Эпилог

                  Север. У Ледяного Мавзолея.                   Несколько веков спустя.                   Вечная зима Севера смягчила свою хватку. Ледяные ножи, резавшие кожу, притупились, уступив место пронизывающему, но терпимому холоду, в котором витал запах чистоты и вечности. У подножия ледяной гробницы – величайшего памятника любви и потери, что знал Пандемониум, – царила тишина особого рода. Глубокая, почти осязаемая, как сам лед. Стены мавзолея, некогда взметнувшиеся ввысь в порыве невыразимой скорби, теперь были одеты в вековые шубы инея, искрящиеся алмазной пылью под бледным, но упорным северным солнцем. И лишь в самом центре, оставалось то самое маленькое, кристально чистое окошко. Сквозь его толщу, в мерцающей глубине, вечно танцевали две сплетенные золотые искры – немые стражи вечного сна. Рядом с ледяным исполином, в вечной страже, стояла статуя. Не грозный монумент власти, а живой, нервный порыв, застывший в камне. Азазель. Скульптор (молва упорно приписывала это Маммону в приступе тоски) уловил самую суть: выпученные глаза, застигнутые врасплох вечностью, жест руки, замерший между магическим жестом и отчаянным возражением. У мраморных ног его всегда лежал венок из черных огненных лилий – цветов Юга, упрямо цветущих на мерзлом севере лишь благодаря неустанной заботе цитадельных садовников. К этому месту памяти и скорби подошли двое. Лотриан, ныне Владыка Севера. Его хладнокровие, закаленное веками, не исчезло, но оттаяло по краям, обнажив спокойную, глубокую мудрость и неизбывную грусть, ставшую частью его сути. Его спутник, Маммон, неофициально, но свято носящий звание главного хранителя памяти. Легкомысленная язвительность юности переплавилась в тихую, горьковатую мудрость и верность, ставшую его кредо. В руках он нес два букета: один из привычных черных лилий – к подножию статуи Азазеля, другой – из хрупких, почти эфемерных серебристых арктических звездоцветов – к самому мавзолею. Маммон молча склонился, осторожно положив звездоцветы на вечный лед у самого основания, там, где таинственно мерцало окошко. Лотриан возложил лилии к холодным ногам мраморного Азазеля. — Всегда кажется, будто он сейчас оживет, — голос Маммона был хрипловат, попытка улыбнуться обернулась лишь печальной гримасой, — и начнет вопить, что мы ставим цветы не под тем углом или выбрали не те сорта. — Он бы вопил, — согласился Лотриан, его ровный голос смягчился едва уловимым теплом. — И непременно пенял бы, что забыли его любимый плащ. — он осторожно провел рукой по холодному камню, словно поправляя невидимую складку на мраморном изваянии. Маммон вздохнул, долгий и глубокий, его взгляд блуждал по вековым, нерушимым слоям льда, хранящим их правителя и его свет. — Лотриан… — начал он тихо, — Как думаешь… вернется ли когда-нибудь Всеотец? — он кивнул в сторону далекой столицы, где правил Совет Мудрейших под началом Бафомета. Люцифер, сломленный невыносимой тяжестью потерь, погрузился в глубокий, магический сон – аскезу отчаяния – несколько веков назад, оставив бразды правления Бафомету, Вельзевулу и Баалу. — Сон Всеотца… глубже бездны, — ответил Лотриан, его взгляд не отрывался от мерцающих за ледяным стеклом искр. — Бафомет правит мудро. Чтит память. Строит мосты… даже к Эдему. Возможно, Люциферу нужен лишь покой. Возможно… в этом сне он видит их. Вивалора. Атрея. Ее. — имя Вивьен осталось неназванным, но повисло в морозном воздухе, наполненным тишиной и воспоминаниями. Внезапно Маммон ахнул, резко наклонившись. Он присел на корточки, осторожно, почти благоговейно раздвигая жесткие, покрытые ледяным панцирем травинки у самого края массивного основания мавзолея, там, где камень встречался с вечным льдом. — Лотриан… Смотри! — в его голосе прозвучало изумление, граничащее с благоговением. Между камнем и вековой мерзлотой, в крошечной, почти невидимой трещинке, пробивался один-единственный цветок. Невероятно хрупкий, с лепестками цвета самой нежной утренней зари – нежно-золотистыми, окаймленными розовым румянцем. Казалось, малейшее дуновение северного ветра сломает его тонкий стебелек. Но он стоял, упрямо и смело повернув свой крошечный бутон к слабому, но упорному солнцу. — Цветок… — прошептал Лотриан, и в его всегда сдержанном голосе прозвучало потрясение, глубокая, почти забытая нежность. — Здесь… После Войны… эта земля была мертва. Вечная мерзлота скорби. Никогда… ничего… — Он пробился! — воскликнул Маммон, и в его глазах, впервые за долгие века, вспыхнула чистая, почти детская радость, смешанная со слезами, готовыми хлынуть. Он осторожно, благоговейно провел пальцем по воздуху над хрупким созданием, боясь даже дыханием коснуться его. — Видишь? Жизнь! Прямо здесь, у подножия вечного холода! — он поднял взгляд на Лотриана, потом на ледяную глыбу, на неугасимые искры внутри. Голос его дрогнул от переполнявших чувств. — Знаешь… я рад. Сердечно рад. Это значит… значит, их сердца… наконец обрели покой. Настоящий, глубокий покой. И даже этот вечный лед… он не смог убить ту жизнь, которую она… которую они… несли в себе. Семя проросло. Они замерли, двое последних стражей ушедшей эпохи, последние воины Троицы. Стояли в молчании, вглядываясь в хрупкий символ жизни, проросший у подножия гробницы вечной любви и неизбывной скорби. Северный ветер запел свою тихую, вечную песню в причудливых шпилях Мавзолея, а золотые искры в его глубине, казалось, откликнулись, мерцая чуть ярче, чуть теплее в холодной синеве льда.

