13. Сердце системы.

Над нашими головами с гулким треском разрывается небо – дирижабль вспыхивает и распадается в огне, а куски металла плавно валятся вниз. Мы с Чишией и Куиной инстинктивно отходим на пару шагов назад, наблюдая, как эта чудовищная конструкция падает, наконец переставая летать над городом. Из одного из разбитых зданий выходит Анн, с сажей и неглубокой царапиной на лице, с растрепанными волосами, но она целая, живая. И, что удивительно, даже не выглядит сломленной. Куина уже, конечно, не может держать эмоции при себе – вскидывает руки, как будто сейчас станцует от радости: – Мы победили! Да! – она разворачивается ко мне, почти прыгая на месте, – А где Арису и Усаги? И вот тут, конечно, все снова проваливается куда-то внутрь. Я опускаю взгляд, а вместе с ним возвращается и то липкое ощущение. Я вспоминаю кровь. Ее дыхание. Свою собственную панику. Как я дрожала. Как не могла ничего сделать. Чишия, к счастью, берет на себя инициативу – сдержанно сообщает: – В Усаги стреляли. Арису сейчас с ней. Я сделал все возможное. Я бросаю взгляд на Куину – она замирает, словно слова не сразу доходят. Ее глаза становятся круглыми, почти детскими от ужаса, а Анн медленно подносит ладонь ко рту. Как будто это хоть что-то изменит. Как будто этот жест когда-нибудь спасал кого-то. – Она… выживет? – спрашивает Куина, едва слышно.  – Будем надеяться. – пожимает плечами Чишия.  Но я уже не могу слышать эту неопределенность. Меня от нее выворачивает. Поэтому хмурюсь, сжимаю пальцы в кулак и произношу, почти сквозь зубы: – Она выживет.  Никаких «надеяться». Никаких «если». Только так. Только выживет. Разворачиваюсь и иду туда, где мы оставили Арису и Усаги. Остальные идут за мной, без слов. Когда входим в здание, воздух внутри пахнет кровью и лекарствами, но первое, что я замечаю – это Усаги. Она жива. Пытается подняться, цепляясь за плечо Арису, но тот осторожно прижимает ее обратно, с почти истеричным упрямством говорит: – Нет. Я сам тебя понесу. Усаги переводит взгляд на нас. Улыбается. Устало, бледно, но – улыбка. – Вы справились. – шепчет она.  Я коротко киваю, будто боюсь, что, если скажу хоть слово, то снова сорвусь. – Нужно отнести тебя в дом. – заключаю.  Арису осторожно кивает. Словно в ней – хрустальное стекло. Поднимает ее на руки, аккуратно, стараясь не задеть рану. Я наблюдаю за этим и выдыхаю – не из облегчения, нет. Просто как способ убедить себя, что все должно быть нормально. Что я снова контролирую ситуацию. Мы вместе выходим из здания. А когда оказываемся внутри дома, не оборачиваясь, не спрашивая разрешения, я открываю дверь квартиры Чишии и вхожу. Как к себе. Потому что мне плевать. Потому что он не скажет ни слова. И потому что сейчас – нужно поговорить.  Чишия заходит следом. Кто бы сомневался. Он входит, закрывает за собой дверь, как будто уже заранее был готов к тому, что я приду сюда. Я отхожу к окну. Взгляд скользит по перекрестку, по машинам, по мертвым телам. Вечер постепенно накрывает город. Лучи солнца ложатся оранжевой полоской на крыши домов. Ничего интересного, если все это – чертова симуляция.  – Так понимаю, ты хочешь все обсудить. – спокойно утверждает он.  Я выдыхаю. Снова поворачиваюсь к нему, смотрю в глаза. Он выглядит, как всегда – слишком безучастно, слишком невозмутимо, слишком сдержанно. И я не знаю, сколько синонимов еще могу подобрать, чтобы описать его.  – Сейчас меня не прослушивают. – говорю тихо, но отчетливо, – Так что можешь быть честен.  Я не прошу. Просто констатирую факт. Чишия может быть честным, если захочет. И только ему решать. Он делает шаг ближе, не отводя от меня сосредоточенный взгляд.  – У меня есть несколько вопросов. – продолжаю я, – Начнем с простого: я сама подписалась на это? Я знала, куда попаду?  Он не сразу отвечает. Молчит несколько секунд, словно обдумывает или, может, вспоминает. Как будто у нас есть так много времени. Как будто люди снаружи спохватятся вовсе не скоро.  – Нет. – наконец говорит, – Это было против твоей воли.  Прекрасно. Что и требовалось ожидать.  Я не двигаюсь, не морщусь, даже не удивляюсь. Это было очевидно. Иначе мне бы не стирали память.  – Значит, и мою кровь тебе ввели без моего ведома? – негромко спрашиваю, хотя ответ на этот вопрос уже и так знаю. – Мне не только ввели твою кровь. – отвечает, голос серьезный, без намека на насмешку, – Тебя пропустили через мое сознание, через мою нейроархитектуру. Ты как бы встроена в меня. Поэтому я слышу только твои мысли.  Я моргаю пару раз. Пытаюсь осмыслить все, что он только что выдал. Звучит как абсурд. Но я верю. Это действительно похоже на правду. Значит, мы связаны, потому что я прошла через его сознание. Как поэтично.  – Ясно. – бросаю, нахмурившись, – Почему меня поместили сюда? Что я сделала?  – За тобой следили последние пять лет. – начинает он, – Я не знал, чем именно ты их зацепила, но когда услышал твою историю про психбольницу, то сразу понял. Видимо, там работал врач, который был связан с этими людьми.  – Хочешь сказать, что какой-то врач из психушки наблюдал за мной, как за объектом, который может внушать? – спрашиваю, складывая руки на груди.  – Не думаю. Скорее всего, он видел записи с камер, когда ты устроила пожар, и передал их в нужные руки.  – Так вот почему ты спрашивал про камеры… – выдыхаю.  