10

      Утро выдалось не особенно солнечным — серое, туманное, с мелкой, почти незаметной моросью за окнами. Но Гермиона проснулась с ощущением тревожного нетерпения. Будильник ещё не успел прозвенеть, но она уже сидела в кровати, сжимая в пальцах край одеяла, будто сердце требовало действия. Не чая. Не душа. Не новостей. Только одного — ещё одного письма.       На этот раз она не торопилась ни в душ, ни на кухню. Живоглот едва поднял голову, когда она прошла мимо, босиком, в пижаме, с растрёпанными волосами и отсутствующим взглядом. Она даже не заметила, как заварила чай, не почувствовала вкус первого глотка. Всё происходило в приглушённом полусне, будто в другом измерении.       Когда Гермиона села на диван и открыла коробку, руки уже не дрожали так сильно, как прежде. Боль стала более знакомой, почти ручной. Но вместе с тем — и более глубокой. Она вынула новый конверт. Края бумаги чуть потрёпаны, как будто Драко долго крутил его в руках, прежде чем начать писать. На обороте стояла дата — конец апреля.       Она развернула письмо и начала читать.       «Гермиона.       Я не знаю, жива ли ты. Я не знаю, где ты, и — Мерлин, — не знаю, увидишь ли ты когда-нибудь это письмо. Но если ты жива — если каким-то чудом ты это читаешь — пожалуйста, знай: я делал всё, что мог. Всё, что мне позволяли страх, обстоятельства и цепи, которыми я закован.       Ты была права. Я трус. Но я не безразличен.       Я не мог тебе помочь напрямую. Ты исчезла. Ты ушла в ночь, в леса, в войну. Но рядом оставались те, кто тебе был дорог. И я… я следил. Не так, как следит волк за добычей. А как человек, который боится за самое ценное, что у него было.       Я следил за Уизли. За Джинни.       Я не знаю, почему ты это читаешь, и читаешь ли вообще. Но если вдруг — скажи ей, если можешь, что она не сошла с ума, что она не придумала. Это я подстроил, чтобы Кэрроу не трогали её. Я оставлял под дверью зелья после её наказаний. Менял списки учеников, которых отправляли на допросы. Однажды — чуть не попался, когда переправил её в другом направлении, и вместо неё попался мальчишка с третьего курса. Его всё равно избили, но не так сильно, как её бы. Прости меня за это.       Я не сделал достаточно. Я не герой. Я просто… не мог вынести мысли, что она может умереть, потому что дорога тебе. Я делал это из страха. И из любви. Не к ней — к тебе.       Она ходила с гордо поднятой головой, с искрами в глазах. Я видел в ней твои глаза. Вашу веру. Ваше безрассудную, несгибаемую решимость. Мне казалось, если я хоть немного смогу её защитить, то коснусь хоть частицы тебя. Хоть призрака.       Когда она однажды прошла мимо и взглянула на меня — я понял, что она догадывается. Что-то знает. Но молчит.       Я боялся, что однажды они узнают и накажут её вдвойне. Но они были слишком заняты. Беллатриса… с ней творится что-то ужасное. Она ждёт. Ждёт его возвращения в Хогвартс, я уверен. Все ждут. И я тоже — но не его. Я жду тебя. Хотя бы одного взгляда. Хотя бы тени.       Если ты всё ещё жива — прошу, будь осторожна. Если бы ты только знала, как я молюсь за тебя. И как ненавижу себя за то, что могу только молиться.       Д.»       Гермиона сложила письмо, но не отложила. Она сжала его в руках, прижала к губам. Горло жгло, будто от рыдания, которое не прорвалось наружу.       Он… он следил за Джинни.       Она вспомнила, как та жаловалась, что кто-то будто помогает. Что после некоторых наказаний кто-то оставлял бальзам. Как-то она рассказывала: «Будто кто-то из них… из них же… но другой».       Она тогда лишь пожала плечами. Списала на совпадения. На случайности. На добрых призраков.       А это был он.       Гермиона закрыла глаза и позволила себе тонкое, обжигающее чувство — не жалость, не страх, не благодарность. Не любовь даже. Что-то между. Слишком сложное, чтобы назвать.       Он был рядом. Всегда. Даже когда они были по разные стороны войны.       — Прости, — прошептала она.       Слова сорвались неожиданно. Её голос был хриплым и чужим. Но в этом был смысл.       Она сложила письмо, аккуратно, как реликвию. Уложила обратно в коробку. И осталась сидеть, не двигаясь, глядя в окно, где всё ещё моросил мелкий тёплый дождь. Но у неё — тишина. И имя, которое стучит в её голове мягко, настойчиво, как сердце: Драко.

