***

Солнце, стесняясь собственного тепла, выглядывало из-за завесы тонких облаков, будто боялось потревожить остатки зимы. Белые клочья снега всё ещё цеплялись за корни деревьев и скальные уступы, не желая уступать своё место весне. Воздух был острым и чистым, как удар по бамбуковой шине, напоминая, что в горах каждое дыхание — это испытание. Мэй снова склонилась в поклоне перед деревянным манекеном мокуто, установленным у северной стороны доно. Её кимоно для тренировок — тонкое, поношенное, промокло на спине от пота. Тёмные волосы стянуты в высокий узел мидзу-а-гэ, но упрямые пряди всё же выбились и прилипли к щеке. Дыхание тяжёлое, грудь ходит ходуном, но она продолжает. Удары точные, резкие, как щелчки сенсея по кистям ученика. — Медленно. Слишком медленно, — раздался позади хрипловатый голос. Дедушка Чонган стоял у веранды, закутанный в ватный хаори, с чашей горячего сэнтя в руке. Его глаза, узкие и проницательные, не смягчились с годами. Он не хвалил и не жалел. Его слова, как всегда, были скупы, но весили больше, чем любой камень с горы Кураяма. Мэй без лишних слов кивнула, вытерла лоб рукавом и вновь встала в стойку. Плечи ныло, ладони были натёрты, как кора дерева под ножом. Но слабость нельзя было позволять себе даже в мыслях. Особенно теперь. Ведь он — не позволял себе слабости. Сегодня был уже тринадцатый день с тех пор, как Кадзу покинул деревню. Сначала она не вела счёт. Думала — уйдёт на два-три дня, как бывало прежде. Сказал, что отправится на задание с гонцом из клана Сакурай. Улыбнулся — той своей лёгкой, ни к чему не обязывающей улыбкой, в которой, казалось, не было ни тени тревоги. А потом исчез. Такао молчал. Уроки омёдзи стали короткими, невыразительными. Колдовство рассыпалось, как пепел — то слабое, не способное даже траву опалить, то слишком сильное, и обожжённые руки Такао тряслись после каждого занятия. Кицунэ становилась всё тише, всё отстранённее. Даже её ледяная усмешка — исчезла. Те, кто знал, молчали. Остальные — догадывались. Мэй продолжала. Вспоминала. Молилась. Думала: вспоминает ли он о ней? Видит ли в мыслях, когда засыпает? Или не спит вовсе? Ест ли? Жив ли? Солнце клонилось к западу, и ещё один длинный день подходил к концу. Занятия с веером завершились, Мэй сбросила тёплую накидку на энгаву и на мгновение замерла, провожая взглядом первых светлячков, что загустели в воздухе. — Мэй! Заходи в дом, ужин скоро готов! И вымойся хорошенько, а то от тебя — как от Сатоши, когда он из конюшни прётся! — раздался окрик изнутри дома, за которым последовало кряхтенье и хлопок закрывшихся сёдзи. Мэй склонила голову, молча приняв упрёк. Ещё минуту — только минуту — она позволила себе смотреть на небо. Луна, окружённая холодными звёздами, будто смотрела на неё сверху с тем же молчаливым ожиданием, что и она — в ответ. Её взгляд скользнул к озеру. Там, у воды, всего пару недель назад гнездились журавли. Люди подносили им сено, чтобы облегчить гнездование. Но самец исчез — говорят, попался в лапы йокая, не вернулся с охоты. Самка осталась одна. Обмякла. Перья поблёкли. Она умирала. Журавли образуют пару на всю жизнь. Если один погибает — второй часто засыхает от тоски. Мэй всё сильнее чувствовала, как и её душа сохнет изнутри. Тогда, когда он был рядом, она и не осознавала, насколько крепко он пустил в ней корни. Его глаза — тёмные, как безлунная ночь. Его губы — сладкие, ядовитые. И даже сейчас, вспоминая змею, высеченную на его коже, она ощущала, как в груди поднимается жара — не от стыда, но от боли. Его терпкие, ненавязчивые прикосновения — неуловимо лёгкие, но полные скрытой силы — были ей дороги. Дороги по-особому, как бывает дорого то, чего не ждёшь, но жаждешь всем существом. Он не боялся её облика — лисьего, чуждого, дикого. Когда та, не справившись с собой, позволяла себе хоть на миг утратить контроль, превращаясь — он оставался рядом. Не отшатывался. Не глядел с опаской. Он просто был. Она млела — от стыда, от растерянности, от того, как будто впервые позволяла себе быть увиденной такой, какая она есть. И краснела — не от холода. В памяти всплывало не только его тело, гибкое, выносливое, но и то, как легко он улыбался. Грубые ладони осторожно перебирали её тёмные, до пояса, волосы, словно он не касался ведьмы, а драгоценного шелка. Его смех — тихий, хрипловатый, редкий — отзывался в ней теплом, которое жило под рёбрами, как светлячок в глиняной лампе. И вдруг — всплеск. Шорох крыла. Из-за тёмных силуэтов деревьев, покрытых инеем, вылетела птица. Крупная, тяжёлая, с медленным размахом крыльев. Она двигалась к центру озера, где на льду, почти неподвижно, сидела Журавка. Мэй судорожно вдохнула, прищурилась. Сердце пропустило удар. Это был он. Журавль. Взлохмаченный, хромающий, но живой. Он вернулся. Озеро лежало в тишине, как отполированное зеркало — в нём отражались последние нити заката и тонкий серп луны, цеплявшийся за вершины гор. Вода ещё не вскрылась ото льда, но трещины по глади, подобно рисованным иероглифам, намекали: скоро. Всё скоро. Затаённо, неслышно, но непременно. Журавль, нестройный и уставший, опустился рядом с самкой. Он моргнул тяжело, по-звериному — будто в нём ещё оставалась дикая трепетность лесов. Журавка сначала не двинулась. Только голова её чуть повернулась. Мэй, затаив дыхание, наблюдала, не смея шелохнуться, будто резкое движение может спугнуть чудо. Птицы медленно сблизились. Клюв к клюву. Он осторожно ткнулся в её шею, и она едва заметно дрогнула — словно ледяная кромка, поддавшаяся первым весенним ручьям. Перья её приподнялись. Журавка протянула шею, ответила — касанием, коротким, но бесконечно нежным. Потом ещё раз. И ещё. Их головы закружились друг вокруг друга, как танец — не брачный, не ритуальный, а узнающий: ты здесь. Я здесь. Мы оба живы. Мэй ощутила, как что-то в груди сжимается. Слишком крепко. Слишком живо. Она долго смотрела, как две белые тени, словно сотканные из утреннего тумана, вновь становятся единым целым — так, будто время и разлука были лишь недоразумением. Долго стояла, пока ветер не напомнил о себе — ледяной, с запахом хвои и снега. Мороз щипал ей щёки, пальцы стыли, но в груди — стало теплее. Она глубоко, бесшумно вздохнула. Опустила плечи. Позволила себе слабо улыбнуться. — Хороший знак, — прошептала она едва слышно, почти по-детски, будто боялась спугнуть сказку. Склонившись в лёгком поклоне в сторону озера — не птицам, а самому моменту — Мэй неспешно направилась к бане. Ступала по узкой тропе, вычищенной от снега, босиком — по обычаю, чтобы очистить тело и дух до входа в фуро. За пологом из бамбука и парящей ткани уже слышалось, как капает вода с камней, как потрескивают дрова в печи. Сняв кимоно и оставив всё внешнее у порога, Мэй вошла в жаркую, пропитанную хином парную. Пар обнял её сразу, пряча лицо, кожу, мысли. Только сердце, разогретое видом двух воссоединившихся журавлей, продолжало биться с новой, тревожно-сладкой надеждой. Пар застилал всё вокруг — воздух был плотным, будто его можно было раздвинуть рукой. Капли падали с потолка на воду, медленно, точно, как удары сердца. Горячая влага обволакивала кожу, но Мэй всё равно казалось, что она замёрзла. Не телом — изнутри. Она сидела в купели, обняв колени. Ноги под водой казались чужими. Плечи чуть дрожали. Ни один мускул не был расслаблен, несмотря на жар, — вся она была собрана, как лук, натянутый до предела. Только не для выстрела. А чтобы не распасться. В голове — тишина. Но за ней, глубже, настойчиво, как старый ритм