Чишия остается серьезным. Даже не усмехается. Только делает шаг еще ближе, будто ненарочно, и склоняет голову чуть вбок. Словно рассматривает меня под другим углом.  – Предполагаю, люди снаружи отмазали тебя от полиции. – говорит тише, но тверже.  Я бросаю взгляд в окно, будто надеюсь найти там хоть намек на те строчки памяти, которые мне уже стерли. И почему они выбрали именно это место?  – Почему меня поместили сюда только спустя пять лет? – спрашиваю, вновь поворачиваясь к нему.  – Все это время они разрабатывали это место и собирали желающих поучаствовать в эксперименте. – делает паузу, – Но… случилось еще кое-что.  Я вскидываю брови, ожидая продолжения. Больно интересно, что же я такого натворила, что меня беспощадно засунули в эту мясорубку.  – За месяц до этого случился инцидент на одной из станций метро города Токио. – продолжает он, – Весь вагон замер. На четыре минуты. Люди снаружи забрали тебя, стерли этот случай из новостей, а тебя объявили мертвой. Для общества. На самом деле - доставили в изолятор. Так ты и стала «нулевой».  Я стою, понимая, что не могу ни пошевелиться, ни вдохнуть глубже. Сердце словно замерло. Формально я еще и числюсь мертвой. Просто замечательно. Мне становится не по себе – не потому, что я умерла для всего мира, а потому, что эти люди, похоже, способны на все. И я правда не знаю, как выбраться оттуда, где меня держат.  – Мое внушение на них сработает? – спрашиваю, не сводя с него взгляда.  Чишия нехотя кивает, будто уже жалеет, что я додумалась до этого вопроса.  – Должно. У них все еще нет ингибатора. Но они опасные, Рин. Если заподозрят что-то… они знают, что тебе вколоть, и в каком количестве. Так что не рискуй. Оставь это мне.  Он говорит это так просто, словно речь идет не о каких-то «людях снаружи», эксперименте, объектах и внушении, а о списке покупок в магазине. Я медленно сглатываю, как будто пытаюсь проглотить собственный страх. Думаю про Усаги, Арису и остальных. Про то, как они помогали мне. Как верили. Как держались.  – Ты говоришь, что вытащишь меня. – выдыхаю, – А как же остальные? Они тоже там?  Чишия медленно кивает. И в его глазах нет ни одного намека на жалость. Он все давно для себя решил. Конечно. Конечно, он все решил.  – Хочешь оставить их? – спрашиваю, выгибая бровь, – Они не подопытные крысы. Они… люди. У каждого из них есть своя глубина и смысл.  Он делает еще один шаг ближе. Теперь совсем рядом. Я слышу, как он дышит. И это, черт возьми, сбивает меня с ритма. Он щурится и спрашивает:  – Кто это на тебя так повлиял? Усаги?  Отворачиваюсь, потому что не хочу, чтобы он видел, как это попадает точно в цель.  – Может, я просто не хочу быть как… как мой отец. – шепчу, – Ненавижу это в себе. Ненавижу свою безэмоциональность. Ненавижу этот внутренний голос. И себя ненавижу.  Он молчит. Заправляет за ухо выбившуюся прядь, как делал уже раньше – с той же осторожной нежностью, с тем же вниманием к мелочам, от которого внутри будто ломается что-то. – Тише. – говорит спокойно, не давя.  А потом просто берет и обнимает, не с надрывом, а так, словно я не оружие, не объект, не «нулевая». А просто человек. Просто кто-то, кто заслуживает тепла. Я прикрываю веки, слушаю собственное сердце, которое вдруг срывается с ритма – и, конечно, мне это не нравится. Потому что это значит, что я уязвима. Что он влияет. Слишком. – Да что это такое? – говорю, уткнувшись в его плечо.  – Что? – спрашивает он, не отпуская.  – Стоит тебе сделать что-то подобное, и у меня из головы исчезают все мысли. Это раздражает. – говорю почти зло. – Ты же любишь тишину. – произносит сквозь улыбку, – Наслаждайся.  Выдыхаю, снова опуская лоб ему на плечо. Ненавижу себя за эту слабость. За то, что позволяю этому продолжаться. За то, что чувствую по-настоящему, а не в рамках алгоритма выживания. Прижимаюсь к нему крепче, вбирая запах – черт, почему он всегда такой вкусный? Как раздражающе приятно. – У нашей связи есть срок годности. – говорю, и голос почему-то срывается, – Все это временно.  Чишия чуть отстраняется, вынуждая меня встретиться с его взглядом. Смотрит с таким спокойствием, будто внутри него нет ни капли сомнений. Но я-то вижу: он просто лучше маскируется. Мы в этом похожи. – Слияние разорвется, только если один из нас погибнет в реальном мире. – говорит он, – Так что ты никуда не денешься.  – Очаровательно. – фыркаю, – Мне еще и придется убить тебя, чтобы это закончилось.  Он смеется, негромко, размеренно. И качает головой, словно я только что рассказала очень милую шутку.  – Не сможешь. – спокойно произносит.  Я чуть прищуриваюсь, поднимаю бровь.  – Если ты о том, что мне помешает внутренний голос, то не волнуйся. – говорю, – Я найду способ его заткнуть.  Это не угроза, а простые слова. Я всегда знала, как отключать собственные механизмы. Только теперь – не уверена, хочу ли.  – Дело не в голосе. – парирует он, – Дело в тебе. Ты не сможешь убить меня.  – Ты так в этом уверен? – усмехаюсь.  – Ага.  Без колебаний. Он знает. Я знаю. И от этого хочется влепить ему пощечину, или сбросить с окна. Толкаю его в грудь – легко, ни к чему не обязывающе, больше как игра. Но сразу понимаю – он чертовски прав. Чишия ловит меня за запястье, с намерением. И прежде чем я успеваю вырваться, отступить и снова уколоть – он притягивает меня ближе… и целует. Нежно, без резких рывков, глубоко, с паузами на вдох, как будто знает, что это именно то, что нужно.  