Запах пыли перед бурей.

«В закатной тишине застыло эхо, И дом молчит, как будто что-то ждёт. Всё кажется спокойным — до намёка, Что за углом уже грядёт поворот....»

Он уехал внезапно — и вернулся так же. Чемодан Алаза был почти пустым. Он бросил в него пару вещей, словно торопился убежать не от города, а от всего, что в нём накопилось. Паспорт, кредитки, телефон. Всё, что он взял с собой из Нью-Йорка. Остальное — квартира, люди, шумные вечеринки, разбросанные книги и рубашки, даже воспоминания — остались за спиной. Он ни с кем не попрощался. Ни одного «спасибо», ни одного «прощай». Частный самолёт мягко сел на мидьятской земле, сухой и жаркой, будто сама природа не знала, как быть ласковой. Сквозь иллюминатор Алаз видел родной край — выгоревшие холмы, редкие деревья, пыльные тропы и свет, выжженный до прозрачности. Всё казалось застывшим, будто последние два года здесь ничего не менялось. Вернуться в Мидьят было не планом. Это была необходимость. Он не скучал — так он говорил себе. Но стоило колёсам самолёта коснуться земли, и внутри что-то стронулось. Словно нерв, на который нажали. Словно дыхание, которое задержал, сам того не заметив. Он отстегнул ремень, встал, накинул лёгкую куртку и вышел. Внизу уже ждали. Солнце било в глаза, но он сразу увидел Эдже. Она стояла чуть впереди остальных, в яркой рубашке, с развевающимися волосами и такой широкой улыбкой, будто не видела его не два года, а целую жизнь. А в каком-то смысле — так и было. Алаз был для Эдже больше, чем просто брат. Он часто дразнил её, называл «малышкой», хотя она с детства пыталась казаться взрослой. Но именно её он всегда чувствовал особенно близко. За эти два года он больше всего скучал по ней — писал ей чаще, чем кому-либо, перечитывал её смайлики в ночи, когда Нью-Йорк казался слишком чужим. Где-то глубоко у него внутри жило это странное чувство — будто он несёт за неё ответственность. Почти отцовскую. И вместе с этим — страх. Что с ней может что-то случиться, пока он далеко. Что он не успеет. Не защитит. Она подпрыгнула и вцепилась в него так, как будто боялась, что он снова исчезнет. — Ты стал ещё выше! — воскликнула она, крепко обнимая брата. — Американские небоскрёбы тебе что, в рост помогли? — Это ты мне говоришь? — усмехнулся Алаз, прижимая её к себе с неожиданной даже для себя нежностью. — Я скучала, — прошептала она, прижавшись щекой к его груди. — Без тебя дома стало… слишком скучно. — Эй, не начинай, — он слабо улыбнулся, — Я же вернулся. — С ним уже точно будет веселее, — прозвучал знакомый голос. — Главное — не упасть со смеху. Чагла стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Как всегда — не спеша, собранная, будто даже жаркое солнце не способно выбить её из равновесия. На губах — тонкая, ироничная улыбка. — И тебе привет, близняшка, — сказал Алаз, подойдя ближе. Он слегка наклонился и обнял её. Их объятие было коротким, но тёплым. В этом молчании между ними было больше искренности, чем в десятках фраз. Он знал: она не скажет, что скучала. Но скучала. И он скучал тоже. — Ну, живой. Уже неплохо, — бросил Серхан улыбаясь, когда очередь дошла до него. Он стоял немного поодаль, дав дочерям выговориться и обнять брата первыми. Не вмешивался, не подгонял. — Ты практически не изменился, — сказал Серхан, останавливаясь перед сыном. — Разве что похудел... Алаз в ответ лишь усмехнулся... Без лишних дополнительных слов отец обнял его. Крепко, по-мужски. Без сантиментов — но с такой силой, что у Алаза на секунду перехватило дыхание. Он почувствовал этот жест до самого сердца. Как будто что-то в нём встало на место. — Рад, что ты вернулся, — тихо сказал Серхан, отступая на шаг. Его ладонь легла на плечо сына. — Я очень скучал. Внутри всё сжалось — от неловкости, от признания, от горького желания оправдать ожидания. Он хотел быть таким, как он. Хоть когда-нибудь. Хоть немного. И пусть этого никто не знал — он сам знал точно: возвращался не только домой, но и к тому, кем всё ещё мечтал стать. — Я тоже, — тихо сказал Алаз, стараясь держать голос ровным. Он смотрел куда-то за плечо отца, будто отвлёкся, но на самом деле искал глазами тех двоих, кого не увидел сразу... Но их не было. Он знал, что их не будет. Всё тело уже давно перестало надеяться, но душа, где-то глубоко, в тёмном и хрупком месте, всё ещё ждала. Хоть раз. Хоть взгляд. Хоть тень внимания. Он отвёл взгляд и вдохнул. — Ну, так что? Поедем уже? — стараясь разогнать паузу, спросил