до новых встреч

      Люмин подставляет лицо ветру — он развивает ее короткие волосы, шепчет в уши комплименты и приподнимает подолы легкого светлого платья в такт наклоняющимся к ее ногам сесилиям. Она любит Мондштадт, любит его весну и его праздничную атмосферу. Сквозь потоки слышит ласковые мелодии арфы и песню бардов, воспевающих молодость и радость. Чувствует запах моря и песка, доносящийся откуда-то с берегов под ее ногами.       Она сцепляет пальцы за спиной замочком, прикрывает глаза — тысячи раз видела, как так делают жительницы города свободы. Что-то в их лицах — мечтательное и вдохновенное — всегда заставляет замереть и улыбаться. Остановиться на миг, не думать про испытания завтрашнего дня; просто насладиться моментом и выдохнуть. Она повидала пол материка и тысячи миров за пределами Тейвата, и ей совсем некогда отдыхать, но каждый раз душа просит тишины, когда она видит этот пейзаж.       Тишины, конечно, фигуральной — в городе вина и песен ее нет. Щебет птиц, шорох травы, шум механизмов, треск огня… И так перечислять до бесконечности. Природная симфония не тревожит ее утомленное долгими дорогами и нескончаемой болтовней. Люмин мелодично шутит, что она ее дирижер — и ни одна белка не рискнет пискнуть, пока рядом рассекает воздух ее меч.       Ей в ответ с таким же мягким смехом вторят, что они оказались в поразительно противоположных ситуациях — и некогда человек искусства теперь понижен до садовода с импровизированной лейкой в руках.       — Но у тебя в саду самые красивые цветы, — возражает девушка, не оборачиваясь к собеседнику: — уникальные. Ни один мир таких больше не увидит.       Конечно, это слишком образное и абстрактное сравнение — Люмин знает, что оно абсурдно. То, что она называет цветком, никогда им не являлось и им не станет, но Альбедо просит пока что видеть в создании лишь стебель с нераскрывшимся бутоном. Это авантюра, это сумасшествие и безумие, которое он осуществил, и теперь отвечает за последствия. Люмин все равно остается — и останется — рядом, разделив испытание на двоих.       Юноша подходит ближе и равняется с ней практически у края утеса.       — Чтобы получить из него максимальные пользу и потенциал, придется вложиться, — он задумчиво раскрывает ладонь: засохший бутон сесилии сияет золотым и распускается. Алхимия сродни магии, ей кажется каждый раз, когда перед ее глазами неживое вновь обретает второе дыхание. Она практически не шевелится, ощущая, как ее спутник осторожно в прическу цветок помещает. Ей не хочется думать о дурном — о том, как он засохнет через несколько дней, ей хочется остаться в этом моменте и рассуждать о чем-то глупо-философском. — Но я уверен, что результат будет стоить того.       — Назови мне хоть одно свое исследование, которое закончилось провалом, — Люмин разворачивается на каблуках, ее голос ветром уносится куда-то вдаль.       — Ты не представляешь, сколько неудач было на пути к тому, что… произошло сегодня, — Альбедо по-прекрасному задумчив, и путешественница точно знает, что он доволен собой, хотя и скрывает это за благородством. — Но я рад, что все закончилось именно в праздник весны.       Люмин любит Фестиваль Цветов в Мондштадте. И ей нравится, как каждый год именно сесилии — они ассоциируются только с ним — становятся символом. Будто слыша ее мысли, к коже прикасаются тонкие бежевые лепестки. Альбедо оборачивается.       — Не замерзла?       — Это же не ледяной ветер Хребта, — отрицательно головой качает в ответ, — здесь тепло. Не верю, что архонт ветров желает нас заморозить.       — Вдруг желает? Стоит уточнить его волю у дьякона, — в тон расслабленно подмечает, смотря куда-то в направлении города.       У их встреч — коротких, но всегда ожидаемых с нетерпением — всегда один конец, имя которому расставание. Люмин приехала лишь на фестиваль, но оказалась втянута в круговорот интриг: и ей казалось абсолютным сумасшествием каждая минута заседания. Как будто ее… обманывают и предают, и не уточнить, кто именно из двух сторон. Железное спокойствие Альбедо, оставшегося, казалось, воевать против всего ордена в одиночестве, напрягало.       И все равно он ее обыграл.       — Хитрец, — невольно вырывается у девушки, но она успевает осознать произнесенное. — Нет ничего удивительного в том, кто твой наставник.       — Ученик ведьмы… — задумчиво он тянет, в глазах искры скрывает, и в следующее мгновение Люмин ощущает его дыхание у самого уха. Завороженная, она практически не дышит. — Как думаешь, что бы они мне предложили, скажи я, что ты не просто путешественница?       Она в мыслях рисует — не так аккуратно как он кистью, конечно — огромную шахматную доску. Наблюдать за работой капитана исследовательского отряда, знают в ордене, честь несоизмеримая — так редко он оказывается где-то вне хребта. И такую честь оказал он ей в минуты опасности; Люмин не склонна к сентиментальности, пережив падения раз, два, пять и десять раз; спасение всегда лишь итог ее собственных ошибок, но что-то замирает внутри, когда она думает о том, что ее спас принц. Она смеется, веря в то, что щеки теплеют вслед дыханию Альбедо у ее лица.       — Сразиться со мной? Старая как мир тактика.       — И вправду, это звучит как нечто, что им пришло бы в голову, — лаконично и честно подмечает рыцарь, наверняка к такому же ответу уже придя. — Сразилась бы?       И Люмин вновь и вновь поражается, как он остается именно таким: минутно спокойным, но взгляд ровный, не скрывающий не-человеческую хитрость. Он уже чуть в стороне стоит, улыбаясь невинно и дьявольски одновременно, но ее лицу холоднее не становится. Она воин опытный, повидавший много.       Люмин думает, что проиграла бы этот бой, не ощутив досады.       — Дальше будет сложно, — неожиданно меняет тему алхимик, и замешательство, повисшее в воздухе после трепетных воспоминаний сменяется холодом северных ветров. Это не о Хребте, понимает путешественница, это о дороге дальней. Той, что ее ожидает завтра, потому что подобно птице она привыкла отправляться в путь, едва вечер праздника стихает. — Но пусть тебя хранит ветер. Так же принято говорить в Мондштадте?       — Мы же встретимся?       — Вопросом на вопрос, — он смеется, она подхватывает. — Обязательно.       — Поэтому я и не прощаюсь, — потому что прощания — это не то, к чему относиться бездумно можно. Люмин поворачивает голову вслед потокам, что летят мимо вместе с одуванчиками и лепестками. — Но не забывай, что я всегда жду твои письма.       Альбедо поворачивает голову туда же, откуда незнакомый мороз по костям пробегает — далеко за город, за утесы, за руины. Он знает, что отправит в следующем письме вместе со словами, что не принято читать вслух, лишь прижимать к себе, улыбаясь глупо, но счастливо. Такие письма со смешными кружочками присылает она из краев неизведанных и незнакомых; он отправит похожее, собрав еще несколько сесилий с полей.       Он наклоняется к ней поближе, снова привлекая внимание и воруя девичьи покой и сосредоточение.       — Ты же знаешь, что любому письму я предпочту свидание.