Если я не поплачу, не усну.

"О любви, о страсти, чтобы рассказать

Не пытайся меня утешить, это мне не поможет

Я любил, не был любим, не знал, кто меня любил

Кто мне улыбался, я считал его другом

Давай оставим этот разговор, слова без конца

Смотри, твои глаза полны слёз, хотя ты говоришь «не плачь»..."

Подготовка к свадьбе шла уже целую неделю, и этот процесс двигался вперёд не рывками, а ровным, упорным ритмом, который невозможно было ни замедлить, ни остановить, и даже попытка сделать вид, что ничего не происходит, не приносила облегчения. Когда Алаз вернулся домой в ночь после помолвки, тишина особняка встретила его глухим полумраком, и всё вокруг, казалось, ещё не успело вернуться к привычному размеренному течению, словно воздух всё ещё хранил эхо событий. В глубине сознания продолжали звучать, не вслух, а каким-то внутренним, почти телесным ощущением, слова Эшрефа, произнесённые с суровой, обжигающей ясностью, которую невозможно было стереть, а рядом с ними, будто тонкая, но цепкая нить, упрямо вспыхивали фразы Руи — простые по форме, но исполненные той точности, которую невозможно ни опровергнуть, ни забыть. Он медленно опустился на край кровати, опёрся локтями на колени и склонился вперёд, будто под тяжестью ноши, которую никто не возлагал на него насильно, но которую он сам, без колебаний, принял и теперь ощущал как неотъемлемую часть себя. На пальце поблёскивало помолвочное кольцо, лёгкое и тусклое в мягком свете настольной лампы, всё ещё с прикреплённой к нему алой лентой, той самой, что накануне перевязали вместе с рукой Аси, и в полумраке комнаты эта лента казалась почти вызывающе ярким, чужеродным пятном. Он снял кольцо, неторопливо, почти медитативно, повертел между пальцами, словно пытаясь не только ощутить его вес, но и услышать, что скажет тишина в ответ, и, не дождавшись ничего, отложил его в сторону. Так началась неделя, в течение которой разговоры о свадьбе, о доме, о гостях и родственниках звучали вокруг постоянно, проникая даже туда, где он хотел бы их не слышать. Он каждый день сталкивался с упоминаниями имени Аси — от обрывков разговоров за семейным столом до звонков и визитов, которые он старался не комментировать. Он сознательно избегал встреч с ней так же, как и она с ним. Алаз пытался привыкнуть к новой жизни, но получалось с трудом. Каждый раз, сталкиваясь в доме с Руей, ловил себя на желании хотя бы спросить, как она, что у неё на сердце, но всякий раз отводил взгляд, будто слова застревали в горле. Он не находил в себе смелости начать даже самый простой разговор, и эта нерешительность постепенно превращалась в тяжёлое чувство вины, которое накапливалось в нём день за днём, словно груз, давивший изнутри, и мешало дышать. Он не до конца осознавал свои чувства по поводу происходящего. В один из дней Алаз даже не собирался останавливаться, просто хотел коротко заскочить по своим делам, но взгляд невольно зацепился за витрину ювелирного салона, где свет холодных ламп искрился на десятках колец. Он замедлил шаг, будто его кто-то притянул, и остановился прямо напротив стекла. В детстве у него была простая, наивная картинка в голове: он представлял, как когда-нибудь подарит подобное кольцо Руе, как её глаза загорятся, как она улыбнётся той улыбкой, которая всегда делала мир вокруг тише. Но теперь, стоя здесь, он смотрел на эту же витрину и впервые понимал, что та фантазия осталась где-то очень далеко, в другой жизни, и возвращаться к ней не имело смысла. Он хотел уже отвернуться, но что-то внутри будто перещёлкнуло. Мысль, простая и до странности логичная, вдруг прорезала его: у них с Аси есть план, и, возможно, подобный жест будет выглядеть убедительно. Или хотя бы придаст правдоподобия их роли. Он вошёл внутрь, и время растянулось. Долго стоял над стеклянными полками, переводил взгляд с одного кольца на другое, и с каждой минутой всё яснее осознавал, что понятия не имеет, что именно могло бы понравиться Аси. Ни её вкусов, ни предпочтений он не знал, а значит, каждая попытка выбора превращалась в мучительное угадывание. В итоге его взгляд остановился на изящном кольце: утончённом, с бриллиантом, строгом и в то же время достаточно эффектном, чтобы выглядеть не просто украшением, а заявлением. Оно было дорогим, слишком дорогим для идеи, которую он пытался оправдать «планом», и всё же рука сама сделала выбор. Когда он вышел на улицу с маленькой коробочкой в кармане, внутри было странное чувство. Он совершенно не понимал, зачем купил его, зачем позволил себе этот импульс. Как всегда, когда подобные мысли начинали подниматься слишком высоко и угрожали обжечь, он привычно оттолкнул их прочь, заставив себя не анализировать. Сев в машину, он достал коробочку, щёлкнул замочком бардачка и спрятал её внутрь, будто хотел вместе с крышкой захлопнуть и всё, что сопровождало этот поступок. Для Аси эта неделя тоже была словно зыбкая граница между реальностью и сном. Всё происходившее казалось отдалённым, почти ненастоящим, как будто её жизнь стала фильмом, в котором она играет роль, не понимая сценария. Лишь холодный металл кольца на её пальце возвращал её к действительности, и каждый раз, когда она ощущала его прикосновение к коже, она словно заново осознавала, что всё это на самом деле происходит и что отступить уже невозможно. Очередное утро в доме Алтун началось привычно и тяжело. Мать и Туба уже сидели за столом, оживлённо обсуждая список гостей и то, в каком зале будет проходить свадебный ужин. Их голоса переплетались в одно монотонное течение, изредка прерываемое возгласами одобрения или сомнения, и Аси, опустив глаза в чашку с остывающим чаем, не включалась в разговор, позволяя словам пролетать мимо, как будто всё это касалось не её, а чужой судьбы. Её семья сделала вид, что она счастлива, что всё идёт как должно, и ни мать, ни сестра не спросили её о настоящих чувствах. Это пугало её, словно она только начинала понимать, что холодность и отстранённость семьи проявлялись не только для других людей, но и внутри, среди самых близких. Было до боли обидно, что вместо простого вопроса «как ты» она слышала лишь обсуждение причёсок и платьев, будто её внутреннего существования не существовало вовсе. Удивительно, как легко они согласились на этот союз, будто до недавнего времени не проклинали данное семейство до десятого колена. Аси ощущала, что что-то произошло, что-то важное, но её держат в стороне, словно используют лишь как разменную монету. И чем больше она позволяла себе размышлять об этом, тем сильнее разгоралась её злость — на всех вокруг и, невольно, на саму себя. В эту паузу, когда обмен репликами между женщинами на мгновение стих, раздался звонок, и все одновременно повернулись к Адему. Его телефон, лежавший на краю стола, дрожал и звенел, будто не просто доносил звук, а приносил в дом известие, которое не следовало игнорировать. Адем замер, глядя на экран, затем резко поднялся, с какой-то едва скрываемой тревогой, и, не произнося ни слова, вышел, унося с собой ощущение, что за дверью уже началось что-то, что не должно было случиться. Его лицо побледнело, взгляд стал жёстким и сосредоточенным, и в этом молчании было куда больше напряжения, чем смогли бы выразить любые слова. Аси проводила его взглядом, слегка нахмурив брови, но не стала ничего спрашивать, просто поднялась из-за стола, словно продолжала заранее выбранную линию. — Я собираюсь пойти в университет, — произнесла она ровно, без колебаний. — Что? — отец, до этого не проронивший ни звука, поднял на неё взгляд. Она не отвела глаз, глядя куда-то прямо перед собой, словно не на него, а сквозь него, и повторила то же самое. — Я собираюсь пойти в университет. Он смотрел на неё долго, с холодной, выверенной выдержкой человека, который привык давить не громким тоном, а молчаливой уверенностью в собственной правоте. — Никого университета. Эта история должна была давно сгореть дотла и остаться в прошлом... Достаточно уже. — его голос прозвучал низко, тяжело и резко, словно удар лезвия о камень, и в этих словах не было ни сомнения, ни тени мягкости. Аси промолчала, сжав пальцы в кулаки до побелевших костяшек, а затем развернулась и ушла, её шаги не были ни поспешными, ни демонстративными, а казались почти отрешёнными. Когда она поднялась к себе и прикрыла за собой дверь, тишина внизу сомкнулась вновь, как вода после брошенного в неё камня. Она только успела прислониться к дверному косяку, как в комнате зазвонил телефон, и на экране вспыхнуло имя Руи — слишком ярко и не вовремя, словно напоминая, что где-то за пределами этих стен мир продолжает жить своим ходом, пока она застряла здесь, между запретами и чужими решениями. — Аси, я немного опоздаю, — голос Руи звучал в трубке сонно, с хрипотцой, и было слышно, как она что-то накидывает на плечи или застёгивает молнию, — Я даже из дома не вышла. — Не волнуйся, — произнесла Аси с невозмутимостью, — Кажется, я не смогу прийти. Замужним девушкам из рода Алтун теперь запрещено покидать дом, даже для посещения университета. