Прекрасное далёко

Она подозревала, что он с ней сделает, увёзши на коне в глухонемую чащу. Пусть изрезанный верной рукой Никиты Романовича, Вяземский полон стремлений облюбить Елену вдоль и поперёк, как не посмели бы любить её ни муж, ни Серебряный, – опорочить её так черно, как ни один опричник не порочил ни одну из краденых девок. И подозрения Елены явственно воплощаются, когда Вяземский успешно задирает ей юбку, налегает телом меж лягающих (или очень старающихся лягнуть) его ног. Мокрая от слёз и лесной влаги шея пятнается жадными мужскими губами, пока руки тискают стан, ещё не пробираясь под одежду. — Елена... Прекрасная моя Елена Дмитриевна... — припадочно шепчет свои восторги он ей в бархат кожи, прикусывая её то тут, то там. Жалкие попытки боярыни спастись разбиваются о треск ткани на ней, потерю жемчужных пуговиц в глубокой луже и золотое сиянье материнского крестика со Спасителем на нём. Грудь, дородная и белая, постыдно открыта взору Вяземского, но он припадает устами лишь к кресту, исцеловывая его в четырёх сторонах света. — Елена, крест тебе целую; клянусь, одну тебя люблю! — интонации отчаянного зверя она уже слышала. Преследовавший её от церкви, он кричал то же. Ловя её взгляд, он глядел ей в очи с тем же умалишённым восторгом. Бесстыдно зажимая её у безлюдных оград, он жался к её груди так же сильно. И сердце его стремится совпасть с бешеным ритмом напротив. В краткий миг созерцания Вяземский слишком увлечён залитым слезами лицом, чтобы реагировать на лесные шумы по бокам. Шумы-то и не лесные и не животные, но грохот жаркой крови в висках глушит всё, включая остатки совести. Елена не смеет кричать, когда нутро горит и рвётся на части от боли. Ни кричать, ни плакать, ни молить Господа о спасении. Думает лишь, какой же срам упадёт ей на голову, узнай хоть немощный старик или дитя малое, что творит опричник с замужней благородной боярыней. Боль сильна, горяча и всепоглощающа, течёт по венам – немеют конечности, или энергичная дрожь время от времени пробивает их, приводя истощённую в краткий миг мученической осознанности. Его руки и губы везде, докуда он может и имеет сил дотянуться, – его кровь из рассечённой груди тоже везде, заливает крест Елены, и Спаситель снова в крови по вине своих отрёкшихся детей. Вяземский щиплет, трогает, гладит, бьёт белокипенные юные телеса; раздражает кудрявой бородой мокрый висок, что обцеловывает слюнявыми губами; Елена, как ни силится отвернуться, оттолкнуть, проигрывает раз за разом, задыхается в рыданиях и сиплых, на корню задушенных стонах. Более всего ей хочется умереть, когда опричник тянет руку вниз, куда-то меж их единёных тел, умело гладит что-то сверхчувствительное пальцами, – и Елена мечется по траве в миге приятного жара. Но то лишь миг, и миг, проведённый совсем не с тем мужчиной. — Елена... — безумным жаром шепчет ей Вяземский в губы, ловя её рваное, дрожащее дыхание. Норовит поцеловать грязно и глубоко, но отчего-то не решается. Откладывает на потом. Пожалуй, до свадьбы подождёт. — Мне нет жития без тебя, Елена... Елена ворочается, сипит робкие мольбы о прекращении её истязаний, но, не встретив благородного отклика у опричника, обращает застланный слезами взгляд наверх, уповая на встречу с солнцем, ясным небом, каким-то намёком на окончание её мучений, на снисхождение Христа к ней, – но тёмная зелень обрывает её надежды, оставляя наедине с Вяземским и болью. — Елена Дмитриевна, я ведь думал о тебе, грезил... — судорожно шепчет он, на миг успокоившись и прекратив терзать её тело необузданной страстью, – резь в нутре сходит на нет, но обращается в тупую, будто бы резонирующую во всём девичьем теле пытку. — Снилась ты мне. Парализованная болью и запоздалым шоком, Елена не чувствует, как трепетно опричник обхватывает её запястье, но перед глазами рисуется картина её трясущейся ладони на его шее, где в волнительной неге дёргается кадык. Сожми сильнее, с ненавистью, – и окончи мучения. Вяземский, поди, поддасться: ему очень и очень по нраву холод руки возлюбленной на своей мокрой от страсти коже. Но более ему по нраву обхватить другою рукой другое её запястье, не менее дрожащее и более онемевшее, и просунуть его меж их единых телес, вниз, где расцветает боль Елены с новой силой, когда Вяземский делает непонятное движение бёдрами, отстраняясь. Всё становится до одури очевидным даже невежественной в плотских утехах боярыне, когда жар и влага кусают кончики пальцев, а опричник гортанно стонет, и будто бы суживаются его грудь и плечи под наплывом блаженства. Ему кажется этих издевательств недостаточными, и ручка Елены уже плотно обёрнута вокруг естества Вяземского. — Женщина моя, души меня одной рукой, но только ласкай другою! Боярыня