барабана в храме, снова и снова возникал он. Образ Кадзу всплывал, как след на поверхности воды, как дыхание, которое нельзя остановить. Вот он идёт — в тени деревьев, тихо, почти не касаясь земли. Черты лица в полутьме, но глаза — ясные, тяжёлые, смотрящие насквозь. Вот как закатывает рукава перед ужином, руки грубые, с шрамами, и пальцы, пахнущие дымом и кожей. Вот — как стоял у входа, чуть ссутулившись, с тем лёгким, кривым, нечестным прищуром, за которым всегда пряталась забота. Улыбка — неяркая, почти насмешливая, но тёплая, как жар в печи. Мэй каждый раз думала, что забудет её. Но не забывала. Наоборот — вспоминала чётче, будто память вытачивала черты всё резче с каждым днём. Плечи, движения, как он поправлял перевязь через грудь. Как оглядывался один раз — только один — перед уходом. Ветер трепал его волосы, и снег уже начинал идти, тонкими острыми хлопьями. Кадзу исчезал не в тумане, а в ней самой. Она не знала, где заканчиваются его черты и начинаются её собственные мысли. Она прокручивала это снова. И снова. И снова. Без отчаяния, без надежды — просто потому, что не могла иначе. Как заученное движение, как молитву. Мир вокруг растворился. Остались только вода, пар и его лицо. Журавль вернулся. Он — нет. Мэй всё ещё сидела неподвижно, как камень у подножия храма, пропитанный дождями и ветрами. Вода ласкала кожу, но не проникала внутрь. Ни жара, ни пара, ни времени — ничего не хватало, чтобы вытеснить пустоту. Образ Кадзу стоял перед ней так ясно, будто он был здесь. Но руку она протянуть не могла. И потому — просто оставалась. Глубоко под водой, где не слышно ни боли, ни дыхания, только сердце, бьющееся всё тише — но всё ещё для него. Она даже не заметила, как уже была одета — лёгкий тёмный кимоно с запахом на правую сторону, волосы собраны, как положено, ровно, без ни единой выбившейся пряди. Всё механично, всё точно, всё — будто не с ней. А теперь она сидела на коленях за низким лакированным столиком в гостиной старика Чонгана, глядя на пар от чаши с бульоном, который он поставил перед ней, не сказав ни слова. Комната была тихой, как храм перед рассветом. Сквозь щели в сёдзи пробивался лунный свет, бросая бледные полосы на татами. Где-то в углу потрескивала жаровня. В этой тишине каждый звук казался огромным: лёгкий вздох, капля воды, стекающая с кромки крыши, шелест рукавов. Чонган сидел напротив, глядя не на неё, а в угол комнаты, будто слушал, как дышит дерево. Он не задавал вопросов. Он никогда не спрашивал — в этом и была его сила. Только молча ставил еду, заваривал чай, держал дверь в баню открытой чуть дольше, чем нужно. Мэй не ела. Она просто сидела, глядя, как пар поднимается над миской — точно так же, как поднимался из купели, как растекался в воздухе её ночной тоски. Образ Кадзу снова мелькнул перед глазами: его широкие плечи в дорожной одежде, тот лёгкий запах соли и дерева, его тёплая ладонь на затылке, как тогда — молчаливое «я рядом». Но он не был рядом. И пар поднимался — вверх, исчезая, бесследно. В груди всё ещё было пусто. Тяжело. Она не знала, сколько времени прошло. Только ладони на коленях начали неметь от неподвижности. Сердце билось туго, как будто боялось лишний раз напомнить о себе. Старик встал, неспешно, и вышел. Мэй осталась. Тихая, статуя из кожи, шёлка и тоски. Не плакала. Не двигалась. Только слушала, как в этой великой тишине горит печь, и думала — сколько ещё вечеров она будет сидеть так, не замечая, как снова и снова прокручивает его лицо, его шаг, его прощальный взгляд, будто от этого что-то изменится. Но в Японии не принято звать тех, кто ушёл. Только ждать. Кицунэ сделала пару глотков чая — терпкого, с горечью солодки и сушёной хризантемы. Он слегка обжигал язык, но сердце оставалось