Апрель

***              Только апрель пахнет всеми сочетаниями цветов. Только он пахнет серым клубящимся песком на дорогах — едким, колючим. Только апрель пахнет оранжевой краской на моих джинсах — и зачем я проверил, действителен ли ещё лист А4 с надписью: «ПОКРАШЕНО», приклеенный к лавочке этой же краской?       Впереди появляется знакомый силуэт. Солнечный свет высекает на тонких запястьях тени зелёных вен. Ветер колышет его чёрную футболку с принтом аниме. Он на два года младше меня. Мы переписывались, обсуждали комиксы, известные только нам. После оказалось, что мы живём в одном городе. Я прошу его не садиться на лавку. Во время рукопожатия замечаю, что его ногти накрашены в чёрный. В такой же накрашены ногти у его подруги. Она мила, улыбается мне, и солнечный свет плывёт по её бледному веснушчатому лицу жёлтым овалом, рассеивается на складках чёрной кофты, небрежно обвитой вокруг её талии.              Становится темно и прохладно.              Я задаю вопросы, они