Алаз, повернувшись к отцу. — Поехали, — коротко ответил Серхан. — Только не вздумай сбежать в машине, — воскликнула Эдже, мгновенно прицепившись к руке брата. Она прижалась крепче, будто хотела убедиться, что он настоящий, что он здесь, и не исчезнет снова. — Я буду держать тебя всё время, — добавила она наполовину в шутку, наполовину всерьёз. Алаз посмотрел на неё сбоку и рассмеялся — впервые за долгое время легко и по-настоящему. Машина медленно въехала на территорию поместья, колёса негромко заскрипели по гравию. Особняк семьи Сойсалан возвышался на холме, словно смотрел на Мидьят свысока и знал о нём больше, чем сам город. Каменные стены, потемневшие от времени, впитывали не только жару, но и тайны поколений. Здесь принимались решения, которые меняли чью-то судьбу. Здесь молчали, когда стоило кричать, и говорили только то, что нужно. Дом был массивным, строгим. Арочные окна, резные ставни, балконы, скрытые ажурными решётками, белые балюстрады, ведущие к дубовым дверям с резьбой в виде виноградных лоз — всё говорило не о роскоши, а о власти, передаваемой как реликвия. Алаз вышел из машины, и его словно ударила жара. Воздух был сухим, земля — потрескавшейся, пыльной. После Нью-Йорка, с его влажными проспектами, шумом и бессонными улицами, всё это казалось застывшим. Но при этом — родным. Он провёл здесь всю жизнь. И хоть никогда не чувствовал себя полностью «своим», всё же в его теле что-то узнало этот дом. Во дворе было оживлённо: служанки мелькали в дверях, накрывали столы, переносили подносы и цветочные вазы. На крыльце уже стояла Фериде — женщина, которая работала в этом доме с тех пор, как помнила себя. Она растила Неслихан, потом Ямана и Чаглу, потом Эдже. И хоть не была членом семьи — знала про неё больше, чем сами Сойсаланы. — Алаз… — сказала она, глядя на Алаза с теплотой. — Как хорошо, что ты вернулся. — Здравствуй, Фериде, — Алаз шагнул к ней и обнял. — Ты совсем не изменилась. — А ты повзрослел, — они оба слегка улыбнулись. И в этот момент кованые ворота вновь распахнулись. Въехала ещё одна машина — чёрный, безупречно вычищенный седан. На заднем сиденье — Яман и Неслихан. — О, как вовремя они вернулись, — сдержанно пробормотала Фериде, прищурившись на солнце. Алаз не сводил глаз с машины. Губы его дрогнули в легкой усмешке — почти незаметной. — Откуда они? — спросил он, стараясь придать голосу безразличный тон. Как будто интересовался просто так, мимоходом. Но внутри уже начинала закипать смесь тревоги и раздражения. Было ли что-то настолько важное, что мать и брат снова выбрали не его? Фериде только махнула рукой. — Они во всю готовятся. Считанные дни остались... — Готовятся... к похоронам? — переспросил он, прищурившись. Фериде резко обернулась. В её взгляде отразился настоящий ужас. Она прижала ладонь к груди, как будто хотел защитить сердце от чужого слова. — Что ты такое говоришь, сынок? Товбе, товбе… — зашептала она и быстро пошла прочь, почти побежала в сторону машины, где уже выходила Неслихан. Алаз остался один. Чувство неловкости смешалось с тем самым предчувствием, которое он чувствовал с самого Нью-Йорка. Он провёл рукой по затылку, сделал шаг вперёд, остановился. Глаза метнулись по двору в поисках Чаглы. — Чагла… — пробормотал он себе под нос. — Вовремя убежала, — усмехнулся криво, но то-то внутри начинало тихо злиться. — Ладно. Разберёмся, — сказал он тихо, почти шёпотом, и расправил плечи. Глаза остановились на выходящем из машины Ямане. Как всегда — идеально собранный, выверенный до мелочей. Чёрная рубашка без единой складки, часы на запястье — дорогие, но скромные, взгляд спокойный и острый. Он заметил Алаза сразу. Подошёл, уверенно, без лишней спешки. — Ты приехал, — сказал он просто, будто это было деловое подтверждение, а не приветствие. — Вижу, ты тоже, — бросил Алаз, задержав взгляд на брате. Уголки его рта дрогнули, но не в улыбке. Они стояли друг напротив друга — два брата, слишком разные, чтобы быть близкими, и слишком похожие, чтобы игнорировать друг друга. Между ними была тишина. Густая, натянутая. Как будто каждый из них ждал, кто первый заговорит не по протоколу. Неслихан вышла из машины чуть позже Ямана. Она посмотрела на Алаза, и, к его удивлению, шагнула вперёд и обняла его. Не формально. Не скользко. Настояще — насколько она вообще умела. — Прости, что мы не приехали, — сказала она почти торопливо. — У нас столько дел… И ты так неожиданно вернулся. Я вообще