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда, — лаконично резюмировала Аси, опустив голову на колени и закрыв глаза, словно сам факт произнесения этих слов усугубил её эмоциональное состояние. — Попроси Алаза просто забрать тебя из дома. Ну правда, он приедет, и вряд ли твой отец скажет ему хоть слово, — на том конце провода послышался короткий стон, потом быстрые шаги и какое-то движение, будто Руя металась по комнате. — У меня нет его номера. И, честно говоря, не хочу его иметь, — Аси ответила с явным недовольством. В её голосе звучали резкие нотки, которые обычно возникают, когда человек ощущает себя в тупиковой ситуации. — Так, — голос Руи вдруг стал деловым и даже чуть напряжённым, — Сиди и жди. Сейчас я что-нибудь придумаю… Аси положила телефон на кровать и сама опустилась рядом, уставившись в потолок. Белая поверхность над ней будто превращалась в пустой экран, на котором проступали размытые контуры её мыслей, и она никак не могла понять, каким образом оказалась втянута в эту нелепую, пугающую ситуацию. Внутри поднималось чувство нереальности, как если бы жизнь перестала принадлежать ей самой и превратилась в чужой сценарий, от которого невозможно отстраниться. Спустя время дверь в комнату Аси распахнулась резко и без стука, словно человек за ней не считал нужным даже намекнуть на своё присутствие. Аси, лежавшая на спине и бездумно глядевшая в потолок, вздрогнула, мгновенно поднялась с кровати, чувствуя, как внутренняя собранность, которой ещё мгновение назад не было, накрывает её, словно холодный щит. На пороге стоял Алаз, в его облике не ощущалось ни привычной бравады, ни ленивой насмешливости, только прямой, уверенный взгляд, в котором читалось намерение, от которого нельзя было просто отмахнуться. — Аси кыз, я пришёл тебя… — он возник, как и всегда, непринуждённо и спокойно, что совершенно не соответствовало состоянию Аси. — Что ты здесь делаешь?, — Аси не дала ему развить тему, ответила сразу, сдержанно, но резко. Он чуть заметно тронул уголки губ, промедлил с ответом и медленно вошёл, подходя так близко, что тонкий аромат его одеколона коснулся её кожи. Его взгляд остановился на ней и двинулся снизу вверх, скользя, словно тянул время. Белая тонкая кофта открывала плечи, и линии ключиц проступали особенно отчётливо, оттенённые маленькими родинками. Юбка того же цвета мягкими складками падала чуть ниже колен, подчёркивая лёгкость её силуэта, а распущенные волосы свободно ложились на плечи, будто упрямо отказывались слушаться приличий. Только после этого он отвёл взгляд и неспешно окинул комнату, словно рассматривал чужое пространство, в котором неожиданно оказался. Не проявляя ни капли смущения, он направился к тумбочке, скользнул взглядом по стопке книг, потом — по ряду виниловых пластинок у стены и проигрывателю в углу, словно проверяя, что именно из этого скажет о ней больше, чем она сама. Затем опустился на край кровати, откинувшись ладонями назад, как будто нарочно занимая пространство, которое принадлежало ей. — Алаз, выйди, — она старалась говорить невозмутимо, но за этим спокойствием скрывалось внутреннее напряжение, которое невозможно было не заметить. — Ты слишком груба с человеком, который готов подрабатывать безвозмездно твоим личным шофером, — казалось, что вся эта её бравада его только развлекала. Когда Руя предложила ему поучаствовать в этой авантюре, он сразу же согласился, сам не понимая почему. Идея снова разозлить членов её семьи и посмотреть, как она живёт, когда её никто не видит, казалась ему очень заманчивой. Он с интересом рассматривал детали в интерьере её комнаты, хотя и не мог объяснить, зачем это делает. — Ты мог бы мне позвонить, и я бы спустилась! Не обязательно было ко мне подниматься в комнату, — она оставалась неподвижной, но в её осанке чувствовалась напряжённость, как будто она была натянутой струной. Однако её взгляд и движения руки были настолько стремительны, что он не успевал за ними. — Любишь ретро-музыку? — он слегка обернулся к проигрывателю, взгляд скользнул по идеально расставленным пластинкам, собранным годами и тщательно спрятанным от посторонних глаз. — Тебе-то что? — она была раздражена всем в нём: его тоном, жестами, его уверенностью в том, что он имеет право находиться здесь и задавать вопросы. Аси шагнула к нему с решимостью, в глазах её вспыхнуло резкое, обжигающее предупреждение, и пальцы сомкнулись на его запястье крепко, почти болезненно. Она тянула его вверх, собираясь поднять с кровати и вытолкнуть за дверь, вернуть своё право на пространство, которое он занял с такой наглостью. Но Алаз не шелохнулся, он только чуть прищурился, и в следующую секунду её решимость обернулась обратным: он легко освободился, а потом перехватил её руку и потянул на себя так резко и уверенно, что мир для неё качнулся. Она упала на матрас, воздух вырвался из груди, и в следующее мгновение он уже был над ней. Тень его фигуры закрыла свет, и ей показалось, будто вся комната стала тесной и наполненной только им. Его колени упёрлись в покрывало с обеих сторон от её бёдер, ладони крепко сомкнулись на запястьях, прижимая их к ткани, и это лишение движения било по нервам сильнее любого крика. Он не давил всей тяжестью, но его близость была настолько навязчивой, что дыхание сбилось, сердце заколотилось гулко и тяжело, а кожа словно покрылась горячими искрами от того, что он находился так близко. Она отвела взгляд к потолку, будто пыталась вырваться хотя бы туда, в пустоту, но там не было спасения, только белое пятно и осознание, что он наклонился слишком близко. Волосы его слегка задели её щёку, дыхание касалось кожи возле виска, и каждый миллиметр этого расстояния превращался в испытание. — Ты хоть понимаешь, что если нас кто-то увидит… — её голос сорвался, но он сразу перекрыл его, спокойный и холодный. — И что тогда? — он приподнял руку, кольцо блеснуло у неё перед глазами. — Разве это не доказательство, что мы уже поклялись построить семью? Его слова упали на неё тяжело, будто лишая воздуха, и внутри поднялась горячая волна — смесь злости, унижения и чего-то неясного, от чего горели щёки. Она снова схватила его за запястье, на этот раз с намерением вытолкнуть его окончательно, но он снова оказался быстрее: одно выверенное движение, и она снова оказалась на спине, запястья крепко зажаты в его руках. — Ты сошёл с ума?! — вырвалось у неё, и голос прорезал воздух почти криком, а тело дёрнулось в отчаянной попытке освободиться, но он держал слишком уверенно. Он наклонился ещё ниже, и расстояние исчезло, оставив только его дыхание у её щеки, его взгляд, который прожигал её насквозь, и её сердце, бьющееся так громко, что казалось, он тоже его слышит. — Послушай, — произнёс он тихо, сдержанно, почти интимно, и от этой близости каждое слово проникало внутрь, — Я терплю это всё только потому, что оказался в той же ситуации, что и ты. Не думай, будто мне проще или я получаю удовольствие. Будь здесь кто угодно другой — я бы поступал бы так же.., — в его хватке уже не было прежней силы, запястья по-прежнему оставались в его руках, но в прикосновении чувствовалось скорее остаточное напряжение, чем попытка удержать силой, и именно это было опаснее всего, — Давай договоримся: ты перестанешь вести себя как стерва, а я отвезу тебя в университет, чтобы, когда этот безумный план Руи осуществится, ты смогла стать хоть кем-то. Она ощущала запах его парфюма, тягучего, пряного, с тонкой горькой нотой, и эта близость давила, словно стены сдвинулись. Вдруг, почти не отдавая себе отчёта, Аси резко рванулась вперёд. Их лбы столкнулись, звук удара прозвучал глухо, он отшатнулся назад, выругавшись сквозь зубы и схватившись за лицо. — Ты с ума сошла?! — его голос прозвучал больше удивлённым, чем сердитым, и в нём мелькнула трещина в прежней уверенности. Аси вскочила с кровати, волосы разлетелись по плечам, дыхание было тяжёлым, глаза метали искры. Кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки, и лицо горело не от смущения, а от злости и ярости, которой наконец нашёлся выход. — Чтобы ты руки свои не распускал! Аси стояла прямо, почти вызывающе, подбородок был высоко поднят, но пальцы её дрожали, когда она нервно провела рукой по волосам, откидывая прядь за плечо слишком резким движением, будто этот жест мог снять накипевшее внутри напряжение. Её взгляд был колючим, холодным, но под этой колкостью бушевала злость, и она чувствовала, как лицо пылает от едва сдерживаемой ярости. Алаз поднялся медленно, плавно, и всё же в его спокойствии ощущалась та неловкая пауза, которой он сам не ожидал. Он смотрел на неё чуть из-под лба, и в глазах отражалась досада, словно он сам не понимал, зачем позволил себе перейти черту. Внутри нарастало смятение, которое он пытался спрятать под привычной уверенностью, но всё же в этом спокойствии оставалась трещина, выдавшая, что он не до конца владеет собой. — Куда ты собралась? — спросил он после короткой тишины, и голос прозвучал мягко, но сдержанно, словно он опасался, что выдаст лишнее. — Раз уж ты пришёл, будь добр отвези, чтобы я стала хоть кем-то — бросила она и прошла мимо, направляясь к шкафу. Резким движением достала сумку и сжала ремень до побелевших костяшек. Её дыхание оставалось сбивчивым, но спина была прямой — так выглядит упорство человека, который не даст увидеть свою слабость. Он говорил правду, и она это понимала. Но правда из его уст, приправленная его манерой поведения, казалась ей горькой и неприятной. Она ощущала, как невидимые нити, связывающие их, натягиваются до предела, готовые вот-вот оборваться. Алаз двинулся за ней. Его движения были размеренными, но внутри оставался осадок, похожий на неясную горечь: он видел, что каждый её жест полон неприязни, и в этот раз не стал поддевать её словами. На первом этаже воздух был неподвижным, тяжёлым. Бекир стоял у перил, руки за спиной, словно случайно оказался в этом месте, но ни одно движение его тела не было случайным. Его взгляд задержался сначала на дочери, потом медленно скользнул к Алазу. Он не произнёс ни слова, но тишина между ними прозвучала громче любого вопроса. Аси шла прямо, не позволяя себе сбавить шаг, хотя отчётливо ощущала, как взгляд отца будто давил на плечи и заставлял держать спину ещё прямее. Рядом шагал Алаз, внешне спокойный, но в его глазах таилась настороженная собранность, словно он ждал удара, который мог последовать в любую секунду. На мгновение Бекир повернул голову, их взгляды встретились. В этом молчаливом обмене не было ни слов, ни жестов, но само ощущение было тяжелее любого разговора: взаимное отторжение, признание чужой силы и понимание, что столкновение ещё впереди. Бекир медленно отступил в сторону, пропуская их, и этим движением словно оставил за собой последнее слово, даже не произнеся его. Аси не оглянулась, хотя чувствовала, как отцовский взгляд жжёт затылок, будто клеймо. В этом молчании было унижение, и ещё больше — бессилие: она знала, что не может сказать ничего, что имело бы значение. Снаружи день был ослепительно светлым, чужим к той тьме, что копилась внутри неё. У ворот ждала машина. Она села на переднее сиденье, закрыла глаза и впервые за всё время позволила себе вдохнуть чуть глубже. Алаз молча занял место за рулём и завёл двигатель, не нарушая тишины, которая звучала громче любых слов. Ее дом медленно оставался позади, а внутри машины стояла тишина, не играла музыка, не работало радио, не было даже шороха слов. Только сбивчивое, неровное дыхание Аси нарушало ритм этого гробового молчания. Она смотрела в окно, будто в стекле прятались ответы, которых не было. Алаз держал руль крепко, немного наклонившись вперёд, будто хотел быть как можно дальше от всего, что происходило за его спиной. Университет возник перед ними неожиданно, словно вынырнул из-за поворота без предупреждения. Сероватое здание показалось ей чужим, отстранённым, будто за несколько дней оно успело измениться и теперь встречало её так же холодно, как и родной дом. Алаз припарковался чуть в стороне от входа, мотор продолжал тихо работать, будто машина тоже выжидала. Он повернулся к ней, собираясь что-то сказать — возможно, бросить привычную шутку, возможно, подобрать слово поддержки, но не успел: Аси уже потянулась к ручке двери. Его ладонь опередила её движение. Пальцы сомкнулись на её руке, и он заговорил.