Часть 1

*** — Я считаю дождь самым честным состоянием погоды. Знаешь…его не просто так считают самоочищающим. — Шарлотта ему робко улыбнулась, повернув голову, пока рассказывала это. Дождь, став косым, попадал теперь по их одежде, заставляя ситцевое легкое платье облепить её юные изгибы и обвести каждый её контур, делая их в глазах Осаму ещё более волнительными и притягивающими взор; в то время как он будто становился надувшейся уткой от воды, принимая всё больше веса на свой чёрный пиджак по мере того, как тот мок на нем. — Дождь приносит влагу… Ту самую суетливость, когда все приходит в неистовое волнение из-за грозы. Птицы начинают активно порхать и скрываться, люди разбегаются на улицах… — Лотта со смехом описывала это, тряхнув промокшими, потяжелевшими и разгладившимися под своим весом прядями тёмных волос, убирая те от лица, которые к нему прилипли. И Осаму не мог отвести в это мгновение от Шарлотты взгляда: от её налившихся кровью и чуть покрасневших сильнее от холода губ, которые она то и дело покусывала или раздвигала в искренней широкой улыбке; от её бледного красивого лица, на котором горели, словно две яркие талые льдинки, тёплые смеющиеся глаза… И от того, как дождь разукрасил её волосы, добавив им ещё больше благородной черноты, чем в них изначально имелось. — Это дикое настроение, кроющееся в непогоде, вихрь эмоций, чувств… Природа словно всё сбрасывает в этот момент, наполняя влагой оставшееся и принося после свежесть в этот мир… Ведь ты наверняка тоже замечал, что перед дождём часто бывает совершенно нечем дышать, но когда он проходит, вдыхать становится намного легче. — Она после задумчиво посмотрела перед собой, добавляя уже тише: — Будто лёгкие открываются в первый раз, как только после рождения. Заметив по взгляду Осаму, что он понял её, Шарлотта приободрилась и продолжила, не сводя с его единственного выставленного на обозрение глаза своего, теперь тоже одного выглядывающего из-под тёмной чёлки, когда как второй та прикрыла. Словно отзеркалив и сделав Шарлотту по виду близнецом самого Осаму. — Поэтому я так люблю дождь. После него выходит солнце, но даже когда всё ещё капает сверху вода, это словно…привносит жизнь и оживление в саму меня. Шарлотта посмотрела после на серо-белое небо, завершая негромко. — …я словно вижу в этом дожде всегда себя. Именно в таком, когда рядом гремит гром, стоит тёплая погода и завихрения тёмных облаков захватывают небеса в плен, прежде чем выпустить вновь их белесую чистоту… Лотта вновь на Дазая посмотрела. Он ни разу не перебил её. Только жадно слушал, как и смотрел на неё именно так, как она раньше описывала. Словно испивая всю ту влагу благодатных слов, которую она вокруг себя распространяла. Осаму и сам раньше любил дождь. Но теперь благодаря Шарлотте он полюбил его ещё вдвойне больше. Протянув перебинтованную руку к её, Осаму захватил осторожно тонкие пальцы Лотты своими, крепко сжимая после их в единый замок. Он словно хотел подарить ей дополнительное подтверждение своим негромким, прозвучавшим хрипло от долгого молчания словам. — …я понимаю, Лотта. Ты очень по-особенному смотришь на дождь, ты знала об этом? Он ласково её подтрунил, улыбнувшись мягко, отчего Шарлотта смущённо завела тёмную прядь волос за своё слегка покрасневшее ухо свободной ладонью. Потом Дазай добавил, чтобы она не застеснялась и поняла его слова правильно. Он не хотел, чтобы Лотта боялась своей открытости рядом с ним. — Я это просто к тому… — Осаму прочистил горло. — Что я теперь тоже благодаря тебе ещё сильнее стал любить дождь. Ведь она была одна из не многих, с кем он и сам мог словоохотство разделить. По правде говоря… Лотта была такой единственной, с кем Осаму мог быть самим собой, при том параллельно для неё стараясь стать лучшей версией себя. В своё время он принял ответственное решение вырасти в того зрелого мужчину, которого она заслуживает, чтобы о ней нормально позаботиться. С того самого дня, как он взял эту цель на вооружение, Дазай продолжал к ней шаг за шагом постепенно идти. Ему хотелось верить, что Шарлотта это замечала и чувствовала. Она как никто другой, по его мнению, должна была получить именно ту любовь, которую хотела. И он хотел Лотте её дать. Очень сильно хотел. Ведь Дазай и сам её любил так сильно…как никого и никогда в жизни до неё не любил. Было ли это так плохо, желать тогда её одобрения? Ему было всего 15. И он отчаянно хотел сделать всё, чтобы они остались как можно дольше, — может быть, даже и навсегда, — вместе. Его хитрый карий глаз