холодным. Она поставила чашу обратно, не притронувшись к еде. Руки — сложенные поверх стола, лёгкие, будто из ткани. Сквозь тонкие стены дома доносился далёкий гул деревни: стук ступ, журчание воды в канавках, и тихое покашливание птиц, устраивающихся на ночлег. Мэй не слышала — не замечала. Она давно жила не ушами, а чем-то глубже, между дыханием и тенью мыслей. Чонган вернулся почти бесшумно, как всё, что было старым, но сильным. Лицо его — спокойное, с тёплой улыбкой, будто в нём только что растаял лёд. Он опустился на татами напротив неё, подтянув полы тёмного хаори, и с тихим удовольствием уставился на чай. — Ты гляди, даже волосы пригладила. Уж не ко мне ли старалась? — В голосе — насмешка, но добрая, без яда. Он постучал указательным пальцем по чаше с кэнко-ча, не сводя взгляда с внучки. — Почему не ешь, Мэй? Она помолчала, опуская глаза, и, чуть склонив голову, прошептала: — Словно что-то в горле… не проходит. Старик выдохнул, качнув головой. — Ах, любовь, любовь… такая, знаешь ли, штука: не лечится ни мизуё, ни молитвами. Он криво улыбнулся. — Всё по нашему мальцу тоскуешь, а? Он говорил так, словно заранее знал ответ. Видел, как Мэй смотрела на Кадзу. Слишком долго, слишком часто, как для девушки, что никогда не позволяла себе слабости. Видел, как она притихала рядом с ним — не терялась, а будто раскрывалась. И как сам Кадзу, тот ещё заморыш, всё нарочно находил повод коснуться её, поправить прядь, сказать что-то негромко, почти шёпотом. Чонган кивнул сам себе. — Вернулся он. Мэй будто не сразу услышала. А потом… — Что?.. Хрип прошёлся по её горлу. Она замерла, не веря. Он повторил спокойно, с мягкой серьёзностью, как будто сообщал, что расцвела сакура. — Он вернулся. Она вскочила, резким движением, опрокинув пар от чаши, руки дрогнули. Всё тело сжалось, как струна. Старик только поднял ладонь, останавливая. — Постой, дитя. Не спеши. — Ты же знаешь его — после заданий он любит тишину. Не любит, когда сразу бегут к нему. Злится. Он сказал это не для того, чтобы остановить, а чтобы напомнить — Кадзу вернулся, и теперь её долг — сохранить то, что между ними. Мэй сжала пальцы на коленях. Сердце билось где-то в горле. Больно, жадно, не давая вздохнуть. Он жив. Здесь. Совсем рядом. А ей… оставалось ждать. С достоинством. Как подобает не кицунэ, не воину, а той, в чьих глазах живёт любовь. Мэй всё ещё сидела на коленях, неподвижно, будто её сердце где-то потерялось между ударами. Она считала удары про себя — один, два… десять… сбивалась… снова. Сквозняк прошёл по полу, поднимая лёгкую прядь волос с виска — та щекотно коснулась щеки. Мэй дёрнула головой, волосы упали обратно, и взгляд в тот же миг метнулся в окно. В самой дальней части деревни, за кустами камелий и замёрзшей арычной канавкой, стоял дом. Дом Кадзу. Тёмный. Без фонаря. Без звука. — Спит, наверное… или отдыхает… — мелькнуло. Как же хотелось к нему. Просто встать и пойти, увидеть своими глазами, что он цел. Убедиться. Коснуться. Услышать. Она снова посмотрела на окно — и тут же отвела взгляд, точно пойманная на месте преступления. Руки сжались на коленях. — Смотри, шею себе свернёшь, — хрипло усмехнулся Чонган, отхлёбывая чай. — А за тобой и змей твой сляжет. Вы ж вон как, одно тело, да две души. Мэй вспыхнула, но не стала спорить. Глядя в чашу, она вдруг резко подняла взгляд. — Он… как он? Не ранен? Почему так долго не было вестей? — Слова вырвались быстро, скомканно, как набат. Чонган выдохнул, провёл ладонью по бороде. — Не волнуйся, дитя. Жив. — А ранен? — — Будет жить. Ты что, забыла, он же у нас как кошка — сколько ни кидай, всё на лапы падает. — Он добродушно усмехнулся. Мэй что-то пробормотала неразборчиво, как молитву под нос, и вдруг вскочила на ноги. — Простите. Позвольте