Она внезапно перевела взгляд на его руку, что вызвало у него мгновенную рефлекторную реакцию. Осознав, как резко напряглось ее тело, и вспомнив аналогичную реакцию в ее комнате, он решил опустить руку и утвердительно кивнул, демонстрируя нарочитую уверенность в своих действиях. — Слушай, мы не ладим, никогда не ладили и, наверное, не должны этого делать, — слова звучали спокойно, но с натянутой точностью, словно он подбирал их одно за другим, боясь споткнуться. — Но если мы уже оказались в этой ситуации, может, стоит хотя бы попытаться повернуть её в нашу сторону. Он говорил медленно, и Аси невольно заметила, как он жестикулирует ладонями слишком чётко и ярко, будто вычерчивал свои мысли в воздухе. Его глаза всё время скользили по салону: на панель, на зеркало, на руль, только не на неё. — Поэтому вот… — он наклонился, открыл бардачок и достал оттуда маленькую красную коробочку и положил её ей на колени. — Если не понравится или будет не по размеру, можем поменять. Она молча открыла коробку, и внутри сверкнуло кольцо, изящное, с бриллиантом, тонкой работы, с тем самым узнаваемым блеском, будто из витрины дорогого бутика. На мгновение она задержала взгляд на нём, потом хмыкнула про себя, достала кольцо и, почти не раздумывая, надела его на палец рядом с другим — тяжёлым обручем из жёлтого золота, оставшимся от помолвки. Два кольца оказались рядом, и контраст был слишком очевидным, чтобы его не заметить: одно — традиционное, массивное, словно тянущее вниз, как обязанности и обряды, а другое — лёгкое, сверкающее, современное, притягивающее взгляд, как сама мысль о свободе. Она поймала себя на том, что видит в этом отражение и его, и себя. Золотое кольцо с помолвки было символом того, что её связывает с домом, с прошлым, с ожиданиями семьи. А новое, бриллиантовое, казалось чужим, слишком смелым, слишком красивым, но в то же время именно таким, каким был Алаз — контрастным, вызывающим, не вписывающимся в рамки. И в этой непрошеной паре она вдруг ощутила собственное раздвоение: та, что обязана подчиняться, и та, что всё время смотрела в сторону и мечтала вырваться. Она закрыла коробочку, сунула её в сумку, и, не сказав ни слова, распахнула дверь и вышла из машины. Когда шаги её зазвучали по дорожке к университету, она отчётливо почувствовала на пальце тяжесть сразу двух колец. Это не была физическая боль, но ладонь казалась несвободной, пальцы будто стянутыми, и каждый её шаг отдавался в руку глухим напоминанием: она несёт на себе одновременно два мира, и оба тянут в разные стороны. Он остался сидеть, следя, как она быстро уходит по дорожке, и только когда за её спиной захлопнулась стеклянная дверь, выдохнул тяжело, как человек, слишком долго задерживавший дыхание. Провёл ладонями по лицу, будто хотел стереть с него всё это утро, и лишь потом медленно выехал с парковки. Внутри здания её окутал прохладный воздух, свежий и строгий, как будто стены напоминали, что здесь всё должно быть иначе: упорядоченно, спокойно, размеренно. Но едва она прошла несколько шагов, каблуки отозвались гулким эхом по плитке, и взгляды начали тянуться к ней. Сначала осторожные, быстрые, потом — дольше, внимательнее, и вскоре они уже не скрывались: глаза однокурсников скользили по её лицу, замирали на руке с кольцом и возвращались обратно с тем выражением, где удивление смешивалось с любопытством и неприкрытой спешкой к чужим новостям. Она расправила плечи и выпрямилась сильнее, словно это было её единственной защитой — держать осанку, даже когда внутри уже гудел шум, который казался громче любых шёпотов вокруг. У входа в аудиторию стояла Руя. В руках у неё была раскрытая папка, но внимания к ней она почти не проявляла, она что-то оживлённо рассказывала двум девочкам с потока по английскому языку, из тех, кто всегда держался рядом, будто надеясь хоть краешком войти в её круг. Одна из них — Лейла, которая заметила Аси первой, и лицо её тут же расплылось в улыбке. — Аси, поздравляю с помолвкой! — воскликнула она, легко подходя ближе. — Вы теперь, можно сказать, с Руей сёстры! Будете теперь даже жить вместе… Аси чуть нахмурилась, взгляд её метнулся к Руе. В этом простом утверждении, произнесённом столь невинно, скрывалась правда, которую она предпочла бы не озвучивать. Да, они будут жить под одной крышей. Да, теперь у них будет одна фамилия. — А как это случилось? — спросила Лейла, с тем самым взглядом, в котором ещё не было осуждения, но уже чувствовалось жгучее любопытство. — Ну… вы с ним… Это было так неожиданно. Вы ведь не встречались? Аси хотела бы ответить, что его дед окончательно сошёл с ума, а её отец решил подыграть безумию из соображений семейной гордости. Хотела бы сказать, что всё это — нелепая сцена, что она сама не помнит, когда дала на это согласие, но вместо этого губы её сами начали говорить ту фразу, которая звучала убедительно и спокойно, как будто она репетировала её заранее. — Мы давно знали друг друга… Но после того как он вернулся… — она запнулась и на мгновение потеряла нить, потому что сама себе призналась: не помнит, откуда именно он явился. Нью-Йорк? Стамбул? Или ещё что-то? Неважно. Он появился внезапно, как августовская буря, чужой и неуместный, но слишком заметный, чтобы пройти мимо. — …Мы пересеклись, когда я была у Руи дома, и, скажем так, всё получилось само собой, — закончила она, слегка пожав плечами, стараясь придать словам лёгкость, которой на самом деле не было. — Покажешь кольцо? — голос прозвучал почти доброжелательно, но Аси всё равно ощутила в нём то самое оценивающее любопытство. Она неохотно подняла руку, чувствуя себя максимально неестественно под этим вниманием. Когда она поступала в университет, ей казалось, что большинство девушек здесь будут такими же, как она: жаждущими свободы, стремящимися вырваться из стен родного дома, мечтающими учиться ради будущего. Но действительность оказалась иной. Большинство смотрели на неё с завистью, и в их взглядах не было сочувствия, только скрытое восхищение её положением. Для них быть невестой или женой сына из самой состоятельной и влиятельной семьи города значило куда больше, чем возможность сидеть за партой и слушать лекции. Руя тоже заметила новое кольцо, её взгляд на секунду остановился на блеске камня, и в глазах появилась хитрая, почти лукавая улыбка. Аси лишь незаметно закатила глаза, прекрасно понимая, что подруга наверняка сделает из этого маленького спектакля ещё одну шутку. После ещё нескольких неловких вопросов однокурсницы наконец разошлись по своим делам, и аудитории снова наполнились ритмом занятий. Руя первым делом подошла к Аси, как всегда занимая место рядом с ней, где они привыкли сидеть бок о бок. — Не посылай мне больше его, — Аси склонилась чуть ближе и проговорила почти шёпотом, чтобы никто лишний не услышал. — Он мне весь мозг вынес с утра. Рую это, кажется, только забавляло: уголки её губ дёрнулись, в глазах мелькнул смех, и вместо сочувствия она лишь пожала плечами. День тянулся мучительно медленно: лекции сменяли друг друга, и каждый новый голос преподавателя звучал как эхо, но вместе с тем Аси ощущала в этом странное облегчение. Здесь она хотя бы могла отвлечься, раствориться среди страниц конспекта, сосредоточиться на чужих словах и ненадолго забыть про то, что ждало её за пределами стен университета. Когда последние пары закончились и двери университета начали распахиваться с шумом и суетой, девочки вместе вышли наружу. Жаркий воздух ударил в лицо, резкий и неподатливый, и в этом гуле разговоров и шагов, среди студентов, разбредавшихся по кампусу, Аси сразу увидела его. Алаз стоял у машины, припаркованной вплотную к самому выходу, с тем видом, как будто день совершенно не касался его. Он был одет в светлую рубашку, небрежно закатанную до локтей, и облокачивался на капот так, будто принадлежал этому месту с рождения. Его взгляд был устремлён прямо на неё, сосредоточенный, спокойный, уверенный в точности момента, в том, что именно сейчас она выйдет, именно сюда посмотрит. И улыбка на его лице возникла не сразу, а будто рождалась медленно, по внутреннему таймеру, с той самой ленивой уверенностью, которая каждый раз вызывала у Аси только одно чувство — желание развернуться и уйти в противоположную сторону. — Можешь поцеловать его, — вдруг прошептала Руя, не отрывая взгляда от Алаза, и голос её прозвучал как будничное напоминание, а не провокация. — Руя!, — Аси резко обернулась, будто удар получился физическим. Её глаза расширились, брови взметнулись вверх, и лицо исказилось от удивления. — Да не в губы же... Хотя бы обними, весь университет увидит, и начнутся слухи, — она улыбнулась уголком губ, спокойно и хищно. Аси выдохнула резко, будто с трудом сдерживая желание спорить. Провела рукой по волосам, откидывая кудри назад, задержала ладонь на затылке, словно в надежде собрать себя изнутри, и сделала шаг вперёд. Каждый её шаг звучал, как вызов не только ему, но и самой себе — докажи, что можешь держать лицо, когда всё, чего хочешь, это исчезнуть. Алаз двинулся навстречу, спокойно, словно отмеряя расстояние не в метрах, а в тактах сцены, которую им предстояло разыграть. Он подошёл достаточно близко, закинул руку ей на плечи с такой лёгкостью, будто делал это уже сотни раз. — Это всё не обязательно, — прошептала Аси, не глядя на него, её голос дрожал едва уловимо. — Через пару часов до твоей мамы дойдёт, что её дочь влюблённо шла со своим женихом до машины университета, — ответил он тем же тоном, чуть наклонившись ближе… Она закатила глаза, не оттолкнула его руку, но и не сделала ни единого жеста навстречу. Шла рядом, глядя вперёд, будто и не чувствовала его прикосновения. Всё происходящее вокруг будто отдалилось, звуки стали глуше, а лица расплывчатыми. Руя чуть сзади двигалась медленно, с той самой