И я не вырываюсь. Просто позволяю. И, черт возьми, отвечаю. Потому что это чертовски приятно. Чишия целует меня – настойчиво, но не требовательно, как будто проверяет, позволю ли я ему быть ближе еще на один шаг. Я позволяю. Нет, не просто позволяю – я притягиваю его сама.  Его ладони ложатся мне на талию, пальцы чуть сильнее сжимаются, словно он боится, что я снова скажу какую-нибудь ядовитую фразу, чтобы разрушить этот момент. Но я не говорю. Просто вцепляюсь в ворот его футболки и позволяю ему вести. Это новое ощущение. И пугающе-приятное. Мы двигаемся к кровати – он тянет меня за собой, мягко, но я чувствую, что его дыхание становится резче, сердце стучит чаще. Значит, не только меня вышибает из равновесия эта близость. Это странно утешает. Чишия находит пуговицу моих джинс, затем расстегивает молнию. Я отстраняюсь только, чтобы посмотреть в его глаза – он тоже смотрит неотрывно. Решил пойти до конца? Хорошо. Падаю на подушки, слышу, как сбивается мой собственный вдох, чувствую, как кожа покрывается мурашками от его прикосновений. Он проводит ладонью по моему бедру, оставляя за собой почти жгущий след. Я прикусываю губу, сдерживая стон. Чертово тело меня предает. Или… просто говорит громче головы. Когда он целует меня в шею – медленно, почти трепетно, я выгибаюсь навстречу, сама, словно уже не могу иначе. И вдруг понимаю: это важно. Потому, что он сделал первый шаг. Он – не я. Он выбрал быть ближе. Я замираю, пальцы сжимаются в его волосах. Шепчу, едва слышно, чтобы не прозвучать слишком слабо: – К черту это слияние. Я сама этого хочу. И ты тоже.  Он смотрит на меня – его взгляд такой теплый, что мне становится жарко. – Да. Хочу.  Чишия наклоняется чуть ближе, его дыхание касается моей шеи, от чего внизу живота начинает тянуть почти машинально. Он медленно целует ее, словно растягивает удовольствие, и я непроизвольно выгибаюсь в спине, поддаваясь навстречу его губам.  Его рука ложится на мою талию, и я замираю на несколько секунд, слыша, как мое дыхание звучит громче, чем стук сердца. Он осторожно, едва касаясь кожи, тянет вверх мою футболку, затем его пальцы ловко находят мою грудь, и я издаю тихий вдох – почти стон.  Чишия склоняется надо мной, а затем аккуратно выводит языком дорожку по кругу моей груди. Сдерживаться сил не осталось – я зарываюсь одной рукой в его волосы, издавая протяжный стон. Это чертовски приятно. Одна его рука теперь смещается в зону талии, чуть приподнимая ее, заставляя выгнуться ему навстречу. И я слушаюсь. Выгибаюсь. Он захватывает губами мой сосок. Я чувствую, как его язык – горячий, прыткий – играется с ним. Поверить не могу, что мы снова это делаем. Но, по крайней мере, сейчас за нами не следят.  Внутри все скручивается и взрывается, будто я распадаюсь на молекулы каждый раз, когда он просто дотрагивается. Мне нравится, что он делает все сам. Мне нравится, что он срывается.  Я слышу его сбившееся дыхание, чувствую его рваные поцелуи, укусы, засосы – и все это сводит с ума. Спустя минуту мои джинсы летят на пол вместе с нижним бельем. Чишия располагается между моих ног, нависая надо мной, и я поддаюсь к нему, вжимаюсь в него бедрами, ощущая соприкосновение с чем-то очень твердым, через ткань штанов.  Он выдыхает, прикрывая глаза, затем осторожно, ласково проводит ладонью вверх к колену, чуть отводя мою ногу в сторону. Припадает губами к моему животу, усыпая его поцелуями до низу.  Я сжимаю в руках простыню, брови автоматически выгибаются домиком – слишком хорошо. С ним просто неописуемо хорошо. Его язык скользит вверх по изгибу моих ребер – и когда мне кажется, что он сейчас остановится – Чишия не останавливается.  Я вжимаюсь в кровать от порхающих бабочек внутри, ощущая, как его губы снова скользят по моей груди. Даже не замечаю, как его штаны оседают где-то на полу. И когда он входит в меня, с моего рта срывается стон, а тело само выгибается навстречу. Слишком долго мне этого хотелось.  Чишия рвано целует мои ключицы, шею, губы, словно желает меня всю, без остатка. И мне очень хочется сделать что-то в ответ, но тело вовсе не слушается – только вздрагивает от каждого его движения. И он это, конечно, чувствует.  – Ты дрожишь. – шепчет он, едва касаясь губами моего уха.  И от этого внутри все рассыпается еще больше. Я запрокидываю голову, крепче сжимая пальцами чертово одеяло, а он проводит ладонью по моей щеке, затем большим пальцем по губам, вжимаясь в меня сильнее.  – Потому что… – выдыхаю, – Это ты.  – Хорошо. – тянет, сквозь улыбку, – Я хочу, чтобы ты дрожала только от меня.  – Ты издеваешься. – шепчу, – Хватит играть.  Чишия склоняется ниже, впивается губами в мою шею, как будто дает понять, что все это – по-настоящему. А я чувствую, как щеки краснеют – то ли от близости, то ли от его действий, то ли от чувств. Или всего вперемешку.  – Не играйся со мной. – снова шепчу, и в голосе почти мольба.  – Я не играюсь. – тихо говорит, – Я сейчас здесь не из-за слияния. А из-за тебя.  На секунду замираю, вглядываясь в его глаза, и там – только искренность. Он чуть склоняет голову, скользит рукой по моему бедру, прижимая меня ближе. А я смотрю на его лицо, на прикрытые веки, и не могу не любоваться. Обхватываю ладонями его шею, притягиваю ближе и целую, просто потому что хочу.  