Глава восьмая «Воспоминания о трезвой молодости »

1993 год. В грязной, прокуренной и заваленной всяким хламом квартире Филиппа Шарикова царил привычный хаос. Потолок в жёлтых пятнах от табачного дыма, с потёками по углам. На табуретке стоял чайник с отбитым носиком, внутри которого давно засохли остатки заварки У дверей до сих пор стояли старые валенки, заляпанные чем-то бурым, хотя зима давно прошла. Десять лет он не прикасался к венику и тряпке, десять лет беспорядок рос, как злокачественная опухоль. Но сегодня что-то щёлкнуло. Возможно, очередное замечание от начальства, или просто накатила волна отвращения к самому себе. Филя, кряхтя и матерясь сквозь зубы, впервые за целое десятилетие решил убраться. Слой пыли лежал вездесущим покровом, смешиваясь с пеплом от бесчисленных сигарет и засохшими пятнами от давно пролитой водки. Он отодвигал старые газеты, пустые бутылки, обёртки от еды. Работа шла медленно, вызывая приступы кашля и головокружения. Под диваном, среди гор мусора, его рука нащупала что-то твёрдое. Он вытащил старую, потрёпанную коробку, покрытую толстым слоем пыли. Внутри лежали видеокассеты. Филя удивленно приподнял бровь. Он и забыл об их существовании. На одной из них было написано от руки: "Ранние репортажи. 80-е". Рука дрогнула. Встреча с прошлым Он вставил кассету в старый видеомагнитофон, который чудом ещё работал. Экран телевизора зашипел, а затем изображение стабилизировалось. На экране появился молодой, улыбающийся Филя. Его глаза горели энтузиазмом, движения были энергичными, а голос звучал чисто и уверенно. Это был тот самый перспективный журналист из начала 80-х, о котором иногда вспоминали коллеги. Он вёл репортаж с какой-то стройки, задавал вопросы с живым интересом, шутил, смеялся. Филя, тот, что сидел перед телевизором, заросший, помятый, с дрожащими руками, смотрел на себя прошлого, как на незнакомца. Внутренний монолог Фили: «Вот это да… Неужели это я, блять? Трезвый… Свежий… Глаза горят. Ну нихуя себе. И голос-то какой! Не пропитый, не хриплый, как сейчас. Тогда я ещё верил во что-то, да? В правду там, в справедливость, в то, что моя работа что-то значит. Наивный мудак.» На экране молодой Филя брал интервью у рабочего, живо жестикулируя, его движения были резкими и полными энергии. «Смотри, какой ты был, Филя. Энергичный. Не сидишь, не пропиваешь жизнь. Думал, что все дороги открыты. Красный диплом, олимпиады… И где ты сейчас, герой, блять? В дерьме по уши, в бутылке виски и в компании таких же уебанов.» На видео он засмеялся. Его смех был искренним, без примеси горечи. «Я плакал, когда смотрел эту видеозапись. Я плакал, глядя на этого счастливого и наивного парня, который ещё не знал, как сильно его сломает жизнь. Как он сам сломает себя. Кто, блять, тогда мог подумать, что вот этот пацанчик, который учился на одни пятёрки, закончит школу с красным дипломом, станет конченым алкашом? Кто, блять, это сделал? Я сам? Или эти "друзья", которые подсадили на стакан? Похуй, кто. Главное, что это произошло.» Он протянул дрожащую руку к экрану, словно пытаясь коснуться того себя, которого он потерял. По щекам потекли слёзы, оставляя чистые дорожки на грязном, небритом лице. Это были слёзы отчаяния, слёзы раскаяния, но, возможно, и слёзы надежды. «И вот, сидишь ты сейчас, Филька. Алкаш. Сорокалетний мужик, без жены, без детей, с квартирой, которая выглядит, как свинарник. И смотришь на того, кем ты мог бы быть. И это, блять, больно. Очень больно.» Кассета продолжала играть, показывая ему его прошлое – яркое, полное потенциала. Контраст с настоящим был оглушительным. В этот момент, среди мусора своей квартиры, Филя Шариков впервые за долгое время по-настоящему осознал, что он потерял.