лёгкой грацией, которую у неё не отнимали ни жара, ни ложь, ни дневная усталость. У машины Алаз первым открыл дверцу для Аси, вежливо, с тем же демонстративным спокойствием. Та, не говоря ни слова, села внутрь. Затем он распахнул дверь и для Руи, кивнув ей, и, только убедившись, что обе девушки устроились на заднем сиденье, обошёл машину и неторопливо уселся за руль. Его движения были настолько выверенными, будто он репетировал их заранее, до мелочей. — Это просто отвратительно, — сказала Аси с холодной ясностью, глядя в окно, будто если не смотреть на него, всё происходящее перестанет быть реальным. — Привыкай, — отозвался Алаз, и в его тоне сразу вернулся тот знакомый оттенок насмешки, как будто он снова включил свой издевательский режим, пряча за ним всё, что не хотел показывать открыто. — Хотите поесть? — спросила Руя, посмотрев на них поочерёдно, словно желая разрядить атмосферу хотя бы этим. — Да, — сразу же ответил Алаз. — Нет, — ответила Аси резко, почти мгновенно. — Руя, у меня большая проблема, — медленно проговорил Алаз, чуть повернув голову в ее сторону, — Моя невеста совсем не хочет есть. — Хватит уже, — прошептала агрессивно в его сторону Аси. — Я скажу Яману, он тоже подъедет, — невозмутимо бросила Руя, доставая телефон из сумки. Рука Алаза, лежащая на руле, едва заметно напряглась, пальцы крепко обхватили кожу, а взгляд стал чуть жёстче. Он ничего не ответил, но напряжение в его позе говорило за него. Аси, услышав имя Ямана, едва заметно вдохнула и быстро отвернулась к окну. Через двадцать минут они добрались до небольшого кафе в центре города, где за столиком у окна уже ждал Яман. Он сидел, как всегда, собранный, в тёмной кофте, с тем выражением спокойного безразличия, которое Аси давно научилась ненавидеть, но до сих пор не могла перестать замечать. Когда они вошли, он только поднял голову, а его глаза, не задерживаясь, скользнули мимо неё и сразу нашли Рую. В следующую секунду она уже склонилась к нему и поцеловала в щёку, а он, будто по давно выученному жесту, взял её за руку. — Вот как вы должны себя вести, — сказала Руя, обернувшись к Аси и Алазу с лёгкой улыбкой, в которой проскальзывало игривое наставничество, приправленное явным удовлетворением от собственной пары. Аси опустила взгляд и ничего не ответила. Алаз, стоявший рядом, тоже промолчал, хотя его губы едва заметно дрогнули, будто он готовился к реплике, но передумал. Молчание зависло между ними, тяжёлое и неприятное. — Сделай им скидку на то, что они, по сути, не были знакомы, — сказал Яман, чуть склонив голову и продолжая смотреть на Рую. — Почему это? — спокойно уточнил Алаз, всё же присаживаясь за стол и слегка откинувшись на спинку стула, будто эта встреча ничего для него не значила, и он пришёл сюда только из вежливости. — Я не помню, чтобы мы пересекались с Аси. Только после того, как мы стали встречаться с Руей... Аси едва заметно вздрогнула, но не подняла головы. Внутри неё всё зашумело: странное чувство пустоты и стыда, будто кто-то в лоб напомнил ей то, что она и так знала — он действительно её не помнит, и, видимо, никогда не пытался. Но они пересекались. Не один раз. Возможно, это было важно только для неё. — Пересекались, — взгляд Алаза стал чуть более острым, будто он улавливал неловкость, но не хотел, чтобы она оставалась незамеченной. — Разве? Ну, значит, Яман не особо помнит, — бросила Руя, не отрываясь от телефона, который держала в руках, и её голос прозвучал чуть рассеянно, но в нём была скрытая усмешка, не то от попытки сгладить разговор, не то от желания его обострить. Аси всё это время молчала, ощущая, как внутри поднимается что-то тяжёлое и невыносимо горькое. Она сжимала вилку в пальцах, будто только так могла сохранить контроль. Её мысли путались, но сквозь весь этот сумбур пробивалась одна фраза, которую она не могла прогнать из головы: «Я же говорила. Он тебя даже не помнит». — Я думаю, Яман имел в виду, что мы не общались близко, — наконец сказала она, и голос её прозвучал ровно, чуть тише обычного, — А знать о существовании друг друга недостаточно. При этих словах её рука едва заметно дрогнула, вилка тихо ударилась о фарфор, и эта мелочь выдала напряжение, которое она тщетно старалась скрыть. Алаз заметил этот невольный жест, и в его взгляде мелькнуло узнавание, словно он без слов прочёл её внутренний срыв, но ничего не сказал, оставив её один на один с собственным нервным напряжением. — Верно, — подтвердил Яман, коротко, будто ставя точку в разговоре, к которому не испытывал ни интереса, ни особого участия. — Простите, мне нужно отойти, — Аси резко встала из-за стола, её голос звучал спокойно, но губы были сжаты, а спина выпрямлена с той напряжённой гордостью, которая говорила больше любых слов. Не дождавшись ответа, она развернулась и быстро направилась к выходу. Аси медленно скрылась за поворотом в глубине зала, и её шаги растворились в общем шуме кафе. За столом на несколько мгновений воцарилась тишина, в которой чувствовался тот тип напряжения, что появляется, когда остаётся нечто недосказанное. Алаз будто бы случайно скользнул взглядом по паре напротив, где Яман легко сжал пальцы Руи, а та с какой-то почти детской улыбкой наклонилась к нему ближе и что-то тихо прошептала. Это было чересчур. Слишком легко. Слишком… интимно. Алаз машинально отвёл взгляд, будто его ослепил солнечный луч, и, не находя опоры в пустом воздухе, перевёл внимание на собственную ладонь, лежащую на колене. Пальцы сжались сильнее, чем он ожидал. Внутри что-то сжалось вместе с ними странное, необъяснимое ощущение, смесь досады, отторжения и ещё чего-то, что он сам себе не позволял назвать. — Если Чагла узнает, что мы сидим здесь вчетвером, — сказала Руя, откидываясь на спинку стула, — Она, кажется, устроит персональный апокалипсис. — Она всегда злится, — устало отмахнулся Яман. — Это будет хотя бы поводом. Алаз ничего не сказал. Он лишь чуть слышно вздохнул и кивнул, словно отмечая для себя, что в этом разговоре нет ничего, к чему ему стоило бы присоединяться. Его мысли и так были переполнены чем-то тягучим и странным, будто вино, которое слишком долго держали открытым. Всё, что происходило за этим столом, казалось ему каким-то дурацким спектаклем, в котором он оказался не по собственной воле, и роль которого он сам до конца не понимал. Он поднёс к губам бокал с водой, но вместо того, чтобы сделать глоток, просто удержал его на весу, выжидая. За его спиной снова зазвучали шаги Аси. Всё было слишком для нее. Слишком громкие разговоры за соседними столиками, слишком острое освещение, слишком насыщенные запахи еды, духов, кофе, человеческих голосов, и, главное, слишком навязчивая близость тех, кто, казалось, знал, как себя вести в этой странной реальности, в которой Аси не могла найти себе места. Она долго смотрела на своё отражение в зеркале над раковиной, как будто пыталась выцарапать из него что-то более устойчивое, чем размытое, испуганное лицо с кругами под глазами. Потом включила воду, не столько чтобы умыться, сколько чтобы чем-то заглушить собственное дыхание, которое стало слишком тяжёлым. Провела ладонями по лицу, будто хотела стереть с кожи последние сутки, но только смыла пудру и обнажила ещё больше усталости. Когда она вернулась к столику, еда уже стояла. На тарелках остро пахла приправа, официант молча поставил ещё одну чашку чая. Аси села, не глядя ни на кого. Пальцы автоматически взяли вилку, и она начала медленно, методично подносить еду ко рту, как человек, который давно потерял вкус. За столом шли разговоры в основном между Руей и Яманом. Они то обсуждали, что происходило в университете, то вспоминали какой-то вечер у моря, то шептались о ком-то из знакомых, время от времени переглядываясь с той особой близостью, которая бывает у людей, по-настоящему вовлечённых друг в друга. Для Аси всё это звучало как белый шум. Слова доходили до неё приглушённо, словно сквозь воду, в которой она будто бы продолжала находиться ещё с тех пор, как включила кран в ванной. Иногда она кивала, когда Руя бросала в её сторону какую-нибудь фразу, иногда коротко отвечала, но по большей части молчала, сосредоточенно разрезая еду на тарелке, как будто это могло вернуть ей хоть какое-то ощущение контроля. Алаз тоже почти не говорил. Он время от времени смотрел на брата и Рую, потом отводил взгляд, прикладывая слишком много усилий, чтобы сосредоточиться на стакане воды или вилке в своей руке. Он не знал, что именно в этой картине заставляет его внутренне сжиматься — то ли смех Руи, то ли то, как Яман гладит её по пальцам, то ли сама сцена, где он, якобы жених, сидит напротив девушки, которую даже не может рассмешить. Они с Аси почти не смотрели друг на друга, но оба, каждый по-своему, чувствовали, что находятся в одной и той же, невидимой капсуле, отделённой от остального мира. Всё, что происходило за её пределами, не имело для них сейчас значения. Когда они вышли из кафе, вечер уже начал опускаться на Мидьят, и в этом сумеречном воздухе чувствовалось что-то вязкое, усталое, будто сама атмосфера напиталась напряжением от долгого соседства с чужим счастьем. За одним столом сидеть с Руей и Яманом оказалось куда тяжелее, чем они ожидали: улыбки, легкие шутки, переплетение взглядов и рук между ними двоими только подчёркивали, как искусственно и вымученно смотрелось их собственное молчаливое присутствие. Для Аси и Алаза это было словно наблюдать пьесу, в которой они должны были играть главные роли, но оказались зрителями на последних рядах. Теперь же в машине снова воцарилась тишина. Аси устроилась у окна, подперев щёку ладонью, и смотрела прямо перед собой, будто не желая ловить отражение в стекле. Свет фонарей выхватывал отдельные пряди её волос, то исчезал, то возвращался, а Алаз сидел за рулём с подчеркнутым спокойствием, как будто только дорога имела право диктовать ритм. Проехав несколько кварталов, он потянулся к панели и включил запись. В салоне раздался мягкий треск, за которым сразу прорезался голос Ферди Тайфура, глубокий, слегка хриплый, с той особенной теплотой, что свойственна только старым балладам. Это было не случайное нажатие: Алаз помнил ретро-пластинки, которые видел в её комнате, и теперь, словно впервые за всё время, попытался угадать её вкус. Но сделал это без слов, без пояснений, спокойно и просто, так, будто музыка сама знала, что подходит именно этому моменту.