Чишия отвечает, замедляя ритм, впивается в мои губы, глубоко, жадно. Его рука поднимается к талии, сжимая ее, притягивая к себе. И все, что я могу – дрожать под ним и издавать протяжные стоны прямо ему в губы.  Мне хочется отстраниться просто, чтобы вдохнуть, но он вжимает меня в кровать, проникая все глубже. Я обвиваю ногами его спину, руками – его плечи, и чувствую, как он проводит рукой от моего бедра выше, и обратно.  Когда Чишия отлипает от моих губ, то прерывисто целует мой подбородок, вновь опускается к шее, впивается в мою кожу, оставляя засос – один, другой, может, уже третий, я сбилась со счета. И мне хочется сгореть в нем, раствориться или утонуть. Он вдруг чуть отстраняется, захватывает мою ладонь и кладет ее прямо между моих ног, чуть надавливая и заставляя меня проделывать круговые движения своими же пальцами. Я моментально краснею еще больше, ощущая резкий прилив жара где-то снизу.  – Чишия… – срывается с моих губ.  Он ничего не отвечает, только продолжает… продолжает испытывать меня. Я изгибаюсь, протяжно втягивая воздух, и не понимаю, что заводит меня больше – его действия или уверенность в том, что мне понравится. А мне действительно нравится.  И когда тело уже не выдерживает – доходит до точки кипения, до судорог всех клеток, до измотанности – мой стон звучит почти оглушительно. Ноги дрожат так, что мне кажется – я не смогу простоять и пяти минут.  Чишия отпускает мою ладонь, вновь склоняется ниже, вжимаясь в мои бедра, и я слышу, как он выдыхает, целуя меня в плечо. А затем осторожно выходит из меня, но не отстраняется – сначала его губы бережно и нежно касаются моего виска, и только потом он позволяет себе устроиться рядом со мной – липкой от пота, но очень даже довольной.  – Чертов извращенец… – шепчу, не глядя на него.  Он усмехается, лениво переворачивается на бок, смотрит на меня, словно пытается прочесть – все ли он правильно сделал. – Кто бы говорил. – заключает, аккуратно заправляя выбившуюся прядь волос мне за ухо.  Я закатывая глаза, но не могу не улыбнуться. Поворачиваю голову к нему, вглядываюсь – Чишия смотрит на меня в ответ, с усмешкой на лице, и у меня появляется ощущение, что он хочет что-то сказать. И, конечно, он говорит:  – Смотрю, уже переехала.  Я цокаю, демонстративно переворачиваюсь на другой бок, к нему спиной, и ничего не отвечаю. А он только издает тихий смешок, кладет свою ладонь мне на талию и притягивает ближе к себе, утыкаясь носом в мои волосы. Я замираю, на секунду сердце снова сбивается с ритма, но затем чувствую, как в его объятиях медленно подкрадывается сон. Прикрываю веки, пока Чишия поправляет на мне простыню, что-то шепча, но я уже проваливаюсь в темноту.  Я открываю глаза, и сразу понимаю, что это не пробуждение. Белизна настолько едкая, что хочется зажмуриться, но я не двигаюсь. Смысла нет. Все равно здесь всегда одно и то же: ни стен, ни пола, ни границ. Только стерильная пустота, в которой все звучит громче, чем нужно. Особенно – мысли. Я даже не поворачиваю голову. Вряд ли тут есть что-то интересное. Значит, кто-то снаружи снова нажал на кнопку. Система запускается. Слежка активирована. Великолепно. И тогда, как будто кто-то решил поиграть в хоррор с эстетикой артхауса, отовсюду раздается голос: – Теперь ты намного ближе к разгадке. Ты знаешь, кто ты.  – Почему ты знаешь больше, чем я? – усмехаюсь, качая головой.  – Потому что я все помню. – отвечает голос, без эмоций, – Они пришли к тебе еще пять лет назад. Предложили учавствовать в эксперименте. Это я заставила тебя отказаться.  Я рефлекторно морщу лоб. Пять лет назад? Этого я тоже не помню. Ни их лица, ни их слов. Может, тогда я все списала на стресс, бессонницу или прочую чушь.  – Тебя удерживают силой, Рин. Чем это отличается от психушки? – слова режут воздух, – Люди остались тварями, которые действуют исключительно в своих интересах. И их интерес это ты. Знаешь, ради чего они хотят тебя использовать? Знаешь, что будет с тобой после этого? Это сожжет тебя.  – Что они делают с такими, как я? – моргаю пару раз.  – С помощью нашей силы они способны истребить человечество. На сколько тебя хватит? Миллион? Десять миллионов? Пятьдесят?  Я потираю лоб ладонью, словно можно стереть информацию с поверхности черепа. Вариантов нет. Все пути сворачиваются в одну точку: бежать. Причем быстро и без оглядки.  – Ты сама сказала, что если заменишь меня, то в этот мир придет тьма. – говорю я в пустоту.  Она смеется – слишком весело, будто это доставляет ей одно удовольствие.  – Ты права. – отвечает, – Она придет. Но я не буду исполнять ничьи прихоти. Я делаю только то, что сама хочу.  Пространство начинает меняться, искажается, будто гравитация решила поиграть в поломку. Они вытаскивают меня обратно. Осталась пара секунд.  – Кто они? – кричу в яркую бесконечность, – Кто эти люди?!  – Ordo Caelestis. – звучит как гром среди ясного неба.  Чего?  