думала, что тебя не будет. Алаз замер на мгновение, ощущая её объятие. Он не знал, чего ожидал, но точно не этого. Он отстранился чуть, глядя ей прямо в глаза: — Мама, ты сейчас шутишь? Как я могу пропустить такое? — Что — такое? — спросила она с лёгким удивлением, будто не уловила подтекста. Или сделала вид, что не уловила. Он хотел что-то сказать, но передумал. Что бы он ни имел в виду — она явно говорила не о том. Неслихан легко улыбнулась: — Ты, наверное, изменился за эти два года… Но ладно, — она уже повернулась к Фериде. — Надо сказать, чтобы разобрали все покупки... И всё. Разговор закончился, как будто его и не было. Алаз стоял на месте, чувствуя, как волна недосказанности отступает, оставляя осадок. Она его обняла — впервые за очень долгое время. И всё равно, будто бы ничего не изменилось. Ужин был уже почти готов: по всему дому разносился запах зиры, печёного перца и мяса, томящегося в духовке. Слуги сновали туда-сюда, тихо перекликаясь, а Фериде то и дело подгоняла их хлопками по плечу и сердитыми взглядами. Но Алаз не пошёл сразу в столовую. Он свернул в сторону, которую ноги знали наизусть. Куда-то в глубину дома — к той самой двери, за которой всегда пахло мятой, старым деревом и табаком. Комната деда. Дверь была приоткрыта. Алаз постучал всё равно — дважды. Почти по-детски. — Входи, — донёсся хрипловатый голос, знакомый до мурашек. Алаз открыл дверь. Его сердце сжалось. Эшреф Али Сойсалан сидел у окна, закутанный в плед, согнувшись чуть больше, чем раньше. Его тело ослабло, черты лица стали тоньше, а взгляд — глубже. В нём, как в старой воде, отражались и годы, и выборы, и молчания. Но когда он увидел Алаза — лицо его озарилось настоящей, полной тепла улыбкой. Не маской, не привычкой — живым светом. — Алаз… сынок, — голос дрогнул. — Мне сказали, что ты приедешь. Прости, не смог встретить тебя. Не та скорость уже. Алаз подошёл ближе, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Он не был готов. Не к этой дрожащей руке, не к еле заметной отдышке. Дед всегда был крепким, как корень маслины. А теперь… — Я всё понимаю, дед, — тихо ответил он. — Я по сути и приехал… в первую очередь ради тебя... Эшреф кивнул. Медленно встал, будто вопреки всем диагнозам, вопреки весу старости. Подошёл ближе — и крепко обнял внука. Схватил, как будто не видел не два года, а целую жизнь. Пахло мятой, молчанием и каким-то старым летом, которое когда-то было у них обоих. Алаз закрыл глаза. Он вдруг понял, как скучал. Как хотел этого простого, тёплого прикосновения. Как нуждался. Он отстранился, но не отпустил полностью. Посмотрел пристально, будто что-то решал. — Нам нужно будет поговорить. По-настоящему. Но не сейчас... — Хорошо, а то папа, наверное, уже волнуется, что я снова сбежал, — усмехнулся Алаз, с трудом справляясь с подступающей влажностью в глазах. — Сбежал бы — не вернулся, — тихо усмехнулся Эшреф. Они вышли из комнаты вместе — плечом к плечу. Один — согбенный временем, другой — гнутый судьбой, но стоящий. Вечер прошёл в странной тишине. За столом собрались все: Дед сидел во главе, напротив за другим краем стола — Серхан, Чагла по левую руку, Эдже — рядом с Алазом, напротив — Неслихан и Яман. Казалось, будто каждый был немного напряжён, но делал вид, что всё в порядке. — Что можешь сказать об Америке? — спросил Серхан, беря хлеб и разламывая пополам. — Веселая. Холодная. Дорогая. — Алаз пожал плечами. — Но кофе у них неплохой. — Всё, что ты вынес из двух лет в Нью-Йорке — это кофе? — усмехнулся Яман. — А ты думал, я скажу "жизненные уроки"? — Алаз тоже усмехнулся, глядя в тарелку. Снова повисла пауза. — Ну, — заговорила Неслихан, отставив бокал. — Так ты, значит, вернулся очень вовремя... Прямо к свадьбе. — Какая свадьба? — переспросил Алаз, прищурившись, будто ослышался. — Ямана, — ответил Эшреф, и гордо посмотрел на старшего внука, — Я все же увижу эти дни... — Даа... — кивнул Яман, коротко, буднично. Как будто это не что-то важное. Как будто и не стоило говорить об этом раньше. На мгновение все замерли. Воздух между фразами натянулся, как струна. Алаз перевёл взгляд на отца — тот сосредоточенно доедал кусок мяса, не вникая в напряжение, или делая вид, что не вникает. Эдже уставилась в тарелку. Только Чагла, как назло, не отводила глаз от брата. Неслихан уже раскрыла рот, готовясь, по всей видимости, озвучить все подробности свадьбы, но тут влезла Чагла — резко, громко, театрально: — Ну сколько можно про