остановился на её серо-голубом, в котором отразилась искренняя детская радость и окрыляющее облегчение от его слов. Шарлотта, сморгнув быстро слезы, прошептала ему лишь одними губами после. — …спасибо, Осаму. В то самое мгновение перед ними двоими ударила молния, и разразилась более сильная гроза. Но они вовсе не перепугались и не отскочили. А стояли и продолжали рассматривать последствия случившейся непогоды, словно жадно вбирая ту в самих себя. Хаос. Внутренняя дикость. Желание выплеснуть всё и коснуться при том всего…и свобода. Вот что Шарлотта чувствовала в дожде. Вот отражение чему она в нем находила. Это всё крылось и внутри неё, и Осаму как никто другой это понимал. Чувствовал. И осознавал. При мысли об этом он начал водить большим пальцем по её костяшке указательного пальца, массируя ту, и стиснул ладонь Шарлотты в своей чуть сильнее. Словно ища и в ней поддержку в этот момент открытости тоже. В то же время в Йокогаме продолжал вовсю идти дождь, заливая почти каждую вторую улицу портового города. Именно Лотта вытянула его гулять в такое природное ненастье. Когда Осаму принёс очередную корреспонденцию для тёти Лиз, той не оказалось дома. Энн и вовсе после занятий уснула, так что единственные активные члены, находившиеся в квартире, были Лотта и только прибывший Дазай. И она, глядя на него едва не по-детски блестящими восторгом глазами, тихо Осаму, практически заговорщически спросила. — Хочешь пойти со мной погулять?.. Под дождём. Осаму сначала был растерян такой просьбой, выпав ненадолго в осадок, потом хотел привести в качестве разумной отговорки, что они могут оба простыть, в особенности она, но потом…он вспомнил, что Шарлотта ведь из Англии. Там довольно часто идёт дождь. Далеко не везде, зависело, конечно, от графства, но все же… Лотта была буквально дитя непогоды. Она по ней скучала. И когда та пришла наконец в Йокогаму, Шарлотта не могла ту упустить. — …пожалуйста, Дазай. — Её просьба звучала столь сокровенно и интимно, как мольба, когда она взяла его за руки, что в то же самое мгновение Осаму понял — он не смог бы ей отказать, даже если бы за этим прошением скрывалось предложение вместе сброситься с крыши (Дазай вроде бы как недавно выбрал участь начать жить для неё, но мало ли…всякое ведь бывает). Главное, что его об этом попросила Шарлотта… И они сбежали. Оставив Энн отдыхать и письма для тёти Лиз у неё в комнате, убежали гулять по Йокогаме, как раньше. И одновременно и «не». Ведь они ни разу не делали этого ранее под дождём. Старый опыт все равно обновился новыми красками. Они вымокли не сразу. Лишь когда дождь набрал силу и стал заливать город с таким усердием, будто захотел сравнять Йокогаму по уровню воды с граничащим рядом с ней Токийским заливом. Просто утопив ту под голубой толщей. Шарлотта же, тем временем, словно того не замечая, неожиданно раскрылась с ещё более яркой и озорной стороны перед ним, чем Осаму имел честь лицезреть на их предыдущих прогулках. Она смеялась, танцевала под дождём, подставляя ему своё лицо, раскинутые широко руки, будто она хотела кого-то невидимого обнять, и двигающееся активно тело. Дазай такой её ни разу не видел. И его привело в настоящее восхищение то, какой Лотта предстала сегодня перед ним. Эта её свободная, открытая часть, будто обнажившаяся смывшим с неё хорошо знакомую ему среднюю долю сдержанности дождём, Осаму пришлась не меньше по сердцу, чем многое другое. Буквально вдавившись в него, как снятый отпечаток с ключа. Шарлотта напоминала ему звезду, упавшую с небес в это злосчастное место. Разбрызгав яркие вспышки света, она осветила здесь всё вокруг себя. Осаму потянулся к этому с первого же дня их знакомства чисто инстинктивно, выползая из своей внутренней тьмы и подаваясь его единственной лучше частью наружу — уже даже тогда он знал, что это была любовь. Он в этой мысли никогда не обманывался. Шарлотта была его световым ориентиром, и он не собирался от неё когда-либо отказываться. — Ты похожа одновременно на звезду и шторм… — неожиданно произнёс довольно тихо он, но достаточно слышимо, чтобы Шарлотта замерла. Промокшая насквозь светло-голубая со смесью розового, до сего момента крутившаяся вокруг её худых бледных бедер юбка остановилась, закрывшись, как делали некоторые цветки при наступлении ночи — мгновенно, облепив ноги Шарлотты и будто обнажив её перед ним ещё больше разом. Она долгое время на него смотрела, не сводя с его глаза своих, таких пронзительных и им любимых… Осаму всегда задавался в такие мгновения вопросом — о чем