Я не понимаю, что это. Не успеваю даже спросить, как белое пространство растворяется. Вдыхаю, открывая глаза – снова реальность, все на месте, квартира Чишии. Комната залита утренним светом. Все выглядит слишком мирно, а рядом пусто. Ни тени. Ни тепла. Ни дыхания на шее, которое я так четко помню. Чишии нет. Я медленно переворачиваюсь на спину, позволяя простыне соскользнуть с бедра. Секунда, две, и я приподнимаюсь на локоть, оглядываясь по сторонам. Никаких признаков присутствия. Даже воздух не пахнет им. Странно. Хотя… это ведь он. Он никогда не будет рядом долго. Его нужно ловить моментами. И все же – укол, маленький, но раздражающий. Я поднимаюсь и одеваюсь. В ванной стоит бутылка воды, которой умываюсь. Освежает, не более. Коридор встречает пустотой и тишиной, в которой мысли почему-то становятся отчетливее, чем должны. Я вспоминаю про Усаги и, не совсем понимая, зачем, направляюсь к двери Арису, стучу.  – Да. – приглашает он.  Я открываю, вхожу. Усаги лежит на кровати и улыбается. Живая. Выглядит лучше, чем вчера. И это, неожиданно, слишком приятно. Арису сидит рядом с ней, смотрит, как она ест прямо в постели, словно все нормально.  – Привет. – говорю, – Как ты, Усаги?  – Привет. – отвечает она, – Мне уже лучше. Спасибо, ты… ты помогла мне.  – Чишия помог. – отмахиваюсь, – Не я.  Но Усаги смотрит так, будто ей все равно, что я сейчас говорю.  – Но ты была со мной, когда все произошло. Не оставила.  Арису поднимает взгляд на меня, почти изучающе.  – Чишия сказал мне, что ты позвала его тогда. – произносит он, – Очень громко. Но я ничего не слышал.  Поджимаю губы. Не собираюсь объяснять. Слишком много придется рассказать. Поэтому выдаю то, что звучит проще всего:  – Я внушила, а он почувствовал. Ничего особенного.  – Ну, видишь. – чуть улыбается Усаги, – Ты позвала Чишию. Помогла мне.  Я смотрю на нее, потом на Арису. Эти двое, как зеркало, в котором я не вижу себя. Слишком искренние и настоящие.  – Поправляйся. – киваю.  И выхожу. Дверь за спиной мягко закрывается. Есть я не хочу. Хочу найти Чишию. Я выхожу на улицу и почти сразу замираю. Солнце еще не успело подняться высоко, но света хватает, чтобы увидеть… их. Чишия стоит рядом с Мирой, будто ничего особенного. Он что-то говорит, полубоком, а она смеется – легко, словно мы все здесь играем в обычную жизнь. И это раздражает. – Я уже догадываюсь, почему ты здесь. – бросаю Мире, не торопясь подходить ближе.  Она поворачивает голову и смотрит на меня со своей фирменной мягкой улыбкой. Чишия делает шаг назад от всей этой сцены, и будто невзначай оказывается ближе ко мне. – Пришло твое время. – спокойно произносит Мира.  – Очаровательно. – выгибаю бровь, затем перевожу взгляд на Чишию, – А где Куина и Анн?  – На игре. – он пожимает плечами, – Стараются побыстрее собраться оставшиеся карты.  – Фанатики. – фыркаю я, подходя ближе.  – Пойдем со мной, Нацумэ. – говорит Мира, – Я покажу тебе кое-что.  Она чуть кивает и разворачивается, не говоря больше ни слова. Я на секунду задерживаюсь, чтобы снова взглянуть на Чишию. Он смотрит на меня спокойно, чуть улыбаясь глазами. Потом разворачивается и уходит обратно в дом. Что ж.  Выдыхаю и следую за Мирой, шаг в шаг. Улица пустынна, только ветер дует в лицо, будто пытается остановить. Но он не понимает – для этого уже слишком поздно. – Ты слишком спокойна. – говорю ей в спину, – Я бы сказала, даже слишком уверена.  – Потому что знаю, к чему ты идешь. – отвечает она, не сбавляя шага, – И ты тоже знаешь.  – Глубокомысленно. – усмехаюсь, – Но если ты сейчас скажешь, что все это ради «высшей цели», то я развернусь и уйду.  Мира молчит. Просто сворачивает за угол, потом еще один, и вот мы уже у станции метро. Старой, заброшенной. Ни одного человека. Только пустота. Она начинает спускаться вниз. Я иду следом. – Совсем скоро настанет твоя очередь. – говорит она, – Важно, чтобы ты хорошо понимала систему до того, как это произойдет.  – Расскажи мне про вашу систему. – бросаю через плечо, хотя знаю больше, чем она думает.  – Нашу. – поправляет, – Ты тоже ее часть. Сейчас все сама увидишь. Я сжимаю зубы. Эта ее мягкость действует мне на нервы.  – Ты уникальна. – продолжает она, – Твое сознание - просто дар.  – Ага, – говорю, – Я особенная. Люблю, когда мне напоминают.  Мира останавливается у массивной двери, спрятанной между стенами бетонного тоннеля. Она толкает ее – дверь с легким скрипом поддается, и за ней открывается лестница, уходящая вниз. Мы спускаемся и, наконец, заходим в комнату.  Первое, что бросается в глаза – провода. Повсюду. Они вьются, как корни старого дерева, лезут из пола, потолка, стен. Мигают индикаторы, гудят мониторы. Кажется, вся система Пограничья дышит здесь – через эти экраны, кабели и звуковой фон машинного пульса. Я замечаю Кудзурю. Стоит чуть поодаль, у огромной голографической панели. За ним еще пятеро – две девушки, трое мужчин, возраста у всех разные. Кто-то постарше, кто-то моложе, один даже выглядит лет на двадцать с хвостиком. Все незнакомцы. Но их лица… правильные. Слишком. – Что это за место? – спрашиваю, не скрывая скепсиса.  – Это «сердце системы». – спокойно отвечает Мира, не оборачиваясь, – Центр администрирования игр, где собираются высшие фигуры.  – Впечатляет. – хмыкаю я, – У вас тут мило.  Именно в этот момент я чувствую взгляд Кудзурю. Он смотрит прямо, уверенно, как человек, который знает куда больше, чем должен. И это меня настораживает. – Вот и ты. – произносит он, – А я все ждал, когда тебя приведут сюда.  