5

      Камин уже догорел, оставляя после себя не жар, а лишь тусклое оранжевое дыхание. Гермиона сидела на полу, опираясь спиной о диван. На её коленях лежал пергамент — шестое письмо. Оно будто горело в руках, хотя было холодным на ощупь.       Сквозь ветви дерева вне окна пробивался бледный свет вечерней луны. В комнате было тихо, только тиканье часов с полки звучало как далёкий, неумолимый отсчёт: в прошлое.       Она провела пальцами по краю конверта. Бумага была жёсткая, почти грубая — будто писавший сжимал её в кулаке. Чернила местами расплылись, возможно, от влаги, а может — от пота рук, когда писал.       Или от крови.       Мысль пронзила её внезапно и осталась в груди, колкой.       Она вдохнула глубже, словно собираясь с духом, и медленно развернула письмо.       «Дата: конец апреля, шестой курс.       Я не знаю, что он тебе сказал. Не знаю, как он это показал, как обернул всё так, чтобы ты снова встала на его сторону.       Знаю только, что ты, скорее всего, поверила.       Потому что ты всегда стоишь рядом с ним.       Потому что он — блядский Гарри Поттер. А я — тот, кем ты всегда меня считала.       Только умоляю тебя, Грейнджер… Не верь. Хотя бы не сразу. Подумай, ты умная девочка. Пожалуйста.       Он использовал заклинание, которое не понимал. Я видел это. Я… я не успел защититься. Я не знал, как. И вдруг всё стало красным.       Кровь залила кафель, мои руки, рубашку. Потолок качался, как будто это вода, а я — камень на дне.       Я слышал, как кричит Плакса Миртл. Забавно, да? Плакала так, как будто умирал не я, а снова она.       Я думал — это конец. И знаешь, сейчас мне кажется… Что лучше бы так и было. Всем бы было охуеть как проще, Грейнджер.       Если бы я умер там, в грязном туалете, где даже воздух пахнет пылью и старыми слезами, — это было бы честнее.       Потому что теперь я жив. Но какой ценой?       У меня остались шрамы. Они не болят постоянно. Иногда саднят, когда я в душе. Когда сплю на животе. Когда вспоминаю.       Но не они главное. Главное — то, что внутри.       Шрамы от слов, сказанных шёпотом. От приказов, от которых не уйти. От того, как мать смотрит на меня, будто уже прощается. Будто знает, что я не смогу.       Он живёт у нас. В нашем доме. Его тёмная энергия есть даже в моей комнате. Он дышит моим, сука, воздухом, пьёт из наших чашек.       Я боюсь.       И мне отвратительно, что я боюсь. Я должен быть мужчиной. Я должен был сопротивляться. Но как? Кому? Если всё вокруг — смерть?       Меня пытали, Грейнджер. Беллатриса. Я не могу сказать, что именно она сделала. Просто знай — смех её в эти моменты звучит хуже, чем мои крики. Надеюсь, ты никогда не попадёшь к ней под руку.       Она вырезала мне на руке имя. Не твоё. Хотя я бы предпочёл, чтобы было твоё. Хоть бы тогда боль имела смысл. Мать, конечно, всё исцелила. Даже шрама не осталось. Но боль внутри — она осталась.       Я не прошу, чтобы ты меня поняла. Или простила.       Но мне жаль, Гермиона.       Жаль, что я тебя когда-то обидел. Что смотрел так, будто ты грязь. На самом деле, самая большая, самая грязная лужа на всей планете — это я.       Жаль, что, может быть, ты больше никогда не посмотришь на меня.       И если я тогда, в туалете, испугал тебя — прости меня, львёнок.       Я не хотел. Только не тебя.       Просто… я хотел, чтобы кто-то понял. Хоть один человек. Я пытался показать метку Поттеру, объяснить. Но он не стал слушать, сразу пальнул своё ёбаное проклятье.       А теперь я не знаю, где заканчивается страх и начинается вина. Где кончается боль — и начинаешься ты.»       Гермиона смотрела в строчки так долго, что слова будто выжигались на сетчатке. Слёзы текли по щекам бесшумно, тяжело, оставляя солёные дорожки на коже.       Она не сдерживала их. Не могла. Это письмо — не было извинением, не было криком помощи, не было даже признанием. Это было исповедью. Последним усилием удержать человечность, которой, как он думал, в нём не осталось.       Она встала, аккуратно, чтобы не смять письмо, и положила его рядом с предыдущими на низкий деревянный столик. Отошла к окну, и стояла там долго, держа ладони на прохладном стекле.       «Он был один,» — думала она. — «Совсем один.»       И это меняло всё.       Её прошлое понимание, оценки, суждения — рушились. Драко Малфой, каким она его знала, бледный, язвительный, с высоко поднятым подбородком, — был только маской.       За ней всё это время прятался кто-то другой. Кто-то, кто просил прощения — не потому, что так было нужно, а потому что иначе было уже невыносимо.       