Ağlamazsam Uyuyamam – Ferdi Tayfur

Aşktan yana

О любви

Teselliye kalkışma faydası olmaz

Не пытайся меня утешить, это мне не поможет

Bana öyle sevdim sevilmedim sevenimi bilemedim

Я любил, не был любим, не знал, кто меня любил

Kim yüzüme güldüyse onu bana dost bildim

Кто мне улыбался, я считал его другом

Bırakalım bu mevzuyu sonu gelmez sözlerin

Давай оставим этот разговор, слова без конца

Bak doluverdi ağlamam diyen gözlerin

Смотри, твои глаза полны слёз, хотя ты говоришь «не плачь»

Haydi kalk sigaranı unutma

Давай встанем, не забудь свою сигарету

Аси вначале даже не поверила слуху. Она замерла, прислушиваясь, позволила себе задержаться в этом звуке, проверить, не обмануло ли её чувство. Только потом её взгляд медленно скользнул к нему, к его профилю, который в мягком свете панели казался отрешённым и почти спокойным. Уголки её губ чуть дрогнули, как будто музыка, тихая и тянущаяся, напоминала ей мелодию из старой песни, где тихие всхлипы и бессонные ночи переплетаются с чем-то неизведанным — и эта невидимая трещина разошлась теплом по груди. Она опустила стекло наполовину и вдохнула воздух, пропитанный вечерней смесью пыли, хлебного запаха из ближайшей пекарни и тонкой струйки жасмина откуда-то со двора. Всё это, наложившись на старую мелодию, создало странное ощущение лёгкости, которой у них обоих так давно не было. — Можешь остановить меня после светофора, — сказала она негромко, когда до её дома оставалось всего пару минут. — Мне нужно зайти кое-куда. — Хорошо, — отозвался он, даже не спросив куда, и плавно сбросил скорость. Он остановил машину в полутени, под выступающим балконом старого дома, где когда-то цвёл виноград. Аси не сказала больше ни слова. Она открыла дверь, вышла, не оглядываясь, и медленно пошла вперёд, растворяясь в улицах, которые знала почти на ощупь. Алаз ещё несколько секунд смотрел ей вслед, и через минуту раздумий он всё же включил передачу и поехал дальше, к себе. На самом деле Аси не нужно было заходить никуда. У неё не было поручений, не было встреч, не было ни малейшей причины остаться в этом районе дольше, чем следовало. Всё, чего ей хотелось — пройтись по улицам одна, в тишине, среди домов, чьи стены она знала наизусть, под окнами, где в детстве играли чужие дети, вдоль стен, покрытых виноградной тенью, которая уже исчезла. Её шаги были медленными, почти ленивыми, но внутри всё сжималось в плотный узел, ей нужно было это одиночество, пусть и краткое, как глоток воздуха после долгого удержания. Алаз, не спрашивая, просто поехал дальше. Дорога к дому была привычной, повороты — автоматическими. Но вместо того чтобы свернуть к особняку Сойсаланов, он резко повернул в сторону и направился к кварталу, где жил Рюзгар. В его голове звучал шум улиц, пересыпавшийся с мыслями, которые никак не хотели утихнуть. В такие моменты ему всегда хотелось поговорить с кем-то на другую тему и с тем, кто был вне этой семейной шахматной доски. Рюзгар подходил идеально. Он подъехал к его дому и, не успев даже заглушить двигатель, увидел перед собой странную картину: на небольшом пятачке перед воротами стояли Чагла и Рюзгар, и явно что-то не делили. Девушка махала руками, говорила быстро, с яростью, а он стоял напротив, скрестив руки на груди, и отвечал отрывисто, с явным раздражением. Спор не просто накалялся, он уже почти перешёл ту границу, где слова перестают иметь значение. Алаз, не подходя сразу, пару мгновений просто наблюдал, не отрывая взгляда, а затем демонстративно кашлянул, один раз, затем второй, чуть громче, будто объявляя о своём присутствии. — Ой, Алаз, ты пришёл? — голос Рюзгара прозвучал неожиданно весело, с той самой моментальной переменой, которая всегда выдавала в нём прирождённого актёра. Он мгновенно выпрямился, откинул руки назад, как будто до этого разговаривал с Чаглой исключительно о погоде, и на его лице появилась широкая улыбка. Чагла не обернулась сразу. Она стояла спиной к брату, стиснув челюсть, потом медленно выдохнула, словно пытаясь вернуть себе самообладание, и повернулась к нему. — Отлично. Отвезёшь меня домой, — произнесла она тихо, но в её голосе чувствовалась усталость, будто спор с Рюзгаром выжал из неё больше, чем она готова была признать. — Тебе в этот раз повезло... Потому что мне хватает одной пассажирки. — Ты про свою невесту-дикарку? — усмехнулся Рюзгар, и в его улыбке скользнула тень провокации, нарочно заострённая так, чтобы задеть. Алаз кивнул, не давая развить тему дальше, но этого жеста хватило, чтобы Чагла слегка дернулась, словно эта фраза царапнула её по-живому. — Вообще-то я планировал с тобой посидеть, — продолжил Алаз, обернувшись к другу, — Но, видимо, в следующий раз… — Скоро у нас важное событие, — подмигнул Рюзгар, приподняв брови — Мальчишнииик... — Ну уж нет. Только этого не хватало, — бросила Чагла, раздражённо направляясь к машине, будто только что ей снова напомнили о том, что она здесь лишняя. — Ты же организуешь? — спросил Алаз, уверенный, что тот не упустит шанс на лишнюю тусовку. Он бросил другу быстрый взгляд и направился к машине, следуя за сестрой. Рюзгар остался стоять на месте, провожая их взглядом с полуулыбкой, натянутой, как шёлковая нить, за которой невозможно было рассмотреть ни насмешки, ни сожаления, ни настоящих чувств. Он не сделал ни шага, не подал ни знака, и когда Алаз захлопнул за собой дверцу и включил зажигание, в зеркале заднего вида Рюзгар всё ещё стоял там же — будто оставался стражем чего-то, что уже нельзя было вернуть. Машина мягко тронулась, колёса тихо скользнули по асфальту, и в салоне воцарилась тишина, слишком густая для брата и сестры, которые столько лет знали друг друга. Чагла сидела неподвижно, с прямой, словно застывшей спиной, как будто каждый позвонок превратился в сталь. Её взгляд упирался в окно, но глаза не видели ни вечернего города, ни уличных фонарей, а губы были плотно сжаты, так что тонкая белая полоска кожи обнажала внутреннее напряжение. В её пальцах, сцепленных на коленях, угадывалась дрожь. — Даже не спросишь? — голос сорвался с её уст неожиданно громко и прозвучал в этой тишине так резко, что Алаз машинально сжал руль сильнее. Он не сразу ответил. Долго молчал, будто решая, стоит ли вообще ввязываться в этот разговор. Его взгляд оставался прикован к дороге, но пальцы на руле выдавали сдерживаемую реакцию. — О чём? — Почему мы, например, ссорились с Рюзгаром? — её слова вылетели резко, но конец фразы предательски дрогнул, словно сама Чагла удивилась, что произнесла их вслух. Алаз скосил глаза в её сторону, усмехнулся коротко и почти безрадостно, не вкладывая в этот жест ни злости, ни настоящего интереса — только усталую отстранённость. — Вы ссорились? — повторил он с лёгкой иронией. Он помнил, что в её отношениях с Рюзгаром всегда было слишком много напряжения и странностей, вспышек и примирений, за которыми трудно было уследить. Иногда казалось, что Рюзгар сам будто подталкивал Чаглу к ссорам, проверял её пределы, а потом делал вид, что всё это было игрой. — Да. — Насколько я помню, вы часто ссоритесь, — тихо произнёс он, выбирая слова осторожно, будто боялся задеть невидимую грань. — И ты знаешь, я никогда не лезу в ваши конфликты. Повисла долгая пауза. В этой тишине между ними словно натянулась старая изношенная верёвка, которая ещё держала, но могла оборваться в любой момент. В окне мелькали дома и лавки, и в отражении стекла Алаз вдруг увидел Чаглу такой, какой помнил её ребёнком — обиженной, но упрямой, той, что всегда искала его защиты, даже когда спорила с ним. — Ты никогда ни во что не лезешь, — её голос сорвался на резкость, будто её прорвало. — Никогда не интересуешься, будто у тебя нет ни семьи, ни сестёр. Ты живёшь так, словно можешь делать что угодно, не спрашивая никого, и думаешь, что все остальные должны быть такими же. — Поэтому ты решила обмануть меня и сказать, что дед умирает, лишь бы я приехал? — Ему действительно было плохо! И я не знала, как сказать тебе о Ямане и Руе, — она вспыхнула, выдохнула резко. — Но предупредить могла, — отрезал он, и в голосе не было громкости, только сухая прямота. — Ты тогда бы ни за что не приехал! — почти выкрикнула она и уставилась в пол, словно пряча глаза. Они снова замолчали. Машина двигалась по улицам, а между ними висело это молчание, тяжёлое, как свинец. Наконец Чагла произнесла уже совсем другим тоном — тихим, почти шёпотом: — Если тебя смогли заставить жениться на этой девушке… значит, и меня могут заставить выйти замуж за того, кого я не люблю. Её слова прозвучали так, будто сама мысль причиняла боль. В них было и признание, и страх, и тень чьего-то чужого влияния. Алазу на секунду показалось, что речь идёт не только об их семье, но и о самом Рюзгаре, чьё поведение последнее время было странным — слишком внимательным, слишком навязчивым, слишком непредсказуемым. Алаз сбавил скорость и посмотрел на сестру, впервые за разговор с настоящей сосредоточенностью. В его лице, обычно спокойном и насмешливом, появилось то серьёзное выражение, с каким он когда-то первым замечал её ссадины на коленях. — Нет, — сказал он ровно и твёрдо. — Ни отец, ни я этого никогда не допустим, — он выдержал паузу, затем попытался вернуть лёгкость и произнёс чуть мягче, с тенью иронии, — Боишься, что Рюзгар не сделает предложение и тебе придётся выйти за кого-то другого? Чагла