  И внутри меня – что-то сдвигается.  Не просто голос. Не просто поле. Что-то большее. Как будто весь этот чертов хаос, вся боль, весь огонь и страх – перестают быть фоном и становятся катализатором. Смыкающим механизм. Голос отходит на второй план. И появляется новое. Не я, не Чишия. Мы.  Он сливается со мной не осознанно. Инстинкт? Рефлекс? Возможно. Но это слияние. Как говорил Арису. Когда два поля не сталкиваются – а находят совпадение. Одна система.  Я вдыхаю резко, глубоко, и чувствую, как в меня заходит нечто – не пламя, не сила, не внушение. А соединение. Что-то безупречно точное, будто миллиметр в миллиметр подходит к моей структуре. И мгновенно запускает новую систему. Чишия смотрит в глаза и шепчет, почти в губы:  – Ты тоже это чувствуешь?  Я усмехаюсь – коротко, словно позволила себе роскошь быть живой. Он смотрит так, будто уже знает. Он и правда знает. Сила внутри раскручивается, не как взрыв – как механизм, идеально подогнанный, безупречно тихий, но неумолимо мощный.  И она тянет. К нему. Не в порыве, не в импульсе – в притяжении. Как вектор, как необходимость, как замыкающая точка в схеме, которая до этого была незавершенной. Я киваю ему – едва заметно, будто щелкаю замком. Все, что нужно уже произошло. Я и Чишия – не союзники. Мы – архитектура.  Пламя, тем временем, поднимается выше, захватывает потолок, пожирает все на своем пути, окрашивая стены в золотисто-рыжий и хрустящий. Это красиво. Это даже слишком красиво для такой грязной, изуродованной конструкции, как этот чертов Пляж. Но красота – вещь опасная. Я улыбаюсь сильнее.  Чишия слишком близко. Его дыхание сбито совсем чуть-чуть, будто он не в аду, а на пробежке. Но я отчетливо его слышу. И это начинает нравиться – пугающе быстро, пугающе сильно. Не огонь греет изнутри, а он. Его тепло – настоящее, не симуляция, не сбой.  Я вглядываюсь ему в глаза – в них отражается пламя, словно оно принадлежит ему. Что в этом месте ему только не принадлежит? Я на секунду замираю. Этот огонь – не вокруг. Он в нас. Он между нами.  Чишия усмехается. Так, будто и сам не ожидал, насколько это ощущается – прямо в нервах, в пальцах, в дыхании. Он чувствует это так же, как я. Это системное притяжение – беспощадно точное.  Он медленно поднимает руку – не спеша, не проверяя границы. Просто знает, что можно. Убирает прядь с моего лица, словно вычерчивает линию. Пальцы задерживаются – не потому что нужно, а потому что хочется. Касается шеи. Точка пульса – он все считывает, как код. Затем Чишия опускает взгляд – туда, где можно было бы прочесть слабость. На губы. Я почти не двигаюсь, только говорю – ровно, спокойно, будто мне не срывает дыхание:  – Это моя кровь в тебе так тянет? – делаю паузу, прищуриваясь, – Или почему весь мир вдруг сузился до тебя?  Он не сразу отвечает – просто наклоняется ближе. Почти касается. Его дыхание обжигает щеку – не как огонь, а как правда.  – Если бы дело было только в крови, – шепчет он, – Это работало бы в одну сторону.  Я сглатываю, смотрю на его губы. Они не приближаются, но и не отдаляются. Слишком близко. Слишком точно.  – Тогда почему ты совпадаешь со мной?  Чишия улыбается. Не привычно – не из расчетливости, не из превосходства. Будто сдался. Или позволил себе не защищаться.  – Потому что мы связаны. – отвечает, не отводя взгляда, – Это пугает?  Я всматриваюсь в его глаза. В отражение огня. В то, что разгорается не вокруг, а внутри. Долго не отвечаю. Потому что да – пугает. Все, что связано с ним, пугает. – Да. – коротко выдыхаю, – Но это притяжение сильнее. – Тогда все просто. – шепчет, почти в губы, – Мы одинаковые.  Пальцы Чишии все еще сжимаются у меня на талии. Я делаю вдох, резкий, короткий – как будто только сейчас разрешаю себе чувствовать все это. Его запах, тепло, близость. Сердце отбивает сбой, но я не отстраняюсь. Не на этот раз. Он смотрит в глаза, долго, словно просматривает меня целиком.  – Слияние ничего не создает. – усмехается он, с азартом, – Оно просто усиливает то, что и так было.  Я выгибаю бровь, прищуриваясь, словно оценивая угрозу – хотя на самом деле едва удерживаюсь, чтобы не впиться в его губы прямо сейчас. Его фраза – как спичка по сухому льду. Слишком провокационная. Конечно, Чишия дразнит. Конечно, он испытывает. Умеет же, черт бы его побрал, ткнуть именно туда, где все уже греется до предела. И контроль уже не просто трещит – он сочится сквозь пальцы.  – Если бы это было правдой… – выдыхаю с легким смешком, режу слова медленно, с нажимом, – То я бы убила тебя из ненависти.  Он смеется – негромко, неистерично, с этой своей бесконечной ленивой насмешкой, в которой столько знания, что аж разрывает.  – То, что ты не умеешь врать, понятно даже дураку. – протягивает он с ленцой, затем голос становится ниже, будто дыхание проникает под кожу, – Ты же хочешь.  И тогда все внутри срывается с цепей. Необратимо.  Да, я хочу. Хочу его. Хочу это пламя, которое не разрушает – а воспламеняет изнутри. Каждая клетка тела кричит: возьми. Это шепчет слияние, голос или я сама – плевать. Просто все внутри горит от того, что он слишком близко. Все. Хватит смотреть. Хватит сдерживаться.  Я хватаю Чишию за руку – без слов. Просто взгляд. Просто импульс. Он понимает, не спрашивает. Толкаю дверь ближайшей комнаты, затаскиваю его внутрь, захлопываю за собой. Он выгибает бровь, губы растягиваются в легкой усмешке – как всегда, с этой ленивой издевкой:  – Хочешь сгореть?  – Да. – толкаю его в грудь, сильно, с желанием, с напором, – Хочу.  Не в огне. В нем.  Он падает на край кровати, не сопротивляясь. Чишия видит: мне это нужно. Может, и сам хочет – я не спрашиваю, не прошу. Просто действую, беру.  Я не жду, пока он ляжет – усаживаюсь на него, резко, властно. Наклоняюсь. И впиваюсь в его губы, как будто это последний кислород, как будто сейчас – или никогда. Он встречает меня на полпути, кладет руки на мою талию – теплые, уверенные. Он не ведет – но и не отдает контроль. В нем нет подчинения. Есть игра.  Я тут же углубляю поцелуй, переплетаю языки. Вкус крови, дыма и чего-то странно сладкого. Обвиваю руками его шею, тяну ближе, сильнее. Не даю воздуха. Не даю расстояния. Только жар. Только слияние. Только мы.  Чишия усмехается сквозь поцелуй. Я чувствую эту усмешку кожей, пальцами, сердцем. И это делает только хуже. И лучше одновременно. Все вокруг горит. Пусть. Мы горим сильнее.  Он прикусывает мою губу – не сильно, но достаточно, чтобы все внутри сжалось в точку и разлетелось искрами. Я теряю себя в этом. Во вкусе. В прикосновениях. Казалось бы – он всегда спокоен, всегда холоден. Но сейчас он тоже горит.  Я чувствую, как сердце уходит в пятки – не от страха, от силы. От его. От своей. От того, как это наконец переплетается.  Его рука скользит по моей талии – медленно, с нарастающим нажимом. Но я не даю ему долго любоваться – двигаюсь, вжимаюсь в него бедрами, ближе, сильнее. Хочу слышать, как у него сбивается дыхание. Хочу чувствовать, как тело подо мной напряжено до предела.  Ткань между нами – раздражающее препятствие. Я будто чувствую, где заканчивается он и начинаюсь я – и это невыносимо. Я хочу стереть грань. Я хочу слиться. Не метафорой. Кожей.  Я веду пальцами по его груди, через слой кофты. Слишком тонкий, чтобы быть защитой. Слишком тонкий, чтобы не чувствовать, как под ним бьется сердце. Слишком тонкий, чтобы остановить меня. Сжимаю ткань, тяну молнию вниз, оголяя его ключицу – и впиваюсь в нее губами. Силой. Жестко. Как отметку.  Чишия срывает тихий вдох – и этого достаточно. Мое тело отзывается сразу: вспышкой жара внизу живота, стальным рывком в позвоночнике. Его руки поднимаются, пальцы проходят по моей спине, скользят выше, к застежке купальника. Я вздрагиваю, не от холода – от напряжения.  – Сними. – говорю, не уточняя что.  