Гермиона не сразу поняла, что снова держит письмо в руках.       Вроде бы она положила его на стол, аккуратно, поверх остальных. Но потом как будто встала, подошла — и вернулась, не отдавая себе отчёта. Пергамент был сжат слишком сильно, края чуть подгибались под пальцами. Она села на пол, почти не чувствуя веса тела, и взгляд сам скользнул обратно на знакомые строки.       «…плакала так, будто умирал не я, а снова она.»       «…если бы я умер в том туалете, это было бы честнее.»       «…смех её в эти моменты звучит хуже, чем мои крики.»       «…она вырезала мне на руке имя. Не твоё. Хотя я бы предпочёл, чтобы было твоё.»       На этих словах всё в ней напряглось. Как будто внутри — в самом центре груди — что-то начало давить, набухать, и вот-вот должно было прорваться. Она не дышала. Просто сидела, молча, склонившись к строчкам.       «Она вырезала мне на руке имя…»       Беллатриса Лестрейндж.       Она знала, что та — тётка Драко. Родная. Кровь. Руки Гермионы задрожали. Пергамент затрещал.       Только теперь до неё по-настоящему дошло: его пытали свои. Не просто Пожиратели. Не просто безликие фигуры в мантиях. А семья. Та, которую он, возможно, считал последним прибежищем. Та, что должна была защитить.       Родная тётя вырезала ему что-то на коже.       И смеялась. Смеялась.       Гермиона вскочила так резко, что табурет, стоящий рядом, опрокинулся. Письмо выпало из рук. Она зажала рот рукой и, шатаясь, побежала в ванную. Всё внутри перевернулось.       Её вырвало. Резко, внезапно, как будто тело больше не могло держать в себе ничего. Даже воздуха. Она опустилась на колени, вцепившись в край раковины, сжала челюсть, чтобы не закричать.       Слёзы текли опять. Теперь это были не просто слёзы боли или сострадания. Это было отвращение. К миру. К себе. К тому, что она не заметила. Не узнала. Не догадалась.       Она знала, что Беллатриса — монстр. Она знала это ещё в школьные годы. Но почему-то никогда не позволяла себе задуматься, что значит жить рядом с этим монстром каждый день. Быть на её стороне. Подчиняться.       Быть семнадцатилетним мальчиком с вечным приговором.       Она медленно села на пол. Прохладная плитка под ногами как будто пыталась вернуть в реальность, но в голове всё равно крутились строчки.       «…хотел, чтобы кто-то понял. Хоть один человек.»       «…теперь я не знаю, где заканчивается страх и начинается вина.»       — Я не знала, — прошептала она вслух, глядя в пустоту. — Я правда… не знала.       Голос её звучал хрипло, с надрывом. И в этой пустой фразе не было оправдания. Только сожаление. И то, как в ней медленно что-то трескалось.       Она знала, что, когда вернётся в гостиную, письмо всё ещё будет там, на полу, расправленное, ожидающее. И, скорее всего, она ещё не раз перечитает его. Не сможет не перечитать.       Но пока — нужно было просто дышать. Глубоко. Медленно. Чтобы сердце не выскочило. Чтобы ярость не захлестнула. Чтобы не потеряться окончательно. Если бы она знала раньше, она бы убила Беллатрису собственными руками. Свернула бы ей шею. За себя, за свой шрам. За него.       Гермиона зажгла камин, не потому что в доме было холодно, а потому что казалось — если в комнате не будет света, она просто не выдержит. Воздух стоял густой, неподвижный, в нём будто висела сама память боли.       Она сидела на полу, поджав ноги, закутавшись в плед, как в броню. И не думала, что возьмёт следующее письмо. Не после того, что узнала. Но рука сама потянулась к кучке, аккуратно рассортированной на полу, и вытащила то, что было датировано концом мая шестого курса.       Ровно за неделю до отъезда на лето. Пергамент был чуть более мятый, чем остальные. Будто автор держал его в руках слишком долго перед тем, как решиться отправить.       Она развернула его медленно. Строчки расползались чернилами, будто он давил на перо с невыносимой злостью.       Без подписи. Без приветствия. Только тёмная, почти сломанная прямая речь.       «Я не знаю, зачем вообще снова пишу. Всё же ясно. Всё уже давно предрешено.       Через неделю — каникулы. Три месяца. Девяносто дней. Дом. Условно.       Потому что дома больше нет.       Он там, Гермиона. Он там каждый день. Он пьёт чай в гостиной. Даёт распоряжения отцу, как прислуге. Ходит по коридорам, как по своим. Спит в комнате, в которой я родился. Если эта тварь вообще спит.       Я боюсь спать. Не потому что он может меня убить — хотя это возможно — а потому что каждую ночь, когда закрываю глаза, я чувствую, что он во мне.       