свадьбу? Если я ещё раз услышу это слово, у меня мигрень начнётся, честно. — Она сцепила руки на груди, закатила глаза. — Давайте лучше про что-то нормальное. Эдже, расскажи им, как ты хочешь поступать в университет. Неслихан лишь устало вздохнула, будто привыкла к таким вмешательствам, и промолчала. Эдже оживилась, немного растерянно глядя на Алаза, и стала рассказывать о поступлении, о специальностях, которые ей интересны. Алаз откинулся на спинку стула, взял стакан с водой, отпил медленно. Пальцы на стекле дрожали, хоть он и не показывал этого. Всё стало непонятно. Яман женится — но почему он узнал об этом только сейчас? Он бросил взгляд на Чаглу. Та уже делала вид, что слушает Эдже, но в её лице было что-то слишком не спокойное. Алаз чувствовал, что сестра что-то скрывает от него... После ужина Алаз почти ни с кем не разговаривал. Вежливо поблагодарил за еду, коротко кивнул отцу и ушёл к себе, даже не попрощавшись с остальными. Голова гудела, мысли путались, а в груди копилось какое-то глухое напряжение, которое невозможно было назвать иначе, кроме как злостью. На самого себя. Он вышел на балкон своей комнаты, достал сигареты — пачка оказалась почти пустой — и прикурил. Одна. Вторая. Третья. Дым застилал небо, а ночь за окнами уже остыла. Он пытался не думать. Или, наоборот, думал слишком много — непонятно. Потом просто закинул рубашку на стул, рухнул на кровать и отключился почти сразу, как будто организм сам решил: хватит. Спал крепко, будто все эти два года не спал вовсе. Алаз проснулся рано — солнце только-только пробивалось сквозь белые плотные шторы. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь слабым гулом улицы далеко внизу. Здесь, на последнем этаже особняка, всегда было тише, чем в остальных частях дома — словно сам воздух не хотел тревожить того, кто живёт наверху. Комната не изменилась. Всё было так же, как он оставил два года назад: серое бельё на большой кровати, книжная полка с нераспакованными коробками, белые стены с фреской неба над изголовьем, балкон с видом на задний сад. Здесь почти не чувствовалось Востока — интерьер был сдержанным, почти западным: белый, серый, немного холодный. Лишь на прикроватной тумбе — старая лампа в резном турецком абажуре. Подарок деда. На комоде пылился тонкий слой времени. Алаз провёл пальцем по крышке — поцарапанной, тёплой от солнца. На одной из полок под стеклом стояли фотографии. Сначала он не обратил на них внимания, но потом взгляд задержался: снимок, где он с Руей, рядом — снимок с Эдже и Чаглой. Трое детей на фоне сада, ещё маленькие, в одинаковых белых рубашках. Потом — с отцом, пойманный в момент смеха. И с дедом, где тот держит его за плечо. Он встал, накинул белую футболку и вышел из комнаты, направляясь вниз. С каждым шагом шум усиливался — внизу суетились слуги, в руках у них были коробки, украшения, подносы. Кто-то отчитывал повара, кто-то командовал доставкой. День только начался, но особняк уже жил на пределе. — Ты хоть понимаешь, что происходит? — вдруг услышал голос Чаглы. Алаз не ответил. Он просто подошёл, взял её за локоть и увёл в сторону — в нишу между колонной и лестницей, где их никто не мог услышать. — Что ты делаешь? — удивлённо бросила она. — Люди из-за границы должны быть цивилизованнее, чем мидьятские дикари. — Чагла, — голос Алаза был резким, но сдержанным. — Что ты скрываешь? Она опустила глаза. Обычно её было не сбить с толку, но не сейчас. — Ты что, уже сам не догадался? Алаз чуть отступил назад, напряжение в плечах выросло. — Значит, ты звонишь мне чуть ли не в слезах, рассказываешь, что дед при смерти, заставляешь меня бросать всё, арендовать чёртов самолёт… — он начал перечислять, поочерёдно загибая пальцы. — Я прилетаю, дед всё ещё жив. Слабый, да, но не при смерти. И тут выясняется, что у нас внезапно свадьба? Яман женится? Не спрашивая, не предупреждая? Он смотрел на неё внимательно. Она всё так же молчала. Только сжала губы. — Невеста Ямана... Чагла… Кто она? Молчание. — Кто, Чагла? Она закусила губу, отвела взгляд, выдохнула и прошептала: — Руя. Будто весь воздух вышел из его лёгких. Он не сразу понял, что она сказала. Или не хотел понимать. — Что? — Руя. Они женятся, Алаз, — сказала она чуть громче, с кривой улыбкой, как будто надеялась, что это придаст слову меньше веса. — Подожди… — Алаз смотрел на неё, не веря. — Это… насильный брак? — Нет, — перебила она. — Они любят друг друга. Эти слова ударили, как