***

      В комнате темнело — медленно, но неотвратимо, как будто небо само хотело прижаться к крыше её дома и послушать, как шуршат письма. Гермиона сидела на полу, поджав ноги, с бокалом оставшегося с прошлой недели белого вина. Оно было чуть тёплым, но ей было всё равно. Перед ней — раскрытая коробка, её личный вход в прошлое. В чью-то исповедальню, завёрнутую в пергамент и чернила.       Следующий конверт был чуть скомкан в углу, как будто его сжали в руке в порыве гнева. На нём стояла дата — 1 мая 1998 года.       Сердце Гермионы сжалось. Эта дата что-то будила в памяти. Она дрожащими пальцами раскрыла письмо. Почерк был резкий, неровный, словно писали стоя, на колене, или в темноте, при дрожащем свете.       «ГРЕЙНДЖЕР.       Ты. Сошла. С ума.       Ты — БЕЗУМНАЯ.       Вы ПРОСТО СБЕЖАЛИ ИЗ ГРИНГОТТС?!       НА ДРАКОНЕ?!       На настоящем, ЖИВОМ, ЧЁРТОВОМ ДРАКОНЕ?!       Кто вы вообще такие?       Вы не просто ворвались в ячейку Беллатрисы — вы разорвали на куски остатки здравого смысла. Я не знаю, как вы остались живы. Нет, правда. Я не знаю, как ты вообще СУЩЕСТВУЕШЬ после этого. Там ловушки, заклятия, защитная магия, которую сам Гриндельвальд бы трижды обошёл стороной — и вы просто… вломились. Как грабители. Как герои. Как самоубийцы.       Ты же могла умереть.       Ты должна была умереть. По всем законам логики и магии — должна.       Но ты не умерла.       И я…       Я не знаю, что чувствовать. Я бешусь. Я в ярости. Я хочу тряхнуть тебя, как ребёнка, и закричать: «Что ты творишь, Гермиона?!» Но ещё больше я… я не могу отвести взгляд. Не могу не восхищаться. Ты — безумие, в которое хочется прыгнуть с головой. Ты — война, в которой хочется сдаться. Ты — свет, за который можно умереть.       Я слышал разговоры. Все слышали. Они в ярости. Гринготтс — не просто банк. Это символ. Это старинная крепость. А вы её сожгли.       Ты и Поттер, и Уизли — вы…       Честно, я никогда не думал, что скажу это, но… я горжусь тем, что знал тебя.       Хоть немного. Хоть мимоходом.       Но если ты ещё раз сделаешь что-то ТАКОЕ — я прокляну всё, чем когда-либо был.       Пожалуйста, береги себя.       Ты нужна этому миру. Ты нужна мне.       Д.»       Гермиона перечитала последние строки. Несколько раз. Медленно. Она буквально чувствовала, как его злость трепещет в бумаге. Но она чувствовала и другое — восхищение. Страх.       Лихорадочную, неуправляемую нежность, замаскированную под крик.       — Безумие… — прошептала она в тишину комнаты.       Да. Это было безумие. Броситься в хранилище Беллатрисы. Улететь на драконе. Довериться надежде, а не логике.       Но, читая эти слова, она поняла: всё, что они тогда делали, всё, во что они верили, — он видел. И понимал. Пусть не всегда принимал, но чувствовал. Даже если кричал.       Она прижала письмо к груди. Вино осталось на полу. Свет в комнате почти угас.       И Гермиона вдруг почувствовала: она больше не одна. Сквозь время, сквозь страх и пепел прошлого — он всё ещё говорил с ней.       И она слушала.       Комната погрузилась в темноту, но Гермиона не зажигала света. Ей хотелось остаться в этом полумраке, будто в коконе между прошлым и настоящим. Письмо, которое она держала сейчас, было тоньше других — лист пергамента, чуть надорванный по краю, испачканный чем-то тёмным, почти бурым. Чернила? Или… кровь?       На нём стояла дата: 2 мая 1998 года.       Рука Гермионы дрожала, когда она разворачивала его. Она знала, что это будет. Последний день. Битва. Конец. Но только сейчас она должна была услышать это с той стороны, с той, где стоял он. И где он, вопреки всему, не молчал.       «Гермиона,       Я не знаю, сколько мне осталось.             Пишу это на полу, опершись о стену, где-то между жизнью и смертью. Кровь капает на перо, но я должен — должен оставить хоть что-то. Если ты это когда-нибудь прочитаешь, значит, ты жива.             Пожалуйста, пусть ты жива.       Сегодня был ад. Хогвартс горел. Стены дрожали, как живые. Кричали дети. Плакали. Умирали. Я видел, как земля трескалась под ногами от проклятий. Видел, как сестра Падмы схлопывается в темноте, как исчезает Колин Криви с глазами, полными света, как Люпин прижимает жену, закрывая её собой.       Я стоял между двумя мирами. Я — сын Пожирателя и ученик школы, которую защищают те, кого мы предали.       Я не знал, куда бежать.       