Мира поворачивается ко мне и добавляет:  – Нужно было посвятить тебя во все еще после того, как Анн пыталась тебя убить.  Я замираю. На долю секунды сердце пропускает удар. Внутри становится холодно, как если бы в грудную клетку плеснули ледяной водой. Мира не должна знать об этом. Я стерла это из голов всего руководства. Если она никогда не забывала об этом… Она одна из них.  Но я не подаю виду. Лицо остается каменным. Я холодно смотрю на нее и с легкой усмешкой произношу: – Перейдем ближе к делу?  Мира чуть улыбается. Складывает ладони перед собой, словно в молитве, театрально, но не без обаяния. Всегда знает, как играть на публику. – Что же, – говорит она, – Ты знаешь свою роль. Все, что тебе остается - это выиграть в последней игре. Тогда ты сможешь успешно выбраться из этого места.  – А если проиграю? – прищуриваюсь.  Мира делает паузу. Ее лицо меняется, как будто по нему скользит тень, медленно и плавно. Она хмурится, нарочито драматично. – Тогда ты не та, кого мы искали.  От этих слов проходит холодок. Он впивается в позвоночник, ползет вверх по шее, словно кто-то пустил под кожу лед. Вот оно. Вот зачем все это. Это тест. Проверка. Они хотят убедиться, что мое сознание уникально. Что я – именно она. Что я годна. И если пройду… если выиграю… они не дадут мне сбежать. Ни малейшего шанса. Потому что я – ключ. Поджимаю губы, не позволяя себе дрогнуть. Холод внутри все сильнее, но лицо спокойно. Как всегда. – Чья игра будет последней? – спрашиваю, оглядываясь по комнате.  Здесь все дышит напряжением. Мониторы мерцают, отображая чьи-то игры в режиме реального времени. Мира смотрит прямо на меня, без попытки приукрасить.  – Моя. И она будет завтра.  Уже завтра… Слишком быстро.  Я опускаю глаза. Времени нет. Но паниковать? Не мое. Поднимаю спокойный взгляд и чуть насмешливо произношу:  – Тогда моя пройдет ночью.  Я не уточняю, какой ночью. Никто не спрашивает, они все понимают. Лишние слова не нужны. Мира кивает, в ее глазах загорается азарт, словно она уже в предвкушении.  – У нас есть люди, которые помогут тебе с организацией. – говорит она, – Все должно пройти блестяще.  Я молча слушаю. Информация обрушивается на меня волной – схемы, правила, подходы. Они говорят о системных допусках, о распределении ролей, о балансе между хаосом и порядком. Все это – обертка. Суть глубже. И я ее уже чувствую. Улавливаю нерв. Это не просто «игра». Это взлом. Перепрошивка. Механизм, который сломает или спасет. Я фиксирую все в голове по папкам. Мозг работает четко, как холодная машина. В какой-то момент Кудзурю подходит ближе. Он смотрит с каким-то любопытством, как на явление, или на аномалию. – У тебя необычное мышление, – говорит он, – Раз эта роль досталась именно тебе. Ты еще юная, но твой мозг устроен иначе. Не так, как у нас.  Я просто киваю. Мне не нужно одобрение. Но его слова… застревают. Я знаю. Я знаю, что не такая, как они. Именно поэтому я здесь. Мира добавляет, мягко, почти утешающе: – Игра для тебя такое же испытание, как и для остальных. Она выстроится сама. Это проверка твоего мышления. Доверься себе.  Проходит несколько часов. Много слов, много смысла, но в конце – одиночество. Меня наконец отпускают. Я поднимаюсь по ступеням обратно, выхожу из метро, вдыхаю вечерний воздух, и на секунду кажется, что он настоящий. Иду к дому, но заходить внутрь не спешу. Сажусь на крыльцо, обнимаю колени. Тихо. Никого. Я одна, как всегда. Только это не пугает. Это привычно. Ветер прохладный. Он касается кожи, проникает под футболку, играет с волосами. Я закрываю глаза на миг, просто чтобы не думать. И вот позади слышится скрип. Дверь открывается за спиной. Легкий шаг. Я не оборачиваюсь, потому что знаю. Чишия выходит на крыльцо. И это – самое спокойное, что происходило со мной за весь этот день. – Ты слишком много думаешь. – произносит он, с улыбкой в голосе.  – А ты не подслушивай. – бросаю я, не оборачиваясь.  Чишия подходит ближе, садится рядом. Несколько секунд просто смотрит на меня, потом отворачивается, устремляя взгляд куда-то в темноту улицы, туда, где заканчивается наш иллюзорный, бумажный мир. Я сижу, будто занозой в собственной реальности, и голос выходит тише, чем хотелось бы: – Послезавтра нас здесь уже не будет. Не знаю, что ждет меня в реальном мире, но здесь… – опускаю взгляд, стыдясь своего признания, – Мне хотя бы иногда было весело.  Он беззвучно хмыкает, с той своей ленивой полуулыбкой, которую даже не нужно видеть, чтобы ощутить. Несколько секунд он молчит, а потом выдает спокойно, будто между прочим: – Мне кажется… конкретно это место изменило меня. Я поворачиваю голову. Смотрю на него. Вглядываюсь в профиль, изучаю, словно увижу, что именно поменялось. – Конкретно это? – уточняю, прищурившись.  – Я побывал много где. – чуть пожимает плечами, – Но это путешествие запомнится мне надолго. Я отвожу глаза, и в груди становится тесно. Слишком честно. Я не умею так. Не люблю, когда цепляют. Улыбаюсь разбито, в никуда. Просто чтобы не показать, как все внутри сжимается в кулак. Щеки начинают предательски щипать, и я шепчу, как будто самой себе: – Надеюсь, что и я запомню это…  И я действительно надеюсь. Потому что у меня есть только завтрашний день. А дальше – неизвестность. Люди снаружи, изоляторы, клетки, где все стерильно, но всегда душно. Неизвестно, выберусь ли вообще. Неизвестно, останусь ли собой. И от этого тошно. Слова выходят негромко, вкрадчиво, почти без интонации, но с болью, которая никуда не делась, просто глубже зарылась: – Я не хочу снова оказаться в клетке. Не хочу быть животным, которое держат на цепи. Я хочу быть… свободной. Одна-единственная слеза срывается и катится по щеке. Я тут же резко смахиваю ее тыльной стороной ладони, потому что стыдно. Чишия касается моей руки. Не пытается утешать вслух. Просто обнимает за плечи и чуть притягивает к себе, словно это самое естественное движение на свете. Его голос едва слышный, почти касание: – Ты же знаешь, я сделаю все для этого.  Я молча киваю. Потому что не могу сейчас сказать ни слова. Кладу голову ему на плечо. И на секунду чувствую себя не внутри системы. А просто пока еще живой.  Чишия находит мою ладонь. Он переплетает свои пальцы с моими – без давления, просто… словно так и должно быть. Его голос шепчет, касаясь где-то внутри грудной клетки: – Что бы ни случилось, знай, что я на твоей стороне. Я непроизвольно улыбаюсь. Просто потому что иначе не получается. Несколько секунд думаю, спорю с собой в голове, почти закатываю глаза от самой себя, но в итоге все равно выдаю: – Я не хочу, чтобы ты думал, что дело в слиянии, притяжении или… неважно. Просто… ты мне нравишься. Он улыбается в ответ, почти лениво, зарывается носом в мои волосы, и я чувствую, как от этого движения внутри что-то тает. – Ты мне тоже нравишься. – шепчет прямо на ухо, – Слишком сильно.  Я замираю. Сердце снова взрывается где-то в груди. Сжимаю его ладонь крепче – единственное, что могу сделать, чтобы хоть как-то удержаться в этом моменте. Мы долго сидим молча. Тишина, в которой все понятно. Ветер, в котором нет угрозы. Его плечо, на котором хочется остаться. Но в конце концов поднимаемся и идем внутрь – возвращаемся в квартиру Чишии. Все привычно, тихо, даже воздух кажется выжженным, но в каком-то приятном смысле. Я захожу в ванную. Скидываю одежду, моюсь из бутылки воды. Она ледяная, пробирает до костей, но это ощущение возвращает в тело. Осматриваюсь. Находится футболка – его, очевидно. Пахнет им, слегка мятой свежестью и чем-то вкусным. Я надеваю ее, ткань мягкая, чуть велика, но с этим даже уютно. Как будто украла у кого-то тихое тепло. Возвращаюсь в комнату. Чишия уже лежит на кровати – сонный, растрепанный, лукаво-спокойный. Но даже в полусне его взгляд скользит по мне. И он говорит, негромко, с ленивой усмешкой: – Тебе к лицу мои вещи.  Я вскидываю брови, опускаю взгляд на футболку, вспоминая про его белую кофту, которую он когда-то одолжил мне, и не удерживаюсь: – Звучит очень нагло.  Он тихо смеется, абсолютно невозмутим.  – Нагло надевать чужие вещи без спроса, Нацумэ Рин.  Я фыркаю, выгибаю бровь, словно бросаю вызов: – Мне ее снять?  Он прикрывает глаза, ухмыляется, и, не меняя интонации, выдает: – Заманчиво. Но лучше иди сюда.  Я плюхаюсь на кровать рядом с ним. Улыбка появляется сама собой, и я даже не пытаюсь ее спрятать. Чишия сегодня слишком… милый. Слишком не в своей обычной оболочке равнодушного хищника, который умеет убивать взглядом. Сегодня он – просто человек, с которым тепло. Он тут же притягивает меня ближе – без резких движений, аккуратно. Его нос зарывается в мои волосы, и он вдыхает, словно я – его антидепрессант, его личная зона комфорта. Даже не представляю, как он делает это настолько естественно, как будто у нас за плечами десятилетие, а не пара жестких встреч и бессонных ночей. Я прикрываю глаза. Его рука уже разгуливает под футболкой, ладонь скользит по спине, уверенно и бережно. Я тянусь ближе, вжимаюсь в него. Это чувство… странное. Не знакомое. Даже пугающее. Потому что он, как дом. Как запах старых книг, которые ты читал в детстве, или как голос, который слышал во сне, когда был один. Что-то до боли родное, будто потерянное когда-то и наконец найденное. – С тобой нет голоса, нет шума. – шепчу, почти не двигая губами, – Мне так лучше. – Теперь так будет всегда. – тихо говорит, обнимая чуть крепче, – Спи.  Не знаю, почему от этих слов на секунду перехватывает дыхание. Возможно, потому что он говорит это так, словно действительно верит. Или потому что я почти верю. А может, потому что боюсь поверить. Неважно. Все это можно отложить. Потому что следом за его голосом приходит такая тишина, которую невозможно не принять. Я расслабляюсь настолько, насколько вообще умею, и позволяю себе заснуть. Утро встречает на удивление мягко. Я открываю глаза. И он все еще здесь. Не исчез, не сбежал, не растворился в каком-нибудь очередном «надо отлучиться». Он сопит где-то рядом, медленно, размеренно, тепло. Я поворачиваюсь на бок, потому что хочется разглядеть. В его лице есть что-то человеческое, почти нежное. Иногда он что-то шепчет. Иногда хмурится, как будто даже в снах пытается анализировать. Иногда улыбается. И эта улыбка греет сильнее, чем утреннее солнце. И вот в такие моменты я думаю, что, может быть… не все так безнадежно. Я чуть приподнимаюсь, локтем опираюсь на кровать, и тянусь к нему. Мягко целую в щеку, не думая, не сдерживая порыв. Он даже во сне дергается: его бровь поднимается, как у человека, который сейчас скажет «опять ты» или что-нибудь еще в своем стиле. Почему-то от этого хочется рассмеяться. Чишия медленно открывает глаза, сонно моргает, взгляд расфокусирован, пока не ловит меня в поле зрения. Прищуривается – все такой же. Вечно сомневающийся. Или просто ленивый. Затем усмехается и переворачивается на бок, как будто решил: «Не-а. Еще не утро. Не для меня». Я провожу пальцем вдоль его скулы, сдвигаясь ближе, и шепчу прямо в его ухо: – Просыпайся. Сегодня сложный день.  