Часть 2

Звезда. Звезда, почти сверхновая, в чьем сиянии он потерялся. И другая- маленькая, слабая — свет которой грозился стать лучиком надежды. В идеальном мире он пошел бы за второй, пусть и малой, но путевой звездой. В идеальном мире, где его жизнь не зависит от чужих капризов и благосклонности толпы. Ха. Ха-ха-ха. Мечты для дураков. Пора просыпаться. — Н-нет, ты все не так поняла, Тай, — Трой клыкасто улыбнулся. — Специально тянул время, ждал, когда ты придешь. — О-о. это та-ак мило! — Тайрин растянула рот в улыбке, но взгляд ее оставался холоден. — Какой ты заботливый, братец. — Всё для тебя, — он деланно поклонился. — Что делать с ней будем? Шпионкой? — Хм-м. Тайрин уперла руки в бока, рассматривая девушку с любопытством кошки, загнавшей мышь в угол. Взгляд ее скользил от Стеллы к Трою и обратно, не теряя злого азарта. И Трою очень, очень это не нравилось. — …Тай? — Эй! — внезапно крикнула та в толпу почитателей. — Кто-нибудь притащите сюда камера-бота! — Э. Зачем? Отчего-то по спине пробежал нехороший холодок, однако Трой старался держать лицо. Не показывать растерянность. Не показывать только-только зарождающийся иррациональный страх. Не показывать еще большую слабость. И он настолько потерялся в этом стремлении, что не заметил, как сестра подошла близко-близко, как обняла его со спины, как привстала на цыпочки, чтобы прошептать: — Людям становится скучно, Трой, — она надавила на плечи, заставляя его пригнуться. — Они отписываются, они уходят. Они больше не хотят быть частью семьи. — Н-но твоя поездка! Автограф-сессия и… — Я проголодалась, пришлось их убить. Трой сглотнул. — Всех? — Всех. Казалось, будто в ухо ему выдохнула обжигающе-горячая Пандорская пустыня. Та самая, где ты либо играешь по ее правилам, либо становишься ее частью. Мелкой песчинкой среди тысяч и тысяч других. — Нам нужны подписчики, — мочку укололо, дабы затем потянуть. — Мясо. Стволы. Еда. — …Еда, — неосознанно повторил он. Как же давно он не ел! — Кстати о еде, Тай. Когда… — Покажи, чего стоишь, получишь еду, — низко просмеялось совсем рядом. Смех этот заставил сердце заледенеть, сковал нутро нехорошим предчувствием. Тайрин на миг отпрянула, дабы после притянуть его к себе за бок и разве что не пропела: — Одежду прочь! Стоящая напротив них провинившаяся девушка распахнула глаза, наверняка думая, что ослышалась. Толпа же слепо повиновалась своей богине, споро стягивая с чужого тела рубашку, джинсы, белье и даже обувь. Трой ошарашенно рассматривал девушку, стараясь за раз впитать как можно больше: ее белоснежную, едва ли не фарфоровую кожу — чистую, без единого шрама или ожога; нежно розовый ореол вокруг горошин сосков; аккуратную форму груди и покрытый темными волосками треугольник между ног. — Смотрю тебе нравится, — прошептало чуть слышно. Затем Тайрин выступила вперед: — Что мы делаем с предателями?! Толпа заверещала, взревела будто обезумевший зверь: — Смерть! — Смерть предателям! — Сожжем ее! — Спустим шкуру! — Поджарим на вертеле! — Смерть! — Смерть! Девушка обняла себя руками, сжалась, взгляд ее заметался из стороны в сторону в поисках спасения. Наконец, тот остановился на Трое. Одними губами она проговорила кроткое «Помоги», однако мысли Троя даже не успели сформироваться во что-то осознанное — те перебил довольный смех сестры. — Да! Вы лучшая публика! Но, знаете, даже у богов бывает хорошее настроение. А еще, всегда надо делиться, — она хохотнула и хлопнула Троя по пояснице, побуждая сделать шаг вперед. — Она твоя, Трой. Покажи, что мы делаем с предателями. Вопросы и возражения застряли у него в глотке. Трой затылком ощущал прожигающий взгляд сестры, кожей — ее нетерпение, напрягшимися мышцами живота — то, что будет за неповиновение. Да, он и раньше делал и наблюдал ужасные вещи ради славы, ради того, чтобы безумцы и дегенераты преклонялись пред ним и падали ему в ноги. Но… но это никогда не было — вот так —. — Не стесняйся, братец. Мы все одна большая семья, — весело протянула Тайрин. — Наверняка мно-о-огие хотят быть сейчас на ее месте! Я права, дамы, девочки и девы? Ей завторил хор бодрых женских голосов, кто-то, кажется, заплакал от горя. Трой же будто прирос к земле. Разум его захлестнули противоречивые