видит кроны деревьев, ошмётки неба сквозь листья – серое, сизое, неясное и не дающее понятий о времени суток. Но солнца нет. Луны, остальных звёзд – нет. Елена наедине с опричником в полном смысле этого слова, и даже Спаситель её покинул. Она не моргает; не пищит от боли, когда уже ставшая привычной резь пробивает судорогой ноги; не отдёргивает ладонь, когда, повинуясь больным прихотям Вяземского, она ублажающе двигается вперёд-назад, вперёд-назад... Елена приглушённо всхлипывает и морщится от влажного жара и жжения; хочет совершить грех страшнее прелюбодействия, когда содрогающийся от удовольствия опричник упирается мокрым носом ей в грудь, его губами осквернённую. Боярыня машинально хватает сыплющиеся нитками края порванной узорчатой рубахи и запахивает их, скрываясь от рассеянного взора встающего с земли Вяземского. Без пяти минут бережно он опускает её юбку, скрывая опозоренные им места, напоследок мазнув пальцами по мокрой голени. Касание мимолётно и почти случайно, но благоговение в нём, трепет в его мозолистых пальцах, заключённый на Елене взгляд – её это пугает. Она б вскочила с места без раздумья и страху, да ноги трясутся и болят, и тело ещё не оправилось. Даже дышит она с трудом, что тут о беге говорить? — Что за диво мне приходится наблюдать! Первее Вяземского реагирует боярыня – испуганным зайцем она вертит головой в сторону медового хохота, больно бьющего по ушам. Но зрение плывёт в слезах, смятая трава полосует силуэт незнакомца, и только вопль опричника даёт знание о госте: — Иуда! Кто звал тебя сюда, пёс окаянный?! — точно в бешенстве, Вяземский бросает на полуобнажённую Елену свой кафтан, чуть ли сам не накрывая её собой. — Иди ложе царское греть, Федора. — добавляет опричник с ничем не прикрытым презрением. Названный Федорой, точно оказывая милость, выходит к Елене и Вяземскому в вид, перед сим брезгливо разрубив мешающие ветви саблей. Удивительной молодости на лице и невообразимой жестокости в глазах юноша медленно улыбается, назло опричнику скользя глазами по надруганной им же боярыне, старающейся не дышать вовсе. Она будто мертва – и в этот момент ей кажется такая участь милее, чем являть своё некогда благородное, чистое тело изорванным и испорченным пластом мяса. Елене удивительно всё равно, когда блёклые, льдинисто-пустые глаза юноши вспыхивают на краткий миг омерзением. — Стыд-то какой, Афонька, — с нравоучающим цоканьем замечает он, пряча белые руки под мех богатого кафтана. — девоньку, поди, не один мужик к рукам прибирал, а ты и рад за всеми до куска дорваться... Замуж ты её, конечно, возьмёшь, а? — криво ухмыляется Федора, хищно скаля зубы в нечто отдалённо напоминающем улыбку. Мокрая трава покорно мнётся и шелестит под сапогами разъярённого опричника, что в два шага равняется с юношей, ухватив того за грудки, и даже ранение на груди не умаляет его прыти и силы. — Больно ценно мне мнение безбородого содомиста, кому под девку косить перед царём милее мужицкой службы, — ядовито шипит Вяземский, для лучшего понимания тряхнув юношу головой о дерево. Искажённое яростью лицо опасно близко к румяному и юному. — Не лезь, Фёдор Алексеич. Все мы знаем, как ты почёт и ласку царя заработал. — и с омерзением отпускает, чуть не бросив на землю. Но задевает ли Федору, чьё отродясь имя – Фёдор Басманов, едкость братца-опричника? Он соврёт, если кивнёт: плевать ему на них, на их злые шёпоты, на полные презрения взгляды, на задыхающиеся в слюнях оскорбления в спину – Боги, плевать! Даже нравится. Равнодушие не нравится лишь, пожалуй. И потому презрение к прокажённой Елене, разбитой куклой лежащей средь мокрой травы, укрытой кафтаном своего мучителя, но такой пустой во взгляде, в нём пылает уже искреннее. Хочется плюнуть на неё да пнуть хорошенько. Фёдор отрицает чувство зависти. Завидует, ибо он-то ревел после случившегося. Ревел до, во время и после. Как баба. Нет. Даже баба держится крепче его. Ненавидит. — Ой, да на здоровье, — кривя лицо в неприязненной гримаске, фыркает Басманов, нервозными жестами поправляя кафтан. — Плевать мне на вас. Что хотите воротите. Да хоть детей рожайте! — он немедля бросает ищущий эмоции взгляд на бледное лицо Елены – и ничего не находит. Со злобой плюет сначала в её, затем в афонькину сторону. Гадко ухмыляется, ткнув в более не кровоточащий шрам на груди опричника. Подходит близко-близко, ловя взгляд Вяземского, и вкрадчиво шепчет, точно зачаровывая: — Только вот.... дети, зачатые в крови и среди неё, в крови и захлебнутся, не успев сделать вздоху. И мать за собой угребут. — Колдун!.. Вяземский порывается вновь взять за глотку Басманова, да не успевает: тот норкой шмыгает вглубь деревьев прочь с полянки, разражаясь злобным, задыхающимся хохотом.