она думала, глядя на него? Её эмоции иной раз можно было прочитать по одному лишь взгляду, ведь Лотта не умела прятать их в своих глазах, но иной раз… Дазаю оставалось только гадать, поскольку она далеко не сразу бралась озвучивать то, что у неё было на душе, в мыслях и сердце. Но с ним она высматривала, находила и ловила вовремя моменты для открытости. Как, например, сейчас. Подойдя к нему вплотную и подхватив его руки своими, Шарлотта неожиданно…потянула его танцевать дальше уже вместе с собой. Она нежно негромко рассмеялась, глубоко тронутая тем, что он ей сказал. Щеки Шарлотты заметно покраснели, в глаза закрался более озорной и счастливый блеск… И она сказала Дазаю громко в ответ, чтобы перекричать усилившийся дождь. — Спасибо, Осаму! Мне такого никто ещё ни разу не говорил! Она побежала с ним к ближайшему месту, где можно было хоть немного обсохнуть и нормально переговорить, приговаривая. — Ты мне тоже кое-что напоминаешь! — Что же? — Осаму еле за ней поспевал, поскольку бежать по идущей вниз, под наклоном, скользской дороге, по которой стекала активно вода, в промокшей отяжелевшей одежде было не самым простым занятием. Шарлотта с улыбкой посмотрела на него поверх её плеча, добавляя открыто и честно. Так…непосредственно. — Тёмную глухую ночь, в которой как раз зажигаются звезды. И это сравнение словно показывало ему, оставляя открытый лишь одному Дазаю смысл между строк: «Оно связывает нас с тобой ещё сильнее, не думаешь? Ведь беззвездные, глубоко чёрные ночи бывают по-особенному прекрасны. В них наиярчайше становится виден потом проступающий свет». Когда они забежали под навес какого-то закрывшегося кафе, в небе загромыхало. Осаму хорошо запомнил тот день не только из-за их беготни и того, что Лотта ему показала одно из самых распространенных простых английских развлечений, — буквально вымачивание себя под ливнем, но он даже не жаловался. Благо, слабым здоровьем Осаму не страдал, а Шарлотта, судя по тому, как бодро она под лившимися сверху каплями двигалась, и вовсе была девушка закаленная, — а потому что именно в этот день они обменялись чем-то по-настоящему особенным… Они делали это на постоянной основе, но тот вечер выделился среди других больше всего. Потому что именно когда молния снова ударила неподалёку от них, Осаму вдруг ей сказал. — Я никогда не хочу с тобой расставаться. И Шарлотта, поглядев на него с отразившей яркую белую вспышку молнии пеленой слез, посмотрела на него долгим, почти уязвимым взглядом. Словно Осаму озвучил то, что хотела ему сказать она сама. — Я тоже. И Шарлотта, обхватив лицо Дазая ладонями, прильнула к его худощавому мокрому телу тонким своим, без каких-либо колебаний целуя его. Это был его самый первый поцелуй, как и её тот же. Грохот подошедшей к ним вплотную грозы, как и успокаивающий шум дождя, не могли в те мгновения сравниться по оглушительности с ускорившимся сердцебиением самого Осаму, перекрывшим для него абсолютно всё. Он полностью влился тогда в установившийся между ними поток, рождённый тактильными ощущениями и их общими личными чувствами… И Осаму пронес тот самый поцелуй, как и она тоже, произошедший между ними всего один раз до всех последующих страшных событий и разлуки, вылившейся аж в семь лет…вплоть до их встречи уже спустя всё это время. Когда он увидел её на станции возле поезда, Дазая словно отнесло безжалостными волнами времени к тому самому вечеру. И он разглядел в представшей перед ним уже молодой женщине ту самую девочку с мокрыми, растрепанными после бега, налипшими на лицо, спину, плечи и небольшую грудь тёмными волосами и серо-голубыми глазами, вместившими в себя живую свободную дикость, вспышку молнии, промелькнувшую позади неё в смазанном дождливом пейзаже, и ту самую бескрайнюю любовь с привязанностью, которую она сохранила к нему одному по сей день. Пускай он и разбил ей вынужденно когда-то давно сердце. Он знает, знает, что я являюсь штормом, И он желает его дождя, Как будто в ином никогда не находил для себя рая. И он любит, он любит меня Так нежно, как и должен был, И мне нравится то, какими глазами он видит меня. Своими твёрдыми руками он соберет урожай из звёзд И сохранит их в посеребренной коробке. Наше тайное сияние в темноте, Где я обращаюсь его бархатной лисой. И я выкрикиваю свои заклятия в ночь, Но он всё равно остаётся рядом со мной. С ощущением, что больше не могу тащить этот тяжкий вес на своих плечах, Но и он не делает вид, что более способен делать это же тоже. © Ha Vay — He wants the rain, авторский перевод.