чувства. Если он откажется, о еде можно забыть. Сколько он еще продержится? Неделю? Две? Когда сестра соизволит сменить гнев на милость? Если он откажется, люди начнут сомневаться в его божественности, в его избранности. Богам чуждо человеческое, так? Стоп. Хорошая мысль. Не думать о себе, как о человеке. Отстраниться. Наблюдать за собой со стороны. Шаг, другой, третий. Механическая рука ложится на изящную шею, но пальцы почему-то не сжимаются. Будто сигнал между машиной и мозгом затерялся среди нейронных цепей. Опять плечи его сдавливает, на этот раз нежней. Опять в ухо нашёптывает Пандорская пустошь: — Не-ет, так не пойдет. Сломай ее. Вытрахай из нее признание. Заставь кричать от боли, — каждое слово оставляет рубец на сердечной мышце. Чтобы прижечь финальным: — …Ведь никто не любит тебя так, как я. Слюна смачивает пересохшее горло, опускается вниз скользкой ртутью. Это — правда, никто в целой вселенной действительно не любит его как она. Пускай любовь эта уродлива, но такая любовь абсолютна. И от мыслей этих на душе становится странно легко. Трой ухмыляется, медленно вытягивает пояс под аккомпанемент женских повизгиваний и подбадриваний, чтобы затем сделать шаг к своей жертве. Стелла? Да какая разница! Девушка вздрагивает как от пощечины, падает на спину и пятится назад, однако культисты хватают ее за руки, дабы удержать. Та пытается биться, вырваться — но все тщетно. Трой спускает брюки и белье, и — кто бы мог подумать — этот спектакль здорово его завел! Член стоит колом, головка блестит от предэякулянта, а думать с каждой секундой становится все сложней. — Н-нет, — в уголках глаз жертвы (предательницы! предательницы!) блестят слезы, та вертит головой будто пытаясь очнуться от кошмара. На короткий миг Трою хочется нагнуться вперед, поцеловать ее, заверить что каким-то непостижимым образом все будет хорошо. Но тут на его обнаженную грудь ложится рука в блестящих завитках татуировок. Та поглаживает, дразнит, а хозяйка ее наблюдает. За каждым его вдохом, каждым движением. Нежность — смерть. Сочувствие — смерть. Повиновение — еда. А еда — жизнь. Трой кладет ладони на чужие ноги и разводит их в стороны. Живой рукой он проводит по гладкому внутреннему бедру, наслаждаясь легкой дрожью и предчувствием неизбежного. Как он мог забыть, что от — любого — процесса при желании можно получить удовольствие? Он прикрывает глаза, набирает воздуха в легкие, чтобы затем с выдохом направить влажную головку в мягкое лоно. Ликование толпы чудится стрекотом саранчи, шелестом песчинок на ветру. Он продвигается глубже, глубже и глубже, пока рядом всхлипывает и стенает… кто? Как ее зовут? Какая разница? Одним резким движением Трой входит на всю длину, пока тело под ним судорожно бьется и пытается отстраниться. Бесполезно — хватка культистов слишком сильна, а нахлынувшие ощущения — слишком хороши. В лоне Предательницы (жертвы) туго и тесно, так потрясающе приятно. Трой начинает теряться в водовороте противоречивых эмоций: он должен чувствовать сожаление, отвращение, сопереживание — но вместо этого ему хорошо-хорошо-хорошо. Настолько хорошо, что он почти не обращает внимание на всхлипы и крики; на повлажневшие от слез бледные щеки; на закусанную до крови губу; на розоватые подтеки, то появляющиеся, то исчезающие на его стремительно движущемся члене. — О-о-о, так она девственница. Была, — смеется знакомым в ухо. Опять она. Освященная светом Элписа проклятая земля. — Отлично сработано, братец. — Все ради… тебя, — он смеется. Его щеки тоже влажные. Интересно, почему? — Кончи для меня. Губы его накрывают другие, в непривычно нежном поцелуе, а затем, когда удовольствие пробирает его яркой волной — тело под ним заходится в неистовом крике и рассыпается в пыль. Трой видит, как потемневшая (от еще недавно плоти) рука гладит его по щеке, и с жестом этим к нему возвращаются силы. — Неплохо, — Тайрин задорно улыбается и игриво чешет его под подбородком. — У нас новый рекорд, как тебе такое? Почти пятьсот тысяч зрителей! — Ха. Мы лучшие? — Мы лучшие! Тайрин отстраняется и машет ликующим культистам. Легкий ветерок щекочет разгоряченную кожу, сдувает капли пота. Пустым взглядом Трой наблюдает, как тот разносит по лагерю темную, блестящую пыль.