мя.у.

Срок пребывания Наоки здесь был неприлично высок. Как давно была объявлена оккупация Японии? Третий день пятого месяца, какой сейчас год? Обычно в такое время цветёт сакура. Покрашенные четыре стены, которые казались Токио слишком тоскливыми и грязными, сопровождали его здесь уже далеко не один год. Но он чувствует себя лучше. Лучше с момента, как попал сюда. Теперь ему позволяют оставаться наедине с самим собой без воздействия препаратов, где-то вне своей комнаты, смотреть в простое окно без решётки. И пусть Сумида никогда не был способен поставить Вашингтон на свой уровень, пусть всегда сомневался в его уме, понимании, в его взрослости — ощутимое его отсутствие стало камнем на плечах Токио. И как будто следует радоваться, он снова может остаться один и насладиться этим. Всë пробывание японца здесь было окрылено только присутствием столицы США рядом, только его влиянием, его мерзким и детским лицом, которое так сильно ненавидел Наоки. Чистая агрессия, абсолютная непереносимость. Теперь Вашингтона здесь нет, только редкая сиделка, что приносит еду и таблетки. Токио никогда с ней не разговаривал, она не была ему сильно приятна — такова её учесть. Женщина в возрасте, что не относилась к нему со всей предвзятостью и отвращением, которая была достаточно безобидна и мила. Может, этот малолетний американец и вправду считал, что Наоки не сможет ничего с ней сделать? Он бы сделал, будь только эти события годами ранее, когда апатия сменялась гневом, когда слезы били ручьём из глаз не от сожаления и раскаяния, а от ненависти ко всему живому, к людям, животным, прежде всего — к себе. Рассказы о начале напряжённых отношений между Штатами и Советами были вечны, это вызывало отвращение, усталость, наверное, Токио даже не мог переносить чужой голос каждый раз, когда тема переходила к этому. Но сейчас он совсем слаб. Слаб настолько, что не найдет в себе сил возразить, ответить на колкое слово в конфликте, поднять хотя бы взгляд. Боль не была столь ощутимой, но опуская взгляд на руки, можно было легко заметить тремор. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Как давно я стал таким нервным? Наоки спрашивал вслух, непонятно у кого, скорее, у себя. Ответ не находился. В голове ком из самых разных мыслей: там слилось абсолютно всё, начиная от ранних воспоминаний, заканчивая пожаром в Киото. Может, это было и не в Киото? После собственного сожжения заживо осталось так много шрамов, они не заживали, не хотели, продолжали болеть и напоминать о чём-то. О самом худшем дне в жизни Наоки. Стук в дверь отрезвляет. ⠀⠀⠀Токио бросает взгляд в сторону. Зачем стучать? Будто здесь есть его личное пространство. Из-за двери прослеживаются тонкие пальцы, а затем и голова, лицо... последнее Сумида видел особенно плохо, не получалось у него достаточно хорошо рассмотреть все черты, слишком плыло. Но он знал точно — Анакост явился. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Наоки, я рад, что вам стало намного лучше. Японец молчал, не способный выжать из себя ни одного слова. Он не хотел слышать Джеймса, пожалуй, один голос вызывал в нём такую бурю. Это не приносило удовольствия, скорее отвращение. Токио помнит, как дрожащими пальцами залезал внутрь своей глотки после принятия таблеток, только чтобы его вырвало. Наоки ненавидел и это. Страшное чувство, когда после насильно запиханной внутрь еды тебя снова тошнит. Но Наоки не хочет обратно в состояние овоща, хочет жить, чувствовать, очень хочет домой, но получает очередное унижение, когда видит рвоту на холодном полу, что смешалась со слезами — те шли бесконтрольно. От этого вида хотелось тошнить ещё, снова и снова, пока не свалится без сил. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— В последнее время у меня не получается вас посещать достаточно часто, но я надеюсь, что моё отсутствие будет приносить вам меньше стресса. Так лечение будет проходить быстрее. Токио кивает, повесив голову, он не хочет смотреть в глаза этому ребёнку. Это было унижение — время, когда Сумиде пришлось ощутить себя проигравшим. Стоя на плоту в Токийском заливе, смотря размыленными глазами на всех тех людей, которые считали себя победителями, хотелось броситься прямо в воду, а может и выхватить чей-нибудь пистолет, только чтобы все они убрались, оставили его в покое. Наоки помнит, как стоял перед императором. Наоки — виноватый щенок перед своим хозяином, который не смог оправдать ожиданий, не смог воспользоваться всей своей силой в полной мере, чтобы получить достаточно признания. Вашингтон уверял всех в его сумасшествии. Что лечение и правда могло бы помочь, что Токио не в себе. Может, он был прав? ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Когда я смогу уйти отсюда? Негромкий сиплый голос наконец даёт ответ. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Как только мы сможем проследить достаточный результат и стабильность вашего состояния, Наоки. Я очень надеюсь, что вы выпили свои таблетки самостоятельно. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Я не могу их пить. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— В таком случае, ваше пребывание здесь может затянуться... Позвольте мне помочь. И после этих слов всегда начиналась самая неприятная часть пребывания Токио здесь. Небольшой коробок с препаратами, которые вроде должны были лечить, но в итоге вынуждали Наоки впадать только в длительный сон, а после и в дерьмовейшее состояние, вновь засверкал от собственной надобности в руках Джеймса. Сейчас Сумида точно не в состоянии ответить. Но принимать добровольно — это похоже на шутку. Худые пальцы американца тянутся к откровенно побледневшему лицу японца, они давят на щеки, вынуждая того раскрыть рот, слегка высовывая язык. Анакост давит пальцами таблетку внутрь, глубже, насухую. Больше похоже на насилие, от этого тело японской столицы содрогается, он принимает, нехотя глотает, даже давится. И снова один вопрос в голове: ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀— Кто ты? А дальше только тоска, странная, осевшая где-то на нëбе...