***

Меж сосен, за оградой Тихая лечебница стоит. После войны стала она хатой Для тех, кто не убит. Пусть и остались живи, Но жизнью это не назвать. Люди стали несчастливы: Огонь в глазах стал угасать. Врачей здесь мало, В основном – сиделки, повара, писцы. Последние, чтобы письма создавали, Дабы заживить душевные рубцы. Они пишут строки, Что никто не посылал. Чтобы в людях одиноких Сердце-орган не молчал. Как говорят врачи: Память возвращают через образы. Запах, звучащих слов ручьи, Дабы застучало между рёбрами. Лучший здесь писец – Эвергарден Виолетта. Задать чтобы ритма для сердец, Все просят у неё совета. Вайолет – строгая, формальная, Чувства в ровной дозировке, Интонация и почерк идеальны – Делает всё без сучка и без задоринки. Никогда она не врёт, Пишет, как учили: Души из темноты зовёт, Но глубже чтобы те себя не хоронили. Печатает стальными пальцами На механической машинке – У больничных постояльцев На сердце топит льдинки. Письма пишет идеальные. Отточено и тонко. Пусто. Пусть и протезы функциональные, Но она – апатии узник. Средь стажёров есть парнишка – Нахальный, дерзкий, ироничный. У него всегда в кармане крыска И он письма пишет личные. Парню лет семнадцать, Скулы острые, прямой нос. Но письма его врезаются в память: Эмоции зовут и море слёз. На голове – складная шляпа. Его все пациенты обожают. С ними шутит без напряга, Реакция на письма – оживают. – Не соблюдает парень протокол, – Однажды жаловалась писчая. Как-то разговор зашёл, – Письма слишком личные. – Но они ведь помогают, Пишет он не без эффекта, – Пожимает лишь плечами Лечебницы сией директор. Верно, пациенты откликаются, Но это переходит грани: Должны быть тёплыми и ободряющими, А не такими, как у хулигана. Фальшивыми должны быть строки, Но с осторожной правдой. Откровенно пишет черноокий, В очередной сидя палате. Взяв тайком его письмо, Прочитала Виолетта: «‎Помнишь, как давнею зимой Повстречали мы медведя? Испугались мы серьёзно, Но виду ты не подавал. Прозвучал в небе выстрел грозный – Ведь всегда меня ты защищал. Потом свою складную дома Ты отдал мне шапку. Прошу тебя я: вспомни! Ради меня хотя бы...». Это невозможно выдумать – Письмо живое. Настоящее. Невозможно чувства так описывать: Об отчаянии, тоске щемящих. Однажды Вайолет зашла Вечером в пустую канцелярию. Но её внимание привлекла Фигура с карими глазами. Стоит перед окном И пишет что-то на бумаге. «‎Он» был почти что нагишом: В одних портках стоял писака. Лежал на окне шапокляк, На нём сверху – крыска. Обернулся к девушке остряк, Дописав свою записку. Опираясь на окно и не сромясь, Стоял «‎парнишка» без рубахи. Подходит, глазами Вайолет спустясь На грудь, что стянута бинтами. – Давно ты здесь стоишь? – Спросил – спросила Шапокляк, Набок голову склонив, Словно и не попала та впросак. – Нет. Не очень. – Ты знала?.. Был ответ урочен: – Нет. Но понимаю. Узкие ссутулив плечи, Взглядом впилась в пол: – Приехала я издалече, Ведь здесь мой брат живёт. Искала я после войны, Но ничего. Ни имени. Лишь запись: «‎Пациент видит только сны, Номер безымянный и без памяти». И, начав писать, подумала: Что, если он меня узнает?.. Всегда была я шумною – Вдруг.. и в этот раз меня он поругает? Но смеётся и качает головой: – Нет.. возможно, я наивна, – А после поднимает взор, Улыбаясь обречённо, непрерывно. – Подделала ты документы, Чтобы здесь работать? – Верно, был мотив латентен, Ведь искала больше года. Вайолет девчонку не сдала, Вместо этого взяла записку. Шапокляк её так начала: «‎Ел ты вишню кислой, Не дожидаясь, ел зелёной. Я тебя не понимала, Ведь тогда была сластёной. Но после всё же осознала: Быстрей развесить травы, Не просто так меня ты торопил. Ты, мой милый старший братец, Просто жить всегда спешил». Минуло дня так два, Пациента Вайолет приметила. В мед карте были те слова, О которых Шапокляк поведала. Мужчина, лет так тридцати, С пустыми, карими глазами. Сидел он постоянно взаперти, И не общался он с врачами. Мужчина память потерял. Ни с кем не говорил. А только лишь на серый лес взирал – Взгляд в окне свой утопил. В его сухие руки Вайолет письмо вложила, Что написала новая подруга. Вручив, на шаг та отступила. Пять минут прошло. Затем и десять. У отправителя в груди зажгло, Что решила всё это затеять. За дверью и в тени Стояла кареглазая. Только губы она подожми – Далёкий шёпот услыхала. Разомкнув уста сухие, Тихо произнёс мужчина. Бумагу сжали пальцы дорогие, Растаяла на ресницах льдина: – Моя родная Валь... – Не поверила ушам девчушка. Сбросив дерзости вуаль, Сорвалась с места говорушка. – Ты жива, – глаза наполнены слезами. – И ты. Это всё, что важно, – Проговорила белыми устами, Очами глядя влажными. Виолетта в ту же ночь Сидела у окна. Пыталась она смочь Быть в своих словах точна: «‎Ты однажды мне сказала, Что правда не всегда удобна. Но нам она давала Быть настоящими способность. Долго я строчила письма, Чтобы другие чувства передали. Добавив каплю оптимизма, С задачею своей справлялась. Нас правда может оживить, Приделав крылья из надежды. Но также может и убить, В кровь спину, грудь изрезав. И моя правда в том, Что я должна быть честной В первую очередь с собой, Ведь сначала – для себя полезна». Глазами в лист бумаги врезалась, Коротенькую строчку написав: За множество, впервые, месяцев Виолетта подписалась от себя.