Но меня нет

В палате всегда пахло стерильностью и чем-то сладковатым, как будто здесь забыли больного с диабетом. Окна запотевшие, двери — с маленьким глазком. Дни были одинаковыми, как таблетки на подносе. Коконой Хаджиме не считал дни. Только стены. Он дал им имена и номера. Его любимой была Третья. На ней он рисовал ногтем, когда никто не смотрел. Когда Инуи приходил — он замирал, будто время останавливало хлоркой и шорохом резиновых подошв. Сейшу всегда садился у окна. Как будто в нём был выход наружу. Иногда — приносил яблоко. Откуда? Коко не спрашивал. Если оно есть — значит, его кто-то принёс. Этого хватало. — Смотри, — сказал однажды Сейшу, — если долго глядеть в стекло, можно увидеть, как оно растворяется. — А ты часто его растворяешь? — Коконой усмехнулся, подгибая ноги к груди. — Каждый день. — И что там? — Ничего. Просто не-стекло. Просто воздух. Просто пустота, — подумал Коко, но не сказал. Потому что если проговорить — исчезнет. Он знал это. Они делили эту палату неофициально. Врачи говорили, что Коконой один. Говорили, что в его истории болезни нет “Инуи Сейшу”. Говорили, что это остаточная галлюцинация после медикаментозного криза. Коконой кивал и улыбался, как хороший пациент. Потом возвращался, и Сейшу снова был там — живой, настоящий, пахнущий дождём и яблоками. — Сегодня санитар сказал, что меня хотят перевести. — Коко говорил с потолком, но знал, что Инуи слышит. — Они думают, если изолируют, я стану спокойнее. Но ты же не уйдёшь, правда? — Конечно, нет. — Даже если тебя никто, кроме меня, не видит? — Даже если ты — тоже не совсем ты. Иногда Коко злился. Кричал, рвал простыни, просил оставить его с Сейшу. Санитары говорили: «Припадок». Давали капельницу. Инуи тогда исчезал. На день. Иногда на два. Тогда Коко не ел. Молча ждал. А потом он снова приходил, и всё становилось хорошо. Или почти. Они выкрали ключ — или так казалось. Маленький, ржавый, из кармана халата, что висел в кладовой. Коконой смеялся, как ребёнок: прятал его под матрас, приходил проверять, не исчез ли. Сейшу сидел и наблюдал, всё с тем же ровным выражением, как будто его волновало только то, чтобы Коко был занят. — Мы сбежим отсюда, — говорил Коконой, сверкнув глазами. — Через сад, за прачечной. Там дыра в сетке. Я видел. — Ты уверен? — Да! Я проверил. Даже считал шаги. Сейшу молчал. Потом сказал: — А если они поймают тебя? — Не поймают, — фыркнул Коко. —Да и, я буду не один. Мы с тобой будем бегать быстро. И ты прикроешь, если что. — Хорошо. Прикрою. Ночь была тёплой, слишком мягкой для бетонных стен. Они шли по коридору — босиком, чтобы не шуметь. Лампы мигали. Ветер стонал в вентиляции, будто кто-то просил о пощаде. — Вот, — прошептал Коконой, встав у решётки. — Сейчас я открою. Ключ не подходил. — Стой… — он запаниковал, дрожащими пальцами снова сунул в замок. — Хаджиме, — тихо сказал Сейшу. — Может, всё-таки… — Замолчи! Он должен подойти! Я же видел, он был… Он бил по замку, пока не порезал ладони. Сейшу молча опустился рядом, крепко обнял. Блондин дрожал — от ярости, боли, непонимания. Замок звенел, словно смеясь. Их нашли утром — Коконой лежал в обнимку с пустым креслом. Санитары переглянулись, позвали врача. А фантом сидел рядом со своим пустым креслом, что было в объятиях брюнета, и тихо бормотал что-то, но слов не было. Когда Коконоя уводили со старой палаты, он вдруг распрямился и посмотрел туда, где всегда сидел Инуи. Его голос был ясным, чистым, как никогда: — Мы обязательно сбежим отсюда, и врачи нас не поймают! Пауза. Сейшу улыбнулся, посмотрев в пустоту. — А ты так уверен, что они есть? — Врачи? Конечно, мы же в больнице, понятное дело, что они есть. Он замер. Губы дрогнули. — Нет. Что мы есть…? Что Я..в конце концов,есть? И затем тишина. Хлопнула дверь палаты. За окном кто-то растворил стекло.