Это даже не метафора. Он проникает в мысли. Шепчет. Смотрит. И я не могу закрыться. Я пытался. Честно. Но он — везде. Удалось только скрыть мои чувства к тебе. И эти письма.       Я, блядь, не хотел. Ни метку, ни эту игру.       Я думал, что смогу… выжить. Сделать, что велят, а потом исчезнуть. Забрать мать и исчезнуть. Но это невозможно. Я не смогу бросить тебя с этим всем одну.       Он заставляет мать быть на коленях перед Беллатрисой. Перед собственной сестрой.       Он говорит, что я должен быть благодарен.       Грейнджер, блядь, я — собственность. Я — кукла. Марионетка на ниточках.       И я не могу больше. Я не человек.       Я боюсь, что этим летом он прикажет мне сделать что-то новое. И я не смогу отказать. Потому что тогда убьют её.       Потому что я ничтожество, Гермиона. Потому что я боюсь. И вот зачем я пишу.       Уезжай. Увези своих родителей. Сделай так, чтобы он не знал, где ты. Даже если ты думаешь, что это звучит безумно — просто скройтесь. Я надеюсь, что ты это поймёшь без моего письма. Я слишком трус, чтобы его отправить. Мерлин, прости меня за это. Надеюсь, когда-нибудь ты сумеешь это сделать.       Он будет всё ближе. Хогвартс — больше не щит. И я не знаю, где границы, кого он пощадит.       А я не могу защитить тебя.       Я, блядь, даже себя защитить не могу.       Иногда мне кажется, что я только и делаю, что сдаю всех, кого люблю. Я не прошу ничего. Не отвечай. Просто уезжай.       Не за меня. За себя. За них.       За всё, что ещё может быть не испорчено.       Пожалуйста, маленькая умная ведьма, додумайся уехать.       Гермиона дочитала письмо до конца и так и сидела с ним в руках, даже не пытаясь сдержать дрожь.       Ей было холодно. По-настоящему. Плед, чай, камин — ничего не грело. Потому что в этой комнате сейчас был чужой страх, почти живой.       Страх юноши, которому только исполнилось семнадцать. Который в письме звучал старше своих лет. Старше, чем любой взрослый в Министерстве, с которыми Гермиона ежедневно вела совещания.       Он знал, что грядёт буря. И пытался кричать сквозь пергамент, умоляя. Не о себе. О ней.       И сейчас, сжимая письмо в онемевших пальцах, Гермиона впервые почувствовала, что её сердце треснуло не от боли, а от чего-то более опасного.       От чувства вины.       Она вспомнила, как тогда, в июне, провожала взглядом Драко Малфоя, когда он шел по перрону. Как он не обернулся. Как будто уже знал, что лето его сломает.       Она не подозревала. Тогда — не подозревала.       Но теперь… теперь она знала слишком много. И даже если бы захотела забыть — не смогла бы.       Письмо упало ей на колени. Долго — почти минуту — Гермиона просто смотрела на него, не моргая. Будто взглядом могла прожечь сквозь строки дыру в времени, попасть туда, куда он не звал её, но где отчаянно ждал, чтобы кто-то услышал.       «Увези родителей. Уезжай сама.»       Эти слова звенели у неё в ушах, как карканье ворон в предгрозовом небе. Она сидела на полу уже полусутулая, будто сама под тяжестью — не пледа, не усталости, а сознания, которое с каждым письмом расширяло своё место в её голове.       Она почти не заметила, как дышит чаще. Как тело стало будто деревянным. Как сердце с каждой строчкой стучало не в груди, а где-то ближе к горлу, как будто пыталось выскочить и убежать отсюда, как он — в том письме. Только не может. Как и он.       «Он живёт с ним под одной крышей. Он спит в комнате, где родился».       На этих словах Гермиона впервые всхлипнула — но даже не от боли. Это был другой звук. Как будто разум сломался, не справившись с невозможным.       «Он проникает в мои мысли.»       Она прижала ладонь к груди, нащупала под тканью тонкую цепочку с кулоном — подарком родителей на окончание школы — и сжала его, как амулет, как защиту, которой у него не было.       В этом письме уже не было юношеского страха. Не было наивности, или попытки спрятать свою панику за остротой фразы.       Это был почти завещательный крик. Местами — несвязный, сбивчивый, но от этого ещё более подлинный. И страшный.       «Я не прошу ничего. Не отвечай. Просто уезжай.»       Гермиона откинулась на диван, уронив голову назад. Тонкий пергамент всё ещё лежал в её ладонях, как будто кожа впитала каждую букву.       В животе свело от тошноты. Почти до боли.       Она вспомнила то лето. Шестой курс закончился — и они с Гарри и Роном несколько раз обсуждали Малфоя. Как он странно ушёл. Как будто был не просто напуган, а… сломлен. Рон тогда фыркнул:       — Он просто боится, что не станет старостой в следующем году. Всё.       