пощёчина. Глухо. Ровно. Без шансов отступить. Он отвёл взгляд, на мгновение прикрыл глаза. Потом медленно произнёс: — Понятно. И шагнул прочь. А сердце где-то глубоко внутри всё ещё надеялось, что он всё неправильно понял. Что Чагла ошиблась. Что кто-то просто не в курсе. Что это всё — какая-то глупая, злая шутка. Но всё было слишком по-настоящему. Алаз свернул в сторону кладовой — та, что рядом с кухней. Там, в запертом шкафу, хранились бутылки — дорогие, редкие. Он наугад взял первую попавшуюся, не глядя на этикетку. Главное, чтобы жгло. Поднялся в свою комнату. Закрыл дверь. Ни звука снизу — будто всё происходящее было в другой жизни. Он открыл бутылку, сделал глоток — слишком большой, слишком резкий. Алкоголь прожёг горло, но он только поморщился и сел на край кровати. Протянул руку к фотографии с Руей. Сделал ещё один глоток. Алкоголь жёг, как надо. Грудь будто отпускало, но голова тяжела. Он откинулся на спинку дивана, положил фотографию рядом и закрыл глаза. Часы пролетели будто бы секунды... Стук в дверь. — Алаз, — раздался голос Чаглы, — Уже почти пора выезжать. — Я никуда не поеду, — бросил он, не открывая глаз. — Даже дед поедет. А ты — нет? Она открыла дверь сама и вошла. Остановилась, сложив руки на груди. Вид у неё был холодный, но в глазах всё же что-то колыхнулось — сочувствие? жалость? Она всегда презирала его слабость, особенно когда речь шла о Руе. Но она знала. Всегда знала. Алаз встал. Немного пошатывался — алкоголь уже делал своё дело. Он посмотрел на сестру, будто решал: сорваться или промолчать. Но в итоге только бросил: — Ладно. Идём. Он быстро переоделся и спустился вниз. Во дворе уже стояли машины. Перед одной из них — Яман, как с картинки: выглаженный, собранный, с огромным букетом в руках. Неслихан поправляла ему галстук — то, что и без того было идеальным. В этом вся она. Алаз остановился, наблюдая со ступенек. Глаза чуть сощурены. Внутри — тишина. Только Эдже подошла сбоку и улыбнулась: — Скоро у нас будет пополнение. Интересно, мы нормально уживёмся с Руей? И вот тогда его пронзило еще сильнее. Каждый день. В этом доме. Они. Вместе. Смеются. Пьют чай. Сидят в саду. Он — зритель. — Не знаю, как вы справитесь, — хрипло сказал и закинул руку ей на плечо. — Ладно, не забивай голову. Пойдём уже в машину. Тут душно. И они пошли к автомобилям. Вечер начинался. Семья Сойсалан ехала в дом Арканов. На помолвку Ямана и Руи. На маленькую смерть, которую никто не заметит. Пока семья Сойсаланов направлялась на помолвку, в особняке Алтунов царила обманчивая тишина. Вокруг — привычная суета: звенела посуда, где-то за стеной хлопали двери, проходили слуги. Но за обеденным столом было тревожно тихо. Лишь Аси не могла найти себе места. Перед её глазами всплывали различные обрывки.

Flashback:

Аси шла по узкому коридору факультета, сжимая в руках папку с конспектами. В здании было душно: солнце пекло в окна, каменные стены удерживали жару, воздух стоял плотный, как пелена. Где-то внизу смеялись студенты, спешили на пары, болтали о чём-то — всё казалось обычным. Только ей самой уже давно не было спокойно. Всё будто бы шло как всегда. Кроме неё. У входа в кафетерий её уже ждала Руя — в светлой рубашке, с напитком в руке, собранная, как всегда, но сегодня в ней было что-то другое. Взгляд — мягкий, внимательный, и чуть тревожный. — Ну ты где пропала? — Руя поднялась навстречу, расправляя складки на юбке. — Я уже подумала, что ты решила сбежать и потом всё узнать от третьих лиц. — Была такая мысль, — хмыкнула Аси. — Но совесть сработала. Или кофе. Не знаю, что из них раньше. — Она села напротив, устало улыбаясь. — Что случилось? Руя замялась, потом поставила стакан на стол и тихо сказала: — Слушай… я хотела с тобой поговорить. С того дня, как ты узнала, что мы с Яманом... вместе, ты словно сама не своя..., — Аси на секунду застыла, как будто в ней что-то щёлкнуло, но быстро взяла себя в руки. Руя всё ещё говорила, — Просто скажи, если ты злишься… Это потому что он — Сойсалан? Ты тоже против них, как твоя семья? — Что? — Аси усмехнулась — не зло, а с неожиданной лёгкостью. Руя облегчённо выдохнула. И всё же замешкалась, прежде чем продолжить: — Я спрашивала у мамы... можно ли тебя пригласить на свадьбу. — Серьёзно? — брови Аси чуть приподнялись. — Мама сказала: «Не стоит». Из-за фамилии. Мол, свадьба с Яманом — это и без того головная боль. Не хватало ещё семейных конфликтов. — Ага. У нас в Мидьяте всё всегда про «удобно». Особенно когда речь про Сойсаланов, — тихо пробормотала Аси, уставившись в чашку с напитком. — Я просто... не хочу, чтобы это разрушило нашу дружбу, — сказала Руя чуть тише. — Я даже дома не поднимаю эту тему. Это табу. У нас Сойсалан — это как ругательство. — А с нами тогда что? — Руя всмотрелась в её лицо. — Твои родители будут против нас? Аси пожала плечами: — Не знаю. Может, и будут. Может, и нет. Всё сложно. Но… только этого мне ещё не хватало. — Значит, придётся дружить в тайне, — усмехнулась Руя. — Как в дешёвом романе: «Запрещённые друг другу». — Только давай без чёрных капюшонов и шпионских наушников, — хмыкнула Аси. — Договорились, — кивнула Руя. Затем, уже серьёзно: — Завтра помолвка. Аси подняла взгляд резко: — Уже? — Ага. Всё ускорили. Дедушка совсем сдал. Хотят, чтобы он успел всё увидеть. — Ты уже выбрала платье для помолвки? — спросила Аси. — Дааа, — Руя потянула слово, словно признавалась в чём-то важном. — Я так переживаю. Надеюсь, всё пройдёт нормально. Без скандалов и странных вопросов. — Уверена, всё будет идеально. Особенно учитывая, что твоя мама контролирует всё на уровне разведки. Наверняка у неё уже есть план «Б», «В» и даже «Г», если вдруг кто-то кашлянет не по расписанию. — Ох, это точно, — Руя фыркнула. — Она даже цвет салфеток лично утверждала три раза. Но, если честно, она ведёт себя как-то странно, когда заходит речь о семье Ямана. Словно постоянно чего-то не договаривает. — Ещё бы, — Аси усмехнулась. — Назови мне хотя бы одну семью в Мидьяте, которая не шепталась бы за спиной у Сойсаланов. — Нет, Аси, всё-таки гены у тебя не прячутся. Ты их терпеть не можешь, даже если не говоришь это вслух, — Руя рассмеялась, откинувшись на спинку стула: — Будто бы они к нам когда-то хорошо относятся, — пожала плечами Аси. — Но, может, ты разбавишь их компанию. Будешь первой, кто принесёт туда немного адекватности. — Ну, если не сойду с ума первой, — пошутила Руя, а потом, уже мягче: — Всё будет хорошо. Правда. Ты же будешь… ну, пусть не на самой свадьбе, но рядом? Аси кивнула. Хоть их дружба была странной — переплетённой молчанием и тем, о чём нельзя было говорить вслух, но Аси знала: если случится беда, они обе будут рядом. Без лишних слов. Без вопросов. Просто рядом. Иногда ей казалось, что она могла бы когда-нибудь признаться Руе. Рассказать всё. Даже была уверена — Руя бы не осудила. Не отвернулась. Может, даже поняла бы. Ведь Руя всегда была такой — тёплой, настоящей, честной. Но правда оставалась горькой: Руя и Яман любили друг друга. Это не было увлечением. Не было игрой. Это была та самая, тихая, упрямая любовь, в которую не оставалось места никому третьему. И Аси знала: Яман никогда не принадлежал ей. И не будет. Всё, что у неё было — лишь воспоминание о детской руке, протянутой в помощь. Ей оставалось лишь смирится с этим.

Flashback end.

Аси машинально ковырялась в еде, не замечая, как отец поднялся и, сославшись на дела, ушёл из-за стола. На несколько мгновений повисла неловкая тишина — и, как всегда, первой её нарушила Туба: — Я слышала, старший Сойсалан женится. Адем хмыкнул, но ничего не сказал. Аси подняла взгляд на сестру, а Элмас — будто бы вздрогнула. Она резко посмотрела на дочь. — Ты бы ещё при отце об этом заявила, — процедила мать, с осуждением в голосе. Но любопытство всё равно сквозило. Элмас всегда негодовала публично, но всегда была за обсуждения свежих сплетнях. — На дочери Шебнем, — добавила она спустя паузу, как бы между делом, но взгляд у неё был цепкий. — Вы же с ней общались? — тихо спросила Аси, глядя на мать. Элмас чуть нахмурилась, будто что-то вспомнила. — Когда она ещё не работала с Сойсаланами... и до того, как я вышла замуж. Но ничего такого, — сказала она, опуская глаза. — Шебнем странная женщина. Я не понимаю, как она согласилась отдать свою дочь в дом Серхана. В ту семью... — Не все же ненавидят Сойсаланов, — Аси усмехнулась уголком губ. — Дело не в ненависти, — резко оборвала её Элмас, слишком быстро, словно защищаясь. — А в чём тогда? Элмас замерла. В комнате стало слишком тихо. Даже Туба, обычно говорливая, прикусила губу. Адем отложил вилку, сдерживая тяжёлый вздох. — В чём, в чём… — пробормотала Элмас, вставая. — Господи, будто вы не знаете. И ещё со мной это обсуждаете… Только этого мне не хватало. Она ушла, оставив после себя тяжёлое напряжение в воздухе. Аси молча смотрела ей вслед и решила последовать ее примеру, пойти к себе в комнату. Комната