***

                  Эдем. Сады Молитвы.                   Воздух здесь был иным – теплым, влажным, напоенным густым ароматом тысяч райских цветов и безмолвием, что звалось Молитвой. У простого мраморного алтаря, лишенного позолоты и пышности, стоял Рафаэль. Его белые одежды были скромны, крылья, некогда сиявшие, теперь тихо опущены. Он не молился вслух. Слова покаяния и робкой надежды сливались в тихий шепот, теряясь в шелесте листвы и жужжании невесомых крыльев мелких созданий. К нему подошел Микаэль. Без блистающих доспехов. Без ослепительного сияния. Облаченный в простые одежды из грубого серого льна, он казался меньше, приземленнее, старше. Годы – нет, века – размышлений, раскаяния, мучительного осмысления ужасов войны и собственной слепоты высекли глубокие борозды на его лице и в душе. В глазах, когда-то пылавших неукротимым огнем ярости и убежденности, теперь жила лишь тяжелая, глубокая мудрость и неизгладимая печаль. Он не прервал молитву брата. Просто встал рядом, его взгляд упал на простой золотой крест на алтаре – символ их веры, переосмысленной, пережившей катастрофу и обретенной вновь, но уже иной. Рафаэль закончил, открыл глаза. Взглянул на брата без упрека, с пониманием и тихой поддержкой. — Скоро? — спросил он так же тихо, как молился. Микаэль кивнул. Его голос, когда он заговорил, был низким, лишенным прежней громоподобной силы, но обретшим новую твердость – твердость принятого решения. — Да. Посольство готово. Договора… они лишь чернила на пергаменте. Мир… он строится шагами. Малыми, неуверенными шагами. Шагами к… — он запнулся, его взгляд устремился вдаль, за горизонт, туда, где лежали земли вечного соперника, земли боли и потерь, — ...к тому месту. К ледяному мавзолею. Мы обязаны прийти. Увидеть своими глазами. Отдать долг памяти. Не словами. Присутствием. И… протянуть руку. По-настоящему. Впервые. Без мечей. — Обязаны, — согласился Рафаэль. Взгляд его был полон не только грусти, но и тихой гордости за брата. — Путь искупления долог, брат мой. Долог и тернист. Но помни: каждый шаг, сделанный к миру, сам по себе есть самая чистая молитва. Микаэль кивнул еще раз, коротко, решительно. Развернулся и пошел прочь по усыпанной лепестками дорожке сада. Его фигура, когда-то заполнявшая собой небо, теперь растворялась в утренней дымке, становясь частью этого нового, хрупкого мира. Рафаэль остался один. Он снова посмотрел на золотой крест – символ жертвы и надежды, потом поднял глаза к безмятежному небу, где когда-то пылали адские битвы и падали звезды. Он вздохнул. Глубоко, всем существом, вбирая в себя тишину и аромат мира. И в этой благодатной тишине, словно отголосок самой Вечности, прозвучала не произнесенная вслух, но явственно витавшая в воздухе, подводящая черту под эпохой ненависти, крови и великих жертв, финальная фраза. Она эхом отозвалась в сердцах всех, кто помнил, кто скорбел, кто надеялся: "Даже самое вечное сердце льда однажды тает, чтобы оросить семена мира, пробивающиеся сквозь пепел прошлого."