Сначала — я просто искал тебя.             Кричал. Бежал через дым и огонь. Я не нашёл тебя. Меня ранили — плечевая кость, кажется, треснула от чего-то, что взорвалось. Я упал. Мама нашла меня. МАМА. И она…       Она солгала ему. Волдеморту.                   Сказала, что Поттер мёртв. Я смотрел, как она лжёт, спокойно, твёрдо. Он посмотрел ей в глаза и поверил. А я… я в этот момент почувствовал, что всё меняется. Всё рушится. Всё становится… возможным.       Когда Гарри встал с поляны — я чуть не перестал дышать.       Я видел, как он идёт сквозь мрак. Как Волдеморт смеётся. Как начинается последняя схватка.       У меня дрожали руки. Я знал, что у меня есть палочка. Чужая. Я мог… я должен был отдать её Поттеру. Я боялся. Смертельно. Но я вышел. Я кинул её ему. Сквозь страх. Сквозь всё.       Это был мой выбор. Мой. Не отцовский. Не мамин. Не Волдеморта. Когда он… когда всё закончилось — я не почувствовал радости. Я почувствовал, как упал. Меня подхватила мама. Я истекал кровью. Всё было серое, глухое.       Словно мир был под водой.       Я вырывался из её рук.       Я кричал:       «НАЙДИ ЕЁ!»       «ГЕРМИОНУ!»       «ОНА ЖИВА?!»       Но никто не слышал. Никто не слушал. Люди искали выживших, считали тела, обнимали мёртвых. А я… я хотел только тебя.       Прости, что не смог найти. Что не добежал. Что не защитил.       Я был слаб. Всегда был. Но в этот день — я хотел быть другим. Хоть немного. Ради тебя.       Если ты читаешь это…       Пожалуйста, живи.       Драко.»       Гермиона не сразу поняла, что дрожит. Что слёзы бегут по щекам, не сдерживаемые. Что пергамент в её руках сжимается так, будто может исчезнуть.       Она вспомнила. Все эти звуки. Треск стен. Крик Беллатрисы. Боль от её ножа. Кровь. Крики Гарри. Рона. Рон, который держал её на руках, пока она теряла сознание.       Но теперь — другой голос. Другие слова.       «Я вырывался. Я кричал. Найди её.»       Он искал её. Сквозь всё.       Гермиона прижала письмо к груди и сжалась в комок. Она не заметила, как соскользнула с кресла на пол. Кот осторожно потёрся о её плечо, но она не отреагировала.       Сердце сжималось — от боли, от нежности, от того, что в те минуты, когда весь мир рушился, он звал её.       Не как бывшего врага. Не как символ войны. Как самую важную часть своей жизни.       Она закрыла глаза. И в темноте — впервые за долгое время — позволила себе почувствовать: не просто горе, не вину, не страх… а любовь.       Слишком позднюю. Слишком живую.       Гермиона сидела на полу, уронив голову на руки, крепко прижимая письмо к груди. Словно если отпустит — оно исчезнет. Растворится, как заклинание, как воспоминание, как он сам.       В комнате было тихо. Даже часы не тикали. Только её дыхание, резкое и сбивчивое, да редкие всхлипы, которые она тщетно пыталась сдержать.       Но слёзы не кончались. Они лились и лились, не давая ей вдохнуть полной грудью. Она вспомнила. Вспомнила всё.       Как запах гари впитался в волосы, в кожу, в одежду. Как дрожали пальцы, обхватывая палочку. Как Рон выламывал двери в разрушенной части замка. Как Гарри кричал, что идёт в Запретный лес. Как она обнимала его. Словно в последний раз.       Как вздрагивала от каждого взрыва, будто каждый был для неё.       Как бегала по больничному крылу, не веря, что кто-то мог умереть. Что так много друзей — просто больше нет.       И тогда, когда всё, казалось, было уже позади — когда Гарри победил, когда Рон держал её за руку, а мадам Помфри перевязывала порез на шее — она мельком увидела его.       Бледное лицо. Кровь на мантии. Зажмуренные глаза, и руки, сжимающие плащ своей матери. И взгляд — короткий, словно сквозь мглу, сквозь шум, сквозь вечность — в её сторону.       Она тогда подумала, что ей показалось. Но теперь знала — не показалось. Он её искал. Звал. Кричал. И знал, что может не выжить.       Ей стало тошно от осознания. Не в переносном смысле — по-настоящему.       Она вскочила и побежала в ванную, падая на колени перед раковиной. Тело избавлялось от боли, как умело. Беспомощно. Механически.       Когда всё стихло, она обхватила себя руками, уставилась в зеркало. Глаза были распухшими. Волосы растрёпаны. Лицо пепельно-серое.       «Почему ты мне не сказал…» — прошептала она, едва шевеля губами.       — Почему ты мне не сказал, что ты был там. Что ты всё видел. Что ты кричал… И — почему я не увидела тебя. Почему не поняла, сколько боли было за тем взглядом.       