резко повернула голову. — Это совсем не смешно... — В её взгляде блеснули досада и стыд, и она выдохнула шумно, сдерживая раздражение. Она отвернулась обратно к окну и сильнее прижалась к стеклу, будто хотела спрятаться в темноте улицы. И снова в машине воцарилась тишина — но уже не пустая, а наполненная недосказанными словами, тайной болью и хрупкой, едва ощутимой близостью, которая держалась только потому, что ни один из них не решился разрушить её. Аси же спустя несколько десятков минут вошла в дом, в котором витала та же привычная тишина, и уже собиралась подняться по лестнице, когда краем глаза заметила Адема. Он стоял у стены, словно нарочно в тени, но даже полумрак не мог скрыть следов — тёмные синяки под скулой и на виске выдавали недавнюю драку или что-то гораздо хуже. Она непроизвольно замедлила шаг, сердце болезненно кольнуло воспоминанием: ещё в школьные годы она видела его в таком же состоянии, тогда ей казалось, что он просто ввязался в очередную потасовку с ребятами из параллели. Тогда всё выглядело почти естественным — мальчишеские разборки, шум, кровь, но не опасность. Сейчас всё было другим. Они больше не были школьниками, и оправдания, которыми раньше можно было прикрыться, вдруг перестали работать. В груди нарастало желание остановиться, подойти, спросить, но вместе с этим поднимался страх — что её вопрос окажется лишним, что прикоснётся к чему-то, о чём не должна знать, и только усугубит то, что и без того выглядело слишком тяжёлым. Она поймала себя на том, что вглядывается в него слишком долго, и поспешно отвела взгляд. Сделала вид, что ничего не заметила, словно её глаза проскользнули мимо, а сердце осталось безучастным. Быстро поднявшись по лестнице, она прошла в свою комнату, закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной, будто только так могла сдержать дрожь. Аси снова провела ночь почти без сна. Она ворочалась, зарывалась лицом в подушку, потом поднималась и сидела у окна, вглядываясь в тёмный двор, где тишина лишь подчёркивала её собственное внутреннее смятение. Мысли не отпускали: что будет дальше, как ей вообще быть в этой ситуации, где каждая минута будто уже кем-то расписана. Она даже не знала точной даты свадьбы, а это казалось почти символичным — настолько далеко её держали от подготовки, настолько неважным считалось её мнение. Всё происходило без неё, и это ощущение собственного отсутствия давило куда сильнее, чем все разговоры о предстоящем браке. Она всё же задремала под утро, утомлённая своим бессмысленным сопротивлением, но сон оказался неглубоким и беспокойным. И потому резкий скрип двери и торопливые шаги, ворвавшиеся в тишину, ударили по нервам особенно остро, сердце болезненно дрогнуло, будто её выдернули из зыбкого сна в чужую, слишком шумную реальность. В комнату один за другим ввалились служанки, гружённые коробками, тканевыми чехлами и какими-то свёртками, и прежде чем Аси успела толком понять, что происходит, всё это начало занимать каждый угол её комнаты, превращая её пространство в склад, где уже не оставалось места ни воздуху, ни ей самой. — Что происходит?.. — сонно, но с настороженной дрожью в голосе прошептала Аси, приподнявшись на локтях и щурясь в полумраке. Она наблюдала, как коробки одна за другой оказываются на столе, на стуле, у стены, и с каждой новой вещью в комнате будто становилось меньше воздуха. — Оставьте всё и выходите, — резко сказала мать, и служанки, не задавая вопросов, покинули комнату, оставив после себя запах новой ткани и ощущение навязчивого присутствия. Туба шагнула ближе, с волнением поправляя край одного из пакетов, а мать, не глядя на дочь, заговорила торопливо, словно боялась, что её прервут: — Здесь всё для свадьбы. Осталось совсем чуть-чуть. — Чуть-чуть?.. — Аси с трудом поднялась на ноги, босыми ступнями ступив на холодный пол, и растерянно обвела взглядом горы вещей. — В смысле, всё для свадьбы? Она шагнула к шкафу, и взгляд невольно остановился на длинном белом чехле, вытянувшемся до самого пола. Сердце болезненно сжалось. — Это?.. — спросила она, хотя ответ был очевиден, словно её голос надеялся услышать хоть какое-то другое слово. — Да, — коротко бросила мать. — Свадебное платье. Аси долго молчала, только пальцы дрогнули, будто хотели коснуться ткани и тут же отпрянули. — Ты даже не дала мне шанса выбрать?.. — прошептала она скорее себе, чем матери, потому что знала: та не услышит. — Главное, ничего не трогай и не испорть, — почти упрямо сказала мать, и её голос неожиданно дрогнул. — Нам осталось определиться только с парой мелочей, и мы готовы… отдавать тебя в семью. Последние слова прозвучали как-то сбивчиво, будто сами застряли у неё в горле, и на миг в её глазах мелькнула влага, которую она тут же постаралась спрятать. Но внутри Аси это вызвало не жалость, а лишь горькое раздражение. Не прошло даже двух недель, а всё уже было решено, завершено, словно вся жизнь её семьи строилась ради этого дня, кроме её собственной. — Я хочу поспать, — сказала она глухо, не глядя на мать, и отвернулась к постели. Та постояла ещё мгновение, будто собираясь что-то добавить, и действительно заговорила, торопливо, с тем напряжённым оттенком в голосе, который выдавал нервозность, тщательно скрытую под внешней заботой. — Поспи, но ничего не планируй. Сегодня будет ночь хны. — Сегодня?, - Аси резко повернула голову, слова отозвались в ней, как удар. — Да, а что такого? Ты не переживай. Руя и все в курсе, все женщины семьи тоже будут. Мы договорились обо всём с Неслихан ещё давно. Аси почувствовала, как в груди поднимается такая злость, что почти хотелось закричать, но одновременно с этим пришло холодное, липкое понимание: это всё равно случится. Даже если не с Алазом, её отдадут кому-то другому, и тогда уже с ещё большей жестокостью и без права даже на видимость выбора. Эта мысль раздавила её, и сил на сопротивление не осталось. Аси почувствовала, как в груди поднимается такая злость, что почти хотелось закричать, но одновременно с этим пришло холодное, липкое понимание: это всё равно случится. Даже если не с Алазом, её отдадут кому-то другому, и тогда уже с ещё большей жестокостью и без права даже на видимость выбора. Эта мысль раздавила её, и сил на сопротивление не осталось. — Хорошо. От меня что-то требуется? — Сегодня мы пойдём в баню, как положено перед ночью хны, — мать говорила деловито, будто это было чем-то совершенно естественным. — Потом все женщины семьи соберутся, так делали всегда. Аси моргнула, словно не сразу поняла услышанное. — В смысле? Это обязательно? — Конечно, — мать посмотрела на неё с лёгким укором, будто сама мысль о том, что можно отказаться от традиции, была глупой. — Мы всё делаем по обычаям, дочка, так правильно. Она ещё что-то добавила о гостях и подготовке, а потом, улыбнувшись чуть неестественно, сказала: — Нужно только твое хорошее настроение. Это главное. Она вышла, закрыв за собой дверь, и в комнате снова воцарилась тишина. Аси стояла неподвижно, чувствуя, как напряжение словно струится по венам вместо крови. Её взгляд скользнул по громоздким коробкам и чехлам, но она не дотронулась до них, прошла мимо и села на край кровати, уставившись в одну точку. Всё вокруг будто давило на неё, и с каждой новой деталью подготовки становилось всё очевиднее: её жизнь сводилась к чужим правилам и чужим решениям, а её собственное слово ничего не значило. В гостиной особняка Сойсаланов царило оживление, какое бывает только тогда, когда женщины в доме собираются в дорогу. Фериде сновала туда-сюда, как обычно с лёгкой, но неутомимой суетой, и приносила аккуратно сложенные ткани, коробки с украшениями и свёртки с банными принадлежностями. Она то и дело поправляла девочек, давала короткие указания служанкам и даже Неслихан, сидевшей на диване рядом с Руей, бросала взгляд, будто проверяя, всё ли в порядке. Руя сидела чуть поодаль, спокойно, как будто наблюдала за этой суетой со стороны, но её глаза блестели от интереса. На другом кресле расположился дед, старый, но ещё полный сил, внимательно следивший за происходящим с тем спокойствием, в котором угадывалась привычка контролировать любую деталь. Алаз спустился по лестнице и на мгновение задержался у перил, глядя на всю эту картину. Ему она показалась чужой и даже немного театральной — женщины в ожидании своего ритуала, старший мужчина семьи в центре, и служанка, которая была частью этого мира куда больше, чем он сам. — Куда собрались? — спросил он, спускаясь ниже, и в голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Сегодня у нас баня и ночь хны, сынок, если ты вдруг не знал, — с упрёком ответила Неслихан, даже не подняв головы, но её тон ясно показывал, что отсутствие его участия воспринимается почти как вина. — Ясно. Повеселитесь там..., - Алаз хотел было ответить, что откуда ему вообще знать про все эти ритуалы, и тем более зачем они нужны, но, сдержавшись, только пожал плечами. — Будет явно не так весело, как у вас на мальчишнике, - Руя тут же обернулась и с хитрой улыбкой заметила. Он даже не понял, откуда она узнала про это, и только закатил глаза, как будто не желая развивать тему. — Будет мальчишник? — оживился дед. — У Ямана ведь такого не было. Алаз снова почувствовал, как привычная ловушка захлопнулась. Он не делал ничего особенного, но каждый раз оказывался втянутым в чужие