Часть 1

Синклит. На самом деле Лололошке действительно здесь понравилось. Ведь Малецки не врал, когда говорил, что в этом месте делают все для сотрудников, а особенно его порадовала забота Кацпера — хорошо было встретить что-то знакомое, что-то похожее на дом. Было спокойно — после всех этих побегов от Организации, встреч с Тадмавриэлем, ссор с Вальдом. Однако уже тогда он почувствовал не то, что не может пользоваться Искрой — а то, что в ней трещина. С каждым днем разрастающаяся. Мир 457>\÷998SB_j7. И его первая миссия, как отвязанного. Перемещаться между мирами и во время.. было чем-то необычным. Похожее на действие его Искры, но не ощущалось, как что-то естественное, врождённое, как часть его самого — оно струилось по телу, но отдавало прохладой. Однако точно не тем морозом до костей, что раньше оставался от Смотрящего — это было что-то другое, чуждое, и оттого более тревожное. Мир был в развалинах — высокие здания тронуло кислотными дождями и пожарами, давно погасшими, остались лишь железные каркасы и груды камней, среди которых пробираться было тяжело — не из самых приятных занятий. Цели были простыми, но сердце у Лололошки разрывалось каждый раз, когда он слышал их мольбы о смерти. На курок пистолета, оказывается, нажимать не так трудно. А это пугало. Синклит. Игровые комнаты и знакомство с новыми коллегами — то, что помогало немного отвлечься. А в тренажёрном зале он бронировал себе место на беговой дорожке каждые два с половиной километра — бег был единственным способом почувствовать, что он сам контролирует свои действия. Столовая тоже ничего, особенно после возвращения их шефа. Но внутри все равно что-то сдвинулось. Мир 98_56¬¦dh67. Бесконечное море — но специальными костюмами их, конечно, снабдили. Такими же синими. Под водой все живое задыхается — правда от концентрированного времени, а не от недостатка кислорода. Русалки, оказывается, могущественные существа. И больно бьют хвостами с непрорезаемыми чешуями. Синклит. Яркое освящение, светлые стены, постоянно позитивные речи Малецки, синяя форма штурмовиков, полностью скрывающая его от остальных. Словно тонкая, невидимая стена. Мир 50'^}dg6397"68¦7. Что-то вроде непролазных джунглей на земле. Цель была действительно непростая — полубог брыкался и прятался. Малецки, оказывается, мастер засад. Синклит. Снова ярко, противно шумно и доброжелательно. Он будто тень самого себя. Мир… какой-то там. Цифры только мелькают перед невидящими глазами. Цели остаются прежним. Или меняются слишком быстро для понимания. Синклит. Снова. Миры, цели, убийства, синклит… Все по кругу. Устал. Что-то до боли в ребрах давит на грудь. Искра рассыпалась пару сотен километров назад. И рассыпалась она окончательно — её осколки он растерял в бесконечном беге по чужим мирам. Но он продолжает, ведь уйти не может… Не может. Или может? В голове опять что-то щелкает. Джон. Ему нужно к Джону. А слов Малецки о несанкционираванном перемещении он не слышит. Вот оно — то самое кафе, полуразрушенное, с маленьким круглым деревянным столиком, покрытым слоем пыли, разбитым бокалом и втоптанной в пол трубочкой. Он должен быть где-то здесь — Лололошка обернётся и увидит так похожие на его, все ещё лежащие в самом дальнем ящике бункера, очки и шарф, хитрую ухмылку и белый халат. — Джон? Глаза настороженно бегают кругом, в поисках какого-то подвоха. Почему его нет? — Лололошка…? Что-то с грохотом падает на пол из рук. Что-то тяжёлое и металлическое. Он сам смог найти его? Сам смог переместиться по Пустоши? Нет. Это не тот Лололошка, точно не тот. Седая, даже белая, вточь первый ноябрьский снег, прядь небрежно ложится на глаза — голубые, но голые. Без тени радости, сожаления, надежды или разочарования. Таких Джон не видел у него никогда. Лололошка всегда ходит в очках, а на шею вяжет