откланяться. Мне нужно… я не могу… — Голос дрогнул, словно порвался. Чонган не стал мешать. Лишь поднял ладонь, убаюкивающе. — Иди. Помолчал. — Если хочешь его увидеть — ступай. До утра всё равно не дотерпишь. Душу свою измотаешь. Тихо. Даже слишком. Мэй шла босиком по каменной тропке, стараясь не наступать на мелкие ветки, чтобы не издать ни звука. Под пальцами ног — шершавый холод влажных плит. Между ними уже пробивалась первая весенняя трава, мягкая, упругая. Воздух был густым, словно настоявшимся на сосновой хвое и старых углях. Где-то далеко в лесу глухо кричнула сова. Деревня спала. Её лёгкая накидка скользила по пяткам. Волосы распущены — не успела заплести, как встала со стола и ушла, не сказав больше ни слова. Шла почти как во сне. Только сердце билось, билось — отчётливо, настойчиво, как шаги в пустом храме. И всё внутри неё было натянуто до предела. Тревога, надежда, страх — всё смешалось в болезненно-сладком ожидании. Когда подошла к дому, остановилась. На энгаве темно. Внутри тоже. Только в углу, через щель в ставнях, тлел слабый жёлтый свет. Она медленно ступила на первую ступень. Половицы чуть скрипнули под её весом. Будто дом сам почувствовал её приход. Ткань кимоно задела занесённую ветром веточку у порога — тонкий звук проскользнул в ночи, как шёпот. Сердце подскочило. Мэй стояла, замерев. Потом сделала шаг вперёд, подошла к двери. Два коротких, сдержанных удара кулаком — тук-тук — и она тут же отдёрнула руку, будто обожглась. Молчание. Только её дыхание и тлеющее золото фонаря внутри. Никто не открывал. Мэй сжала пальцы в кулак. Сердце сдавило, как будто тугая верёвка перетянула грудь. В ушах — звон. Казалось, внутри неё всё спорит: «уходи», «подожди», «он устал»… Но страх за него оказался сильнее приличий. Она решительно взялась за дверь и, нарушив всякое приличие, толкнула створку внутрь. Тихо. Дом встретил её привычной полутьмой. Лёгкий аромат древесного угля, старого рисового чая, сушёных трав. И — он. Этот запах, который ни с чем не спутать: едва заметный, терпкий, тёплый. Запах Кадзу. Воздух, стены, циновки — всё напоминало о нём. Даже глухая тень, ползущая по стене от угасшего фонаря, будто хранила его силуэт. Мэй сделала шаг внутрь и почти не дышала. — Пушистая? Голос за спиной. Она обернулась — резко, так, что волосы взметнулись и осыпались по плечам. Он стоял босиком, на границе света и тьмы. Без верхней одежды. Капли воды ещё стекали по груди, по животу, исчезая где-то под складками тёмных хаккама. Кожа блестела. Но не от чистоты — от влаги, от крови. На плече — рваная рана, по шее — свежий, едва затянувшийся порез. Синяки проступали, как следы от когтей. Костяшки рук содраны, багровые. Его тело будто кричало о том, что он выжил. Снова. Ценой всего. Она смотрела. И не могла отвести глаз. Змея, выведенная чёрными чернилами вдоль рёбер, будто шевельнулась вместе с его дыханием. Но взгляд Мэй скользнул выше — на лицо. Он смотрел на неё чуть прищурившись, и всё так же — с этой ленивой, хищной усмешкой. Нижняя губа разбита, уголок в крови. Но взгляд — живой, острый, как всегда. Как будто видел её насквозь. — Разглядываешь? Голос хрипловатый, немного насмешливый. Но в нём что-то мягкое — небрежно скрытое, почти нежное. Она не ответила. Только продолжала смотреть. А руки дрожали. Его взгляд медленно скользнул по её силуэту. От мокрых, распущенных волос, слипшихся у висков, до босых ног, всё ещё испачканных дорожной пылью и каменной пылью тропы. Кимоно на плечах чуть сползло — спешно надетое, оно открывало изгиб ключиц, дрожащих от напряжения. — Глупая, — выдохнул он. Голос был не упрёком, а скорее… усталой заботой. — Простудишься ещё. Он шагнул вперёд. Осторожно, будто подходил к раненому зверю. Тихо — его движения были плавны, как у хищника, что знает цену каждому шагу. Когда он приблизился почти вплотную, тень от его тела упала на неё, накрывая как плащом. Мэй не двигалась. Только слегка выпрямилась, будто её к чему-то подтянуло. И сердце… Оно билось так сильно, что казалось, весь дом может его слышать. Кадзу поднял руку. На секунду замер. Его пальцы, холодные от воды, коснулись её щеки — осторожно, едва ощутимо. Как лепесток сакуры ложится на гладь воды. Он провёл ими по коже, отодвигая слипшуюся прядь. Не спеша. Будто хотел убедиться, что она — настоящая. Живая. — Ты дрожишь, — сказал он тихо. — Я... — голос её сорвался. Она не могла говорить, не могла смотреть. Не могла дышать. Он склонился ближе. Лоб к её лбу. Не касаясь губами, не обнимая. Просто рядом. Его дыхание смешалось с её. Близость между ними — звенящая, глухая, как натянутая тетива. И всё же он держался сдержанно. Почти целомудренно. По-своему. Она видела: ему больно. Губа треснута, спина напряжена. Ему, наверняка, стоять тяжело. И всё же он стоял. Перед ней. Словно извиняясь своим телом, своим молчанием, своей выжившей тенью. — Прости, — выдохнул он. И тут его голос дрогнул. На полтона. Не больше. Но для Мэй этого было достаточно, чтобы всё внутри затопила горячая, жгучая тоска. Она тихо шагнула вперёд и, нарушив последнее правило, прижалась лбом к его плечу. Там, где рана, где боль — как будто хотела забрать её на себя. Руки её поднялись, медленно сомкнулись у него за спиной. Кадзу выдохнул. Глухо. Сдержанно. Его руки обвились вокруг её талии, крепко, бережно. Он опустил подбородок ей на макушку. Всё внутри них успокаивалось. Почти. — Ты ведь знаешь, — сказал он спустя долгое молчание. — Я всегда возвращаюсь. Она кивнула, уткнувшись в него. Он пах водой. И кровью. И собой. Тем запахом, от которого всё забывалось. Который был роднее всего в мире. За окнами ночной ветер шевелил ставни. Где-то в саду щелкнул бамбук — старый водяной механизм качнулся, опрокинулся. Тонкий, ритмичный звук — тонк… тонк… — будто время само затаило дыхание. Кадзу медлил. В его руках было столько силы — и столько утомления, что казалось, даже дуновение ветра может его опрокинуть. Но стоило Мэй приблизиться, так близко, что её дыхание согрело его грудь, как всё сомнение сгорело, будто сухая солома под искрой. Он поддался чувству. Обнял её. Крепко. Не вежливо, не сдержанно, как раньше, а с почти болезненной нуждой. Как тонущий хватает воздух, как человек, уцелевший в огне, прижимается к прохладной земле. Она ощущала, как сжимаются его руки на её спине — до боли, до дрожи в плечах. Как он вжимает её в себя, будто хочет растворить границу между телами. Он скучал. Скучал так, как она даже не решалась себе представить. И вот — его ладони прошлись по её талии, чуть поднырнули под рукава. Затем — короткое движение, и она уже в его руках. Лёгкая, хрупкая. Она вскинула взгляд — и не смогла даже вымолвить ни слова. Только всхлипнула. Его шаги были медленными — он всё ещё был ранен, он всё ещё нёс следы той тьмы, из которой вернулся. Но он нёс её. Осторожно, будто боялся, что она исчезнет. Мэй, обняв его за шею, не смела даже моргнуть. Он был горячий, как после горячего источника. Пах горько, с примесью крови, железа, мокрой древесины — и всё равно был родным. — Пойдём, — выдохнул он, с тем чуть насмешливым тоном, за которым всегда прятал ласку. — Пойдём, мой неправильный рис… твоим правильным чаем запивать, любимая. Она всхлипнула вновь, и одинокая слеза скатилась по щеке, растворяясь в уголке губ. "Любимая." Слово прозвучало тихо, как молитва. Но вес его был таким, что Мэй почувствовала, будто весь мир стал легче. Раны внутри — не кровоточащие, а прожитые, нужные. Он вернулся. Он жив. Он держит её.