Он смотрит в глаза, пальцы ловко расстегивают застежку. Не спрашивает. Просто тянет ткань вниз, обнажая мою грудь. Я – почти голая, вся в крови, в пепле, в чужой боли. И еще никогда не чувствовала себя настолько настоящей.  Я двигаюсь вперед. Хочу чувствовать каждый его дюйм. Его кожу, его дыхание, его силу под ладонями. Он тянет меня ближе, впивается губами в мою грудь. Я запрокидываю голову и позволяю себе тихий выдох. Пусть. Пусть делает, что хочет. Ему можно. Чишия целует. Точно, нежно и грубо одновременно, с желанием. Он знает, как мне нужно и как я хочу. Мои пальцы в его волосах, ногти почти впиваются в его спину. Мир рушится. Идеально.  В какой-то момент остальная одежда летит к чертям. Нам не нужно ничего лишнего. Я толкаю его в грудь, заставляя лечь. Чишия не сопротивляется, покорно откидывается на подушки, притягивая меня за талию ближе.  Я впиваюсь в его шею, чувствуя, как кожа поддается под моими губами. Мягкая, теплая, горячая от крови и жара. Втягиваю воздух – вкус пороха, пепла и чего-то отчаянно-соблазнительного. Чишия. В этот момент – он ничей больше. Прикусываю его кожу – чуть жестче, чем нужно, оставляя след. Пусть знает, пусть помнит.  Он выдыхает сквозь стиснутые зубы – негромко, но я чувствую, как мышцы его живота подо мной напрягаются, как тело подается вверх – в ответ на каждое мое движение.  Я скольжу ладонями по его груди, вниз, медленно, с нарастающим нажимом – через изгиб ребер, туда, где кожа особенно чувствительна. Когда касаюсь, то вижу, как он дергает уголком губ – почти усмешка, почти вызов.  – Черт… – шепчет он, хрипло, глухо.  Я отвечаю движением – вперед, бедрами, с давлением. Его глаза закрываются на миг. Этого достаточно, чтобы почувствовать мою власть. Мою. Полную.  Чишия не выдерживает – приподнимает меня за бедра и усаживает прямо на себя, глубоко вжимаясь. Я протяжно выдыхаю от неожиданности, припадаю к его губам. Грудь касается груди, живот – живота. Я ощущаю каждую точку соприкосновения. Его руки скользят по моей спине – с такой внимательностью, будто он учит наизусть. А я ему разрешаю. Сейчас да.  Поднимаюсь на нем, двигаясь с точной, контролируемой силой. Я рву расстояние между нами, стираю грань. Мои пальцы вновь в его волосах. Я снова целую – не столько губами, сколько телом. Прессую. Давлю. Наполняю.  Чишия говорит что-то, тихо, в губы, но я не разбираю. Слова растворяются в дыхании, в биении сердец, в дрожи под ногами, что уже не от взрыва – от нас. Я сажусь плотнее, ощущаю все его напряжение, всю отдачу. Он держит меня за бедра, будто я могу выскользнуть – но я не собираюсь. Я здесь. Я его.  Тело трясется от перегруза – от желания, от жара, от близости, которая пугает сильнее, чем боль. Я почти шепчу ему в губы:  – Я сгорю.  Он улыбается, едва заметно, но в этом – все. Чишия сгорит со мной. И, черт возьми, это правильный пожар. Я двигаюсь сильнее, быстрее. Бедра – пульсируют в унисон с дыханием. Внутри все смещается. Я не думаю. Я живу.  Чишия двигается вместе со мной – направляя, разделяя. Его ладони обхватывают мою талию, двигаются чуть выше, горячие, живые. И я не знаю, где заканчивается он и начинается моя кожа. Мир уже не существует. Только ритм. Только тепло, которое лезет под ребра.  Я качаюсь на грани, слишком резко, слишком ярко. Почти больно – но это не то, от чего хочется уйти. Это то, во что хочется нырнуть глубже. Мое дыхание сбивается, каждый вдох – как всхлип. Я шепчу, почти неосознанно:  – Сильнее…  И он вжимается в меня – как пульс, как основа. И я срываюсь, позволяю себе. Словно трещина проходит по мне изнутри, и я распадаюсь на огонь и пепел. Цепляюсь за него, как за единственное, что не исчезает в этом горении. Чишия держит крепко, тихо, без лишних слов.  Это не просто близость. Это сплав. Точка кипения, после которой уже нельзя вернуться к прежней себе. Я растворяюсь в нем – и впервые за долгое, слишком долгое время – не отстраняюсь.