Аси тонула в мягком полумраке. За окнами уже сгущались сумерки, медленно опускаясь на сад, где всё ещё горели фонари. Тишина казалась давящей — ни голосов, ни шагов, ни шума из кухни. Только её дыхание, немного сбивчивое, и ритмичные щелчки часов на стене. Она сидела на кровати, склонившись вперёд, локти на коленях, пальцы сцеплены. Мысленно — далеко. Всё повторялось по кругу. Яман и Руя. Они вместе. Они будут вместе. И это факт, от которого внутри у Аси будто что-то сжималось, дёргалось, рвалось. Почему? Она не могла понять, почему это так больно. Это не была любовь. Не должна быть. Яман — из семьи, которую она с детства училась ненавидеть. Но она знала, что он не такой как остальные. Руя — её подруга, её противоположность. Лёгкая, светлая, уверенная. И всё равно… Боль. Банальная, человеческая. Ее рассуждения прервал звонок. В комнате зазвучал телефон, как удар в грудь. Экран вспыхнул, высветив имя. Руя. Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось так громко, что показалось — его слышно даже за стенами. Она смотрела на экран, не шевелясь. Не готова. Не сейчас. Телефон продолжал звонить. Пять гудков. Шесть. И тут Аси потянулась, будто в бреду, и провела пальцем по экрану, соединяя звонок. — Алло? — Аси? — голос Руи звучал немного напряжённо, но всё равно тепло. — Ты... ты дома? — Ну да, — коротко ответила она. — Я просто… — Руя запнулась. — У меня катастрофа. Настоящая. Не смей смеяться. — Что?, — Аси моргнула, не понимая. — У меня закончилась подводка. Моя чёрная. Та, которую мама привозила из Стамбула. Представляешь? Прямо сейчас, в самый важный вечер в моей жизни, — голос Руи был почти трагичным, — Я не могу выйти к людям так, ты же знаешь. Это будет не помолвка, а похороны самоуважения. Аси вздохнула, чуть улыбнувшись сквозь растерянность. — Ты серьёзно? У тебя сегодня помолвка, и ты звонишь мне из-за подводки? — Да, серьёзно! — прошипела Руя. — Тут вся семья Сойсаланов сидит в гостиной, родители ходят взад-вперёд, как будто продают меня в Османскую империю, а я стою перед зеркалом как клоун. Один глаз накрашен, другой — будто проспал всю ночь. Я не могу выйти так. Я даже дышать не могу. — И что ты хочешь? — Аси чуть нахмурилась, стараясь держать голос спокойным. — Твоя подводка. Та, чёрная, с тонкой кисточкой. И… если ты сможешь… пожалуйста, приди сама. У меня руки трясутся. Я не хочу, чтобы мама видела — она и так на взводе. Пожалуйста, Аси. Только ты можешь меня выручить. — Руя, — выдохнула Аси, — Ты хоть понимаешь, куда я должна прийти? Там Сойсаланы. На другом конце повисла тишина. Потом голос Руи стал мягче, почти извиняющимся: — Я знаю. Прости. Но это очень срочно. Пройди через задний двор. Я приоткрою боковую дверь. Никто не увидит. Это будет между нами. Я обещаю. Аси закрыла глаза. Всё внутри неё сопротивлялось. Но губы уже прошептали: — Я сейчас, — сказала тихо. — Моя спасительница, — облегченно выдохнула Руя. — Ты вздохни пару раз и приходи к заднему двору, и сразу ко мне в комнату? Жду. Связь прервалась. Аси опустила телефон на кровать, с минуту просто сидела, потом встала. Движения — быстрые, почти автоматические. Взяла свою подводку, накинула лёгкий кардиган поверх летнего платья, поправила волосы. Тихо вышла из комнаты, прошмыгнула по лестнице, минуя гостиную, где Адем на повышенных тонах с кем-то разговаривал по телефону, и выскользнула за дверь. Несмотря на то, что дом Руи находился буквально через несколько улиц, путь показался Аси бесконечным. В руках она крепко сжимала подводку, а в груди стучало так, будто сердце само хочет сбежать назад. Улицы были тёмными и пустыми. Но в окнах дома Арканов — свет. Небольшой двор с пышными гранатовыми деревьями освещался мягкими лампами. Аси добралась до заднего двора, перепрыгнув через низкий бордюр у ограды. Сердце бешено колотилось. Сквозь занавески можно было разглядеть очертания гостей. Дверь, о которой говорила Руя, действительно была приоткрыта. Аси быстро оглянулась, выждала несколько секунд — и проскользнула внутрь. В доме пахло жасмином и сладким чаем. Тихо. Только где-то наверху скрипнула дверь. Она поднялась по лестнице, затаив дыхание, и постучала легонько — два раза. Дверь открылась, и на пороге стояла Руя. Полуодетая, полуулыбающаяся, но в глазах — нервы. — Ты пришла… — выдохнула она, будто не верила, пока не увидела собственными глазами. Аси не ответила. Сердце билось чуть быстрее, и она боялась, что её кто-то поймает. Но она