ожидания и сравнения. — Мы просто посидим с ребятами, ничего такого, — коротко ответил он, и раздражение прозвучало слишком открыто, будто слова сами вырвались наружу. Даже сам факт, что он принял их правила игры и остался здесь, не позволял почувствовать себя частью этого мира. В этот момент в комнату вошла Чагла вместе с Фериде, неся какие-то завернутые вещи, и громко объявила, что всё готово, можно выезжать. Женщины поднялись почти синхронно, и вскоре вся процессия, шумная и наполненная запахами духов и шорохом тканей, покинула дом. Когда дверь закрылась, тишина обрушилась на гостиную почти мгновенно. Алаз остался наедине с дедом, и этот контраст ощущался почти физически. — Раз уж мы тут вдвоём, я хотел с тобой кое о чём поговорить, — сказал дед, и голос его прозвучал неожиданно спокойно, но с такой глубиной, что Алаз напрягся. Он внутренне сжался. Всё это время он избегал подобных разговоров, и сам факт, что они сейчас вдвоём, показался ему чем-то неправильным. — Да? Передумал меня женить и придумал что-то получше? — усмехнулся он, хотя в его голосе звучала не бравада, а усталость. Ответ "да" действительно упростил бы его жизнь. — Я хочу поговорить касаемо твоей работы, — дед сперва чуть усмехнулся, но потом его лицо стало предельно серьёзным. — Я всё ещё учусь, моя невеста, кстати, тоже, так что… — замялся он, стараясь уйти от разговора, и уже сделал шаг в сторону, намекая, что не хочет продолжения. — Алаз! — резко произнёс его имя дед, и в этом окрике было столько силы, что он даже вздрогнул. — Это очень серьёзно. Я хочу нормализовать твою жизнь и помочь. Этот разговор рано или поздно всё равно произойдёт. Дед сделал жест рукой, будто отпускал его, и только добавил: — Можешь идти. Алаз медленно развернулся и вышел из комнаты. В груди стояло тяжёлое чувство, будто он только что прошёл мимо чего-то важного, чего не хотел признавать, и от этого становилось ещё хуже. Днём женщины обеих семей отправились в старую баню, которую специально сняли только для них. Высокий каменный купол собирал в себе густой пар, капли влаги медленно стекали по стенам, воздух был тяжёлым, насыщенным запахом мыла, розовой воды и распаренных трав. Служанки суетились, подливая горячую воду в медные тазики, раскладывали полотенца и длинные щётки из волокон, а голоса женщин то поднимались до смеха, то скатывались в полушёпот, отражаясь эхом от каменных стен. По традиции, невеста должна была пройти очищение перед новой жизнью. Для старших это был обряд, почти священный, для младших — скорее привычный ритуал, дань прошлому. Аси же сидела на каменной скамье, укутанная в белое полотенце, и чувствовала себя чужой среди пара и суеты. Каждое движение, каждый взгляд, обращённый на неё, напоминал, что именно она здесь главная, но от этого становилось только хуже: внутри всё сжималось, хотелось закричать, а воздух казался липким и слишком горячим. Две банщицы с опытными руками подошли к ней почти одновременно. Одна взяла ароматное мыло и густую пену, другая — кувшин с тёплой водой. Они двигались уверенно, словно по давно отработанному ритуалу, обливали её плечи, натирали руки и спину, приговаривали слова вроде «такая кожа у невесты — мягкая, как молоко» или «такая красивая будет жена в новом доме». Эти фразы звучали как комплименты, но Аси слышала их иначе: как ярлык, как оценку товара. Она сидела неподвижно, чувствуя, как горячие ладони женщин скользят по её коже, и ей было мучительно стыдно от того, что её тело, её лицо, её внешность обсуждаются вслух, будто не принадлежат ей самой. Каждое слово о её красоте только сильнее напоминало, что именно из-за этого её жизнь теперь принадлежит другим. В стороне сидели Неслихан и её мать. Их улыбки были натянутыми, слишком вежливыми, за любыми репликами ощущалась осторожная враждебность. Никто не заговаривал с Аси напрямую, и от этого ей было ещё больнее: они обсуждали её, но не с ней. — Руя, почему мы не делали такое с тобой? — вдруг спросила Шебнем, повернувшись к дочери с искренним интересом. — Потому что это прошлый век, только единицы до сих пор это практикуют, — вмешалась Чагла, подняв подбородок и бросив на Аси взгляд, полный холодной насмешки. Аси украдкой посмотрела на неё и почувствовала, что внутри всё закипает. Её раздражало уже одно присутствие Чаглы, и всё же она промолчала, стиснув зубы и сцепив пальцы на коленях так сильно, что побелели костяшки. Шебнем не дала напряжению расти, мягко улыбнулась и добавила: — По-моему, это весело. Можно хотя бы немного расслабиться и забыть про все заботы. Руя, уловив этот тон, встала и нарочно закружилась по горячему полу, хлопая в ладоши и пытаясь вовлечь женщин в игру, смеялась звонко, хотя Аси понимала — смех её слишком натянутый, чтобы быть настоящим. Она пыталась разрядить обстановку танцами и шутками, словно отвлекала и мать, и Чаглу, и саму Аси от непереносимого напряжения. Аси же смотрела на всё это со стороны и чувствовала, что не может принять ни одну роль, которую от неё ждали: ни весёлой, ни благодарной, ни смиренной. Она оставалась чужой среди людей, которые оценивали её, как чужой товар, и чем дольше длился этот обряд, тем сильнее хотелось просто исчезнуть, раствориться в горячем воздухе, чтобы никто не смог дотронуться и сказать ни слова. День тянулся мучительно медленно, вязкий и бесконечный, и Аси казалось, что её тело двигается отдельно от сознания. Она переходила из комнаты в комнату, словно по чужим декорациям, не успевая даже замечать, как вокруг всё меняется. К вечеру она уже сидела у себя в спальне, а молодая служанка возилась с платьем, застёгивая длинный, плотно сидящий ряд пуговиц на спине. — Вы очень красивая, госпожа Аси, — произнесла девушка с почтительной улыбкой, отступая на шаг, чтобы полюбоваться результатом. Эти слова вонзились в Аси, как тупой, затупившийся нож. За последние недели она слышала их так часто и одинаково, что они потеряли всякий вес, превратившись в пустой звук. Но Аси не хотела срываться на той, кто просто выполнял свою работу, поэтому лишь изогнула губы в слабой улыбке и тихо сказала: — Спасибо. Она задерживалась в комнате столько, сколько могла, сидела на краю кровати, глядя на свои ладони, на кольца, на тяжёлую ткань платья, которая будто давила на плечи. Но это длилось недолго: дверь распахнулась, и вошла мать. В её движениях чувствовалась спешка и нервозность, словно сама она боялась, что что-то сорвётся, если не ускорить шаг. — Пора, — сказала она, потянув дочь за руку. В её голосе не было ни тепла, ни мягкости. Аси позволила вести себя по коридорам, пока их шаги не вывели в огромный зал. Всё утонуло в красном: стены были затянуты тканями, столы уставлены сладостями и подносами с орехами, в воздухе витал густой запах ладана и пряностей. В центре стояла низкая подушка, расшитая золотой нитью, предназначенная именно для неё. Когда она опустилась на неё, зал наполнился женскими голосами. Сначала тянули протяжные мелодии, потом зазвучала главная песня, та самая, где слова прощания с родным домом и родителями должны были вызвать у невесты слёзы. И слёзы пришли — но совсем не те, что ожидали. Аси с самого начала пыталась сдерживаться: губы плотно сжаты, плечи напряжены, пальцы вцепились в колени. Но уже через несколько мгновений грудь её содрогнулась, дыхание сбилось, и из глаз хлынули слёзы. Это был не мягкий, «положенный» плач невесты, а разрывающий надрыв, почти крик, который вырывался рыданиями. Её тело дрожало, голова склонилась, и слёзы капали на алую ткань платья, оставляя мокрые следы. Женщины вокруг, однако, почти не удивились. Для них это было частью обряда: плач подтверждал, что невеста прощается со своей семьёй, и её горечь воспринималась как должное. Кто-то поддакивал, кто-то даже улыбался, говоря шёпотом: «Так и должно быть». Никто не заметил, что это не обрядовая грусть, а отчаянный, бессильный крик из самых глубин души. Когда наконец песня смолкла, Аси с трудом вытерла слёзы ладонью, поднялась и пошла в сторону, избегая взглядов. Шаги её были тяжёлыми, но решительными, будто единственное, что она ещё могла сделать для себя — уйти хотя бы на мгновение от всех этих глаз, от этого удушающего зала, от чужих рук и голосов, которые всё время решали за неё. Аси ворвалась на кухню, её дыхание сбивалось, как будто она бежала сквозь невидимую стену, и, едва достигнув стола, она уткнулась ладонями в его край, наклонилась и прижалась лбом к прохладному дереву. Слёзы сами покатились по щекам, тяжёлые, горячие, и не было сил их остановить. В груди всё жгло, сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот прорвёт грудную клетку. Она задыхалась от этого комка внутри, будто сама реальность давила на неё. Дверь распахнулась, и в кухню вошла Элмас. Её шаги были резкими, взгляд тревожным, но в голосе прозвучала сухая, отрепетированная сдержанность: — Всё в порядке? — Нет! — сорвалось с губ Аси, и этот крик словно прорезал всю кухню. Она резко выпрямилась, слёзы продолжали катиться, но голос звучал твёрже, чем обычно. — Не в порядке! Я не хочу всего этого, вы меня заставляете делать то, чего я не хочу! Слова вырывались из неё рывками, она будто пыталась их проглотить, но они рвались наружу, разрывая её изнутри. Плечи дрожали, пальцы сжались в кулаки, на губах дрожала боль, переходящая в гнев. — Мне казалось, вы с Алазом поладили, — сказала