клетчатый шарф, повторяя свою гениальную копию. Так что же на нем за безвкусный белый костюм, крашенный синими полосами? Никогда не было тремора — он всегда уверенно держал меч в руках, но сейчас дрожь заметна невооружённым глазом. Но, что главное, так это… — Лололошка, сколько времени прошло? — пара дней. Джон хмурит брови, поднимает одну руку и со всей осторожностью, как к взрывчатке, намокшей под дождём — неясно, взорвётся она или просто потухнет, подходит ближе. — Времени? — как давно он не слышал этого слова! Даже приятно. Оно слетает с губ тремя мягкими слогами «вре-ме-ни». — Пара тройка месяцев и сотни тысяч километров! — Лололошка расползается в безумной улыбке. Подозрительно звонкий и неприятно-позитивный у него голос. Это совсем не успокаивает. — Лололошка, что случилось? — складок на лбу становится ещё больше, но волноваться о морщинах сейчас не к месту. Джон делает ещё один шаг навстречу. — Да как тебе сказать-то… Хм… — Лололошка наигранно делает задумчивое выражение лица, прислоняя два пальца к подбородку, затем резко разворачивается на пятках, отчего Джон чуть вздрагивает и сжимает ладони, и проводит рукой дугой по воздуху. — Где-то там, далеко-далеко, сотни маленьких Джонов страдают от концентрированного времени, не в силах что-то изменить, — он тычет пальцем куда-то вперёд, будто там есть что-то помимо проломленной стены. — Знаешь, в скольких мирах я побывал? Знаешь, сколько веток саморучно закончил? Он намертво цепляется за ткань халата на плечах, сминая ее так сильно, что давит на руки, и смотрит своими мутно-голубыми глазами в карие. Он говорит какую-то чушь. Джон протягивает руку, осторожно — все же умеет осторожно — прикладывая её к груди, однако кроме бешеного стука сердца он не чувствует ничего. Он не чувствует Лололошку. И теперь тревога показывает себя шумом в ушах, но пытается он говорить все ещё спокойно. Джон Дейви Харрис — безэмоциональный, хладнокровные эгоист, который во всем ищет только выгоду, не может беспокоится за других. Или до ужаса боятся. — Что с тобой произошло, Лололошка? Что… с твоей Искрой? Капельки тревоги все равно просачиваются сквозь тихий, отражающийся от стен, голос. Лололошка отстраняется, начиная кружить и бессмысленно размахивать руками. — Да все отлично, знаешь. Подумаешь, Искру потерял. По кусочкам. Я нашёл новый способ перемещаться! Я… — голос надорывается, становится больше похожим на треск. — Я больше не могу ничего исправить, Джон. Я пытался так долго, так долго, — он останавливается. В паре шагов. Закрывает лицо руками, оставляя открытой лишь до ужаса жуткую улыбку. Джон не знает, что делать. Он в растерянности смотрит перед собой, но, наконец собравшись с мыслями, медленно двигается вперёд и кладет руку на плечо Лололошке. — Давай соберись и расскажи нормально, — так не пойдёт, Лололошка же сейчас совсем раскиснет, а Джон от непонимания врежет кому-нибудь. На секунду в голубых глазах мелькает что-то знакомое, живое, и Лололошка изо всех сил цепляется за спину Джона, будто остался он один — если потерять, то он потеряет себя окончательно. — Джон, я больше не могу, я так устал. Лололошка хрипит. Он практически повисает на Джоне, больше не в силах говорить, не в силах думать, и тем более действовать. Теперь Джон видит. Фальшивую улыбку, режущую рот, словно ножом, глаза, которые хотят сочувствия, поддержки, отдыха. Все его поведение, тело просто кричит о том, что Лололошка устал. И это не повседневная, но глубокая, копящаяся много, много лет усталость. — Лололошка, отдыхай. Вместе мы все исправим, слышишь? Джон смотрит на свои руки, не зная куда их деть. Прикосновения кожей к кому-то кажутся отвратительными, поэтому он остаётся стоять неподвижно, будто в ступоре. Не чувствуя Искры или чужого сбитого дыхания — только крупную дрожь по спине.