не отступила — спокойно сделала шаг внутрь и мягко закрыла дверь за собой. Комната была наполнена едва уловимым ароматом дорогих духов и теплым запахом только что отпаренного платья. Руя подошла к зеркалу и, нервно глядя на своё отражение, тихо пробормотала: — Посмотри на это. Я похожа на неудачную театральную маску. Если бы не ты, я бы, наверное, просто надела вуаль и спряталась. Аси молча протянула подводку, Руя взяла её, чуть улыбнулась и, прикрыв один глаз, Аси просто наблюдала, как та аккуратно выводит линию вдоль века. Прошло несколько секунд молчания, и Аси тихо, почти не поднимая взгляда, спросила: — А ты уже решила, что будешь просить на махр? Руя глубоко вздохнула, словно прогоняя тревожные мысли, и ответила с лёгкой усмешкой: — Поскольку они — самая богатая семья в городе… после вашей, конечно, — она слегка помолчала, — думаю, что буду просить что-то очень дорогое. — Проси особняк, не пожалеешь, — Аси не удержалась от лёгкой улыбки. Руя рассмеялась, искренне и звонко, её глаза заблестели... — Кстати, ты не поверишь… вернулся Алаз. Ты его помнишь? — Это вопрос или издевка? — Аси слегла засмеялась в ответ. — Я думала, он уехал навсегда... — Руя говорила чуть тише, почти шёпотом, будто делилась чем-то личным. — Но, похоже, он приехал на нашу свадьбу. Мы с ним пока не пересекались. Она вздохнула, отвела взгляд и, взглянув в зеркало, моргнула: — Всё? — её губы тронула мягкая улыбка, — Слушай, — тихо сказала Руя, ловя её взгляд. — Пока они все в гостиной, ты можешь уйти незаметно. Или... останься на ночь, если хочешь. А с утра — как ни в чём не бывало. — Нет, лучше я пойду, — после паузы сказала Аси. Голос её звучал ровно, почти бесцветно. — Ты мне потом позвонишь? Расскажешь, как всё прошло? — Обязательно, — улыбнулась Руя, в её голосе прозвучала искренняя благодарность, — Спасибо, что пришла, Аси, — тихо произнесла Руя, без шуток, с теплотой и искренностью, которую редко показывала. — Ты действительно спасла меня. Аси лишь кивнула и вышла так же тихо, как вошла. Аси кралась по коридору, стараясь не издавать ни малейшего звука. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными, как у тени. Она хотела выбраться через задний двор, пока всё внимание семьи было сосредоточено в гостиной. Главное — уйти до того, как кто-нибудь заметит её присутствие. Или, хуже того, начнёт задавать вопросы. Сердце билось где-то в горле. Мысли путались — всё происходящее казалось ей почти абсурдным. «Почему я вообще здесь?» — промелькнуло в голове. Она почти достигла первого этажа, крадучись, как тень. Свет в коридоре был тусклым, лампы под потолком мерцали неровно, как будто не могли определиться — гореть им или погаснуть. Аси держалась ближе к стене, сердце стучало в висках. Воздух в доме казался пропитанным пряностями, духами и чем-то тревожным — ожиданием, напряжением. Осталось всего несколько шагов до заднего выхода… И вдруг — удар. Мягкий, глухой, но такой резкий, что она чуть не вскрикнула. Она врезалась в кого-то — прямо грудью, твёрдой и тёплой. В нос ударил лёгкий аромат парфюма, в котором смешивались алкоголь и дорогой одеколон. Ноги на мгновение подкосились, дыхание сбилось. Почти инстинктивно она зажмурилась — как ребёнок, который надеется, что, если не видит опасность, её и не увидят. «Только не это. Только не сейчас…» Она не знала, кто это был. Может, отец Руи? Один из Сойсаланов? Или кто-то из гостей? — О, чудесно, — раздался над ней мужской голос. Хрипловатый, с ленивыми интонациями. — Не подскажешь, где тут прячут вино? Или хотя бы погреб? Голос был не грубым. Не угрожающим. Даже… каким-то странно тёплым. Аси, затаив дыхание, медленно открыла глаза. Перед ней стоял высокий парень в черной рубашке, небрежно расстёгнутой у горла. Светло-каштановые волосы чуть растрёпаны, как будто он провёл по ним рукой в замешательстве. Лицо — чисто выбрито, открыто, но в глазах — усталость, спрятанная за лёгкой улыбкой. Ореховые глаза смотрели на неё прямо, слегка затуманенные. На шее — тонкая золотая цепочка, поймавшая свет. Он будто бы не сразу понял, кто перед ним. Или не придал этому значения. Но Аси — поняла сразу. Алаз Сойсалан. Выглядел он не как в тех отрывках памяти, что крутились у неё в голове. Но его было не спутать. Уверенность в движениях. Небрежная мягкость в голосе. Полуулыбка — будто ирония над всем происходящим, включая себя самого. Аси застыла. В голове — пусто. Ни слов, ни мыслей. Только одно: «Я влипла».