Она вернулась в гостиную, будто в трансе. Села обратно на пол, к письмам. Перебрала пальцами уже открытые конверты. Письмо от января. От марта. От Рождества. От того дня, когда они попались. День рождения… Её. Его.       Все эти письма были частью чего-то большего. Не просто голос из прошлого. А живой человек, который страдал. Плакал. Хотел жить. Любить. Хотел её.       Гермиона провела рукой по коробке.       — И это только письма, — прошептала она. — А сколько ты не написал?       Сердце болело так, словно внутри неё разрывалось что-то древнее и хрупкое. Она вспоминала, как когда-то, в шестом классе, боялась смотреть в его сторону. Как ненавидела. Как сторонилась.       А он…       Он спас Джинни. Он защищал её. Он страдал. Он… любил.       Она сжала письмо в кулаке и закрыла глаза. Боль в груди была тупой, глухой — та, что не отпускает.       — Если бы я знала, — прошептала она. — Я бы… Я бы что-то сделала. Но что?       Война. Страх. Они были по разные стороны. И всё же — так близко.       «Ты тогда искал меня. А я — тебя нет. Но я не знала.»       Гермиона зарылась лицом в колени и долго сидела так, не двигаясь. Только губы шевелились едва слышно, словно она пыталась догнать то, что давно ушло:       — Прости…       — Прости меня, Драко.       Часы пробили три. А она всё ещё сидела на полу, среди теней и воспоминаний, и шептала его имя — словно молитву.       Гермиона долго сидела на полу, прислонившись спиной к дивану. Письмо, датированное 2 мая, лежало перед ней — смятое, пропитанное её слезами.       Она не заметила, как прошёл час. Или два. Только когда Живоглот — её кот — жалобно мяукнул с подоконника, напоминая о себе, Гермиона очнулась. Поморгала, будто вынырнула из-под воды.       Комната была тёмной. Где-то на заднем плане продолжал тикать старый магический будильник, тот самый, который стоял у неё в спальне ещё со времён школы. Он тикал упрямо, безразлично. Словно ни одна война, ни одна сломанная судьба не имели к нему отношения.       Их оставалось пять.       Она медленно потянулась к коробке и вытащила оставшиеся письма — аккуратные, перевязанные тонкой серебристой лентой. Бумага была другая. Уже не та, что в Хогвартсе — это была плотная, красивая бумага из настоящей папки. Чистая. Прямая. И от этого — пугающая.       Гермиона положила их перед собой на ковёр. Сидела, поджав ноги, и смотрела. Долго. Беззвучно.       Пальцы дрожали.       Слёзы — опять — катились по щекам. Мягко. Медленно. По-старому. Как будто тело уже выучило, как это делать.       «После войны… — пронеслось в голове. — Значит, он выжил. Значит, писал уже потом. Когда всё закончилось. Когда можно было жить… можно было говорить. Но он не отправил. Не тогда. Не после. Никогда.»       — Почему ты не отправил их, Драко? — прошептала она, тихо, почти неслышно. — Почему не дал мне знать?       Она хотела прикоснуться к ним — к этим письмам. Но не смела. Будто это были не листки пергамента, а останки чего-то святого, хрупкого, бесконечно важного.       Открыть сейчас?       Она чувствовала, что если прикоснётся — то рухнет. Больше не выдержит.       Но и не прикасаться — было пыткой. Она вытерла глаза краем рукава. Глубоко вдохнула. И тут же — всхлип. Снова. Словно вся сила, накопленная за день, исчезла.       «Я не могу…»       «Или могу?»       Она вспоминала его слова — «Я люблю тебя». «Я искал тебя». «Я хотел тебя спасти».       И как он, измождённый, истекающий кровью, кричал её имя.       Пальцы потянулись к первому из оставшихся конвертов.       Она взяла его в руки. Бумага была чуть шершавой, прохладной. Гермиона поднесла его к груди.       — Завтра, — прошептала она, упрямо. — Завтра. Я должна прожить это правильно.       Она снова посмотрела на все пять.       Завтра. Одно за другим. Письма, которые он написал, уже зная, что можно жить.       Письма, которые хранил, возможно, в надежде когда-нибудь передать. Письма, в которых, возможно, были последние ответы.       Гермиона собрала их обратно в коробку. Осторожно, почти с благоговением. Как будто закрывала гробницу с чем-то драгоценным.       Слёзы всё ещё текли, но теперь — тише. Не истерично. Не с надрывом. А будто она, наконец, нашла точку, откуда начнёт путь назад — к нему. К себе. К правде.       — Завтра, — повторила она. — Я приду к тебе.       И погасила свет.