Он не открывает глаз. Только бормочет с ленивой уверенностью: – Зачем мне сложный день, когда есть легкий сон?  Я тихо смеюсь, толкаю его в бок и говорю: – Ты долго валяешься. Целый день проспишь.  – И прекрасно. – бросает он, закутываясь в одеяло, словно хочет исчезнуть из мира подальше.  Я цокаю, закатываю глаза, медленно сажусь и уже тянусь к краю кровати, но он, не открывая глаз, ловит меня за запястье. Ладонь теплая, хватка мягкая, как будто не хочет отпускать, но делает это без нажима. – Ты тоже поспи еще. – говорит, – Куда спешишь?  В этот момент я слышу звяканье посуды. Кто-то шаркает по кухне, что-то гремит вдалеке, откуда-то из коридора. И вот теперь я вспоминаю, что вчера ничего не ела. Только вода и нервы. Я поворачиваюсь к нему, чуть прищурившись: – Ну и валяйся. А я пойду найду что-то вкусненькое.  – И мне что-то захвати. – говорит, не открывая глаз.  – Обойдешься. – фыркаю, выскальзывая из-под его руки.  Натягиваю джинсы. Все еще в его футболке. Она слегка свисает с плеча, но мне почему-то плевать. Уютно. Это утро – редкость. И, черт возьми, я собираюсь запомнить его, пока оно не кончилось. Выхожу в коридор, тихо прикрывая за собой дверь, и через несколько шагов оказываюсь в квартире Арису. Все как обычно: кухня – общее пространство, все собираются здесь, будто это действительно их дом. Странная, нелепая иллюзия. На кухне уже все. Анн сдержанно ест, в своей вечной внутренней тишине. Куина оживленно говорит, рассказывает очередную историю. Усаги, раненная, сидит рядом, даже смеется иногда, хватаясь за бок. Арису не отходит от нее, держит за плечо, подает воду. Его лицо почти не меняется, только взгляд стал глубже. Понимающий. Наверное, это и значит «вырос». – Доброе утро. – бросаю я, не стараясь сделать голос мягче.  Они здороваются в ответ, кто-то кивает, кто-то улыбается. Я сажусь за стол, молча принимая из чьих-то рук тарелку. Жареный заяц. Пахнет странно, но вкусно, живот напоминает о себе, как только тепло поднимается от еды. Куина продолжает шутить, Анн едва заметно улыбается, Усаги смеется, хотя сразу прикрывает рот рукой – видимо, больно. Арису не отпускает ее, смотрит, как будто сможет взглядом избавить от последствий. На какое-то мгновение все кажется нормальным. Но я нарушаю это. – Сегодня будут все последние игры. – говорю, как есть, глядя на еду, – Нужно пройти их. И выбраться отсюда.  Наступает тишина. Даже Куина замирает на полуслове. Арису хмурится, прищуривается, словно ищет во мне ключ к этой информации. – Откуда ты знаешь, что они закончатся сегодня? – осторожно спрашивает он.  Я пожимаю плечами. Не вижу смысла врать, но и правду выкладывать не планирую. Меньше знают – дольше живут, хотя здесь это правило работает как-то наоборот. – Я связана с этим местом. – отвечаю, – Просто знаю и все.  Арису медленно кивает, не до конца понимая, но и не спорит. Потом поворачивается к Усаги: – Ты справишься? Она уверенно кивает. Или просто хочет, чтобы он не волновался. Разницы уже нет. И тут в кухню заходит Чишия. Спокойный, будто только что вышел из собственной комнаты, где мир был тих и безопасен. Быстро оглядывает всех, потом берет себе тарелку, присаживается рядом со мной, словно это наша постоянная позиция. – Я тоже сегодня пойду на игру. – говорит негромко, но отчетливо.  Я вскидываю брови – не ожидала, что он пойдет. Но… возможно, так лучше. Быстрее. И меньше лишней боли на потом. Поэтому просто молча киваю. Ребята снова погружаются в разговор – кто-то шутит, кто-то всерьез обсуждает, сколько карт осталось. Мы все едим. Удивительно – в этой ненормальности все еще можно сидеть за одним столом, делиться едой и тишиной, как будто у нас есть завтрашний день. Но его нет.  Постепенно разговоры стихают. Кто-то доедает молча, кто-то все еще улыбается через силу. Но потом они встают. Прощаются. Не навсегда, конечно… но никто здесь не говорит «до встречи» с уверенностью. Только кивок, взгляд, еле слышное «береги себя». Арису помогает Усаги подняться, Анн бросает на меня взгляд – долгий, внимательный, но ничего не говорит. Куина касается плеча, как бы между делом, и уже уходит. Даже Чишия, не проронив ни слова, кивает, словно знает, что я останусь. И вот, дверь за ними захлопывается. Пустота повисает почти физически. Я не двигаюсь, стою у окна, глядя вслед. Они идут в разном темпе, но все в одном направлении – на игры. Я выдыхаю, чувствуя, как воздух вырывается из легких медленно, с усилием. Словно я держала его внутри все эти часы. Наконец-то можно перестать играть. Рука сама тянется в карман джинсов. Касаюсь знакомого угла, вытаскиваю карту. Смотрю на нее. Мой конец или начало, еще не ясно. Они даже не знают, кто стоит перед ними. Кто сидел за одним столом. Даже не подозревают.  Я кручу карту в пальцах. На свету блестит чуть золотым. Скоро. Очень скоро. И никто из этих «Ordo Caelestis» не получит то, чего хочет.