Элмас, и в её голосе послышалась почти оправдательная интонация. — Он ведь несколько раз уже был у нас дома. — Поладили? — Аси резко повернулась, глаза блестели от слёз, на губах появилась горькая усмешка, полная отчаяния. — Поладили? Мама, мы говорим о браке! Какое «поладили»? Я его не люблю и никогда не полюблю! О чём вообще речь?! Она смотрела на мать так, будто пыталась заставить её понять, но видела только холодную стену. — Брак не всегда про любовь, Аси, — голос Элмас стал твёрже, словно она сама боялась сломаться. Она выпрямилась, её лицо стало жёстким, лишённым мягкости. — Иногда это про обязательства и долг. — Какой долг? — выкрикнула Аси, и в её голосе звучал не только протест, но и отчаянная мольба. — Что я сделала не так, чтобы расплачиваться такой ценой? Её плечи дрожали сильнее, она схватилась за край стола, словно искала в нём опору, но пальцы скользнули по дереву, и ей стало ещё страшнее — не за тело, а за то, что у неё забирали саму жизнь. — Ты должна понять, что есть вещи, которые выпадают нам судьбой! — Элмас шагнула ближе, и Аси впервые увидела в глазах матери не холод, а странную смесь боли и решимости. — Алаз твой жених. Алаз твой будущий муж. Он твоя судьба, и на этом всё!, - она будто вбивала каждое слово в грудь дочери, не давая ей даже вздохнуть... — Хочешь ты этого или нет, будешь плакать, рвать платье или хоть сбежишь из города, ты всё равно станешь его женой и будешь с гордостью носить эту фамилию! Никаких больше разговоров! Элмас замерла, словно хотела добавить ещё что-то, но, встретив взгляд Аси — полный ужаса, растерянности и такой боли, которую нельзя было спрятать, — резко отвернулась. Уже на пороге она произнесла жёстко, почти механически: — Две минуты. И чтобы ты была в зале. Дверь захлопнулась, и Аси осталась в кухне одна. Её руки дрожали так сильно, что она схватилась за столешницу, чтобы не упасть, а ноги подкашивались, будто земля уходила из-под них. Слёзы катились без остановки, и в груди поднимался такой крик, что ей пришлось зажать рот ладонью, чтобы его не услышали в коридоре. Она стояла, глотая собственное отчаяние, и понимала, что мир вокруг рушится, а она не может этому противостоять. Через несколько минут, осушив лицо дрожащими пальцами и заставив себя вдохнуть, она действительно вернулась в зал, хотя каждое её движение было словно чужим, а сама она считала минуты до конца вечера, как узница, ожидающая удара колокола. На другом конце города клуб встретил Алаза привычным шумом: тяжёлый бас будто бил прямо в грудь, неон резал глаза рваными бликами, то вспыхивая, то погружая зал в полумрак. Воздух был густ от смеси табака, алкоголя и парфюма, в нём витал смех, крики и хриплые голоса, которые перекрывали друг друга. Барная стойка переливалась огнями бутылок, а на танцполе толпились девушки в блестящих платьях, двигаясь так, будто музыка вытесняла для них сам воздух. Обычно именно в такой атмосфере Алаз чувствовал себя свободнее всего: алкоголь, громкая музыка, толпа, где никто не задаёт лишних вопросов и где можно раствориться без остатка. Но сегодня всё казалось скорее привычкой, чем удовольствием, как будто он по инерции шагнул в этот мир, не пытаясь даже уловить в нём радость. Рюзгяр сидел в глубине зала за широким столом, уставленным бутылками и бокалами, и встретил его громким окликом. Рядом с ним уже расположились несколько человек: один из старых приятелей, пара молодых парней, которых Алаз почти не знал, и две девушки, заливисто смеявшиеся над каждой фразой хозяина. — Чагла мне прожгла все уши касаемо сегодняшней ночи хны, — усмехнулся Рюзгяр, поднимая бокал и явно наслаждаясь тем, как легко перескакивает с темы на тему. Алаз не стал отвечать. Он налил себе виски почти доверху, выпил залпом половину и только после этого сел рядом, бросив быстрый взгляд на зал. Люди подтягивались постепенно: знакомые лица из детства, старые приятели Рюзгяра, кто-то совсем чужой. Девушки в коротких платьях проходили мимо, останавливались, шептались, улыбались слишком легко, словно всё здесь сводилось к игре, в которую Алаз давно разучился играть. Мужчины хлопали его по плечу, здоровались, бросали фразы вроде «давно не виделись», а он лишь кивал, словно это касалось не его, а кого-то другого. — Ты кого позвал? — спросил он, когда за столом стало тесно, и шум начал заполнять даже его собственные мысли. — Да как обычно, — пожал плечами Рюзгяр, — скоро ещё Озан подъедет. — Он подмигнул с довольной ухмылкой, будто именно это обещало вечеру особенность. Алаз лишь усмехнулся в ответ, снова сделал глоток и откинулся на спинку дивана. Музыка, гул голосов, запах алкоголя и табака окутывали его со всех сторон, но теперь вместо привычного возбуждения он ощущал только нарастающее желание напиться до отключки. Ему хотелось заглушить шум не в зале, а внутри самого себя, где всё кипело и не давало покоя. Алаз сидел за широким столом, заваленным бутылками и наполовину пустыми бокалами, и лениво водил пальцем по холодному стеклу своего стакана. Музыка била в грудь тяжёлым басом, разноцветные огни вспыхивали и гасли в такт, а вокруг шумела толпа — кто-то танцевал так, будто забыв о существовании мира, кто-то громко смеялся, перекрикивая музыку. Женщины в блестящих платьях скользили между столами, оставляя за собой шлейф парфюма, кто-то из парней обнимал их за талию, кто-то пытался выхватить бокал прямо из чужих рук. Всё это было до боли привычным, и в то же время в этот вечер казалось чужим, как будто он смотрел на происходящее со стороны. Он уже собирался налить себе новый виски, когда почувствовал сильный хлопок по плечу. — Ну здравствуй, старик! — раздался знакомый голос, и рядом оказался Озан. Он, как всегда, вошёл шумно и уверенно: высокий, с длинными тёмными волосами, чуть небрежной щетиной и той самой ухмылкой, которая всегда обещала неприятности. Ещё в школе он умел быть центром любой компании — раздавал советы, толкал на сомнительные затеи, а теперь, как знал Алаз, зарабатывал тем, что толкал таблетки тем, кто искал лёгких ощущений. Вокруг него всегда крутились те, кто любил риск, и всегда было ощущение, что рядом с ним рано или поздно придётся отвечать за чужие игры. — Сколько лет, сколько зим, — сказал он и, чуть прищурившись, достал из кармана крошечный флакон. Несколько таблеток высыпались на ладонь, и он подвинул одну к Алазу. — Старые добрые времена, помнишь? Алаз, не раздумывая, взял. Запил её почти доверху наполненным бокалом бурбона и снова откинулся на спинку дивана. Всё это выглядело настолько привычно, что никто даже не обратил внимания. Озан сделал глоток, какое-то время молча вертел бокал в руке, потом с любопытством посмотрел на него. — Когда я получил приглашение на твою свадьбу, подумал, что это ошибка. Алаз лишь чуть заметно усмехнулся, не потрудившись ответить. — Эта девушка… Аси, да? — уточнил Озан, будто проверяя, правильно ли он понял. — Она же сестра Адема, верно? — Да, — коротко сказал Алаз, и в его голосе не было ни интереса, ни желания продолжать разговор. — Ну и как вы общаетесь? — в голосе Озана зазвучала привычная провокация, как будто он снова сидел за партой и пытался вытянуть у кого-то секрет. — Ты что-то хочешь узнать? — спросил Алаз после паузы, и в его голосе скользнула холодная усмешка. Он слишком хорошо знал манеру Озана вытягивать информацию, слишком часто сам играл в такие игры, чтобы не распознать манипуляцию. — Да так, любопытно, чем он сейчас занимается, — Озан развёл руками, делая вид, что это праздный интерес. — На свадьбе увидишь его и спросишь напрямую, — тон Алаза был ровным, но в нём сквозило то холодное безразличие, которое сразу ставило точку в разговоре. — До сих пор не могу поверить, что ты женишься. — Я тоже, брат, я тоже, — ответил Алаз и снова поднёс бокал к губам. Вечер продолжался своим чередом. Алаз пил много, иногда вставал, выходил на танцпол, растворялся в ритме, подхватывал чьи-то движения, чувствовал чужие руки на плечах и смеющиеся лица рядом, но вся эта лёгкость была не его. За танцами, за разговорами, за смехом скрывалась только одна цель — заглушить то, что разъедало изнутри. Когда он вернулся к столу, воздух показался слишком тяжёлым. Он поднялся, пробираясь сквозь толпу, и вышел наружу. На улице было тише, неон больше не рвал глаза, и ночной воздух резал горло свежестью. Он закурил, глубоко затянулся и выпустил дым, глядя в пустоту, и на несколько секунд ощутил, как шум клуба остался позади, будто был не его, а чьим-то чужим сном. Но даже здесь, в одиночестве и тишине, он не мог избавиться от мысли, что завтра наступит день, который он не выбирал и от которого не сможет сбежать. А в это же время, в доме Алтун, Аси стояла в своей комнате, среди коробок и тяжёлого платья, которое возвышалось на шкафу, словно памятник её несвободе. Она смотрела на ткань, на камни, на вышивку, и её передёргивало от осознания того, что всё уже решено за неё. Хотелось сорвать, сжечь, уничтожить, но она лишь бессильно опустила руки и села на край кровати, чувствуя, как внутри медленно нарастает пустота. Они оба были в разных мирах: он среди людей и огней, она в одиночестве и тишине, но их связывало одно — завтра станет днём, от которого не отвернуться. Ночь опустилась над ними одинаково тяжело, и казалось, сама темнота знала, что рассвет принесёт то, что уже нельзя изменить.