А она тогда почему-то не согласилась. Только не смогла объяснить — почему. Теперь знала.       И от этого хотелось не просто плакать, а бить себя, разрывать время, кричать в лицо прошлой себе: «Ты должна была понять!»       Но прошлая Гермиона тогда только читала книги, репетировала защитные чары, готовилась к войне, но всё ещё смотрела на Драко Малфоя как на врага, а не на мальчика, который каждую ночь боялся заснуть.       Она встала. Письмо в руках. Неуклюже, медленно — как будто тело снова училось двигаться в этом новом мире, где правда стала частью реальности.       Подошла к буфету, достала бутылку вина. Белое, сухое. Плевать. Налила в кружку. Не в бокал. Отпила — и вдруг поняла, как давно не дышала.       Глубоко. По-настоящему. Теперь воздух, казалось, сам отказывался заходить в лёгкие.       Она поставила кружку на стол и села снова на ковёр. Письма — в ровной стопке рядом. Осталось ещё больше десятка.       В каждом — его голос. Его дыхание. Его безмолвный, приглушённый внутренний крик, который он прятал от всех. Только не от неё.       Почему? Зачем? Как — он мог так чувствовать к ней всё это время? И как — она этого не чувствовала?       Гермиона стиснула пальцы. У неё затекли ноги. Спина болела. Сердце — тоже.       Она не знала, сколько прошло времени. Весь вечер исчез, как испарился бы из памяти сон, в котором ты слышал что-то важное, но уже не можешь вспомнить, что именно.       А потом — она разрыдалась. Беззвучно. Вслепую. Просто склонилась над письмом и позволила всему, что сдерживала с утра, выйти наружу. Вино потеплело. Чай остыл. А она всё сидела и плакала над словами мальчика, которого тогда ненавидела, но который, оказывается, в те же секунды молил, чтобы она уехала и осталась жива.       На мгновение ей захотелось сжечь эти письма. Подняться, вытянуть палочку и произнести:       — Инсендио.       Смотреть, как пергамент скукожится от огня. Как исчезнет каждый чернильный след, словно всего этого никогда не было. Как исчезнет сам голос. Но что-то внутри — та самая часть, что помнила шорох страниц в библиотеке, шепот дождя за окнами Хогвартса и дрожь от правды, которую нельзя развидеть — не позволяла.       — Нет, — прошептала она. — Ты же хотела знать. Вот оно. Теперь живи с этим.       Она прижала пальцы ко лбу, сжала виски. Боль разлилась под кожей — медленная, пульсирующая, будто мозг сам не справлялся с переосмыслением. Всё, что она думала о тех годах, — каждое «он был монстром», каждое «он враг» — теперь звучало горько и чуждо. Как будто это говорил кто-то другой. Не она.       Пальцы дрожали, когда она потянулась к следующему письму. Но застыла. Нет. Она убрала руку.       — Я не могу, — тихо прошептала она. — Не сегодня.       Но почему-то всё равно смотрела на письмо.       Оно лежало сверху — чуть неровно, уголок подсох от огня, едва заметно пожелтел. И будто смотрело на неё в ответ.       «Если я прочту ещё одно — я провалюсь окончательно.»       «Если не прочту — буду думать о нём всю ночь.»       «Я уже не могу отличить свои чувства к нему тогда — и к нему сейчас.»       Это ловушка. Эти письма — не просто исповедь. Это дверь, которую он открыл только перед ней. Только она может заглянуть туда.       Но если она войдёт — пути назад уже не будет.       Она медленно опустила взгляд. На пальцах — немного чернил от пергамента. На губах — вкус вина и соли от слёз. На груди — тяжесть, которую невозможно снять ни одним заклинанием.       — Зачем ты это мне прислал? — прошептала она, глядя в пустоту. — Почему сейчас? Почему вообще?       Он знал, что она заберёт это. Что прочтёт. Иначе не писал бы. Значит… это было не прощание. Это была просьба о прощении.       Но она всё равно не была готова. Слишком много. Слишком живо. Слишком… внутрь.       Она встала. Медленно, как после болезни. Ноги подгибались. Руки дрожали. Голова плыла.       Письма остались на полу, но она сложила их в ровную стопку. Осторожно. Бережно. Как будто он спал в них, и её движение могло его разбудить.       Гермиона затушила камин. Свет погас — только мягкий лунный отблеск на шторах остался. И в этой тишине её сердце — всё ещё в чужих строках — билось не за прошлое, а за то, что она знала теперь.       Завтра она вернётся. Она знала это. Но сегодня — нужно было уйти. Прочь от слов, от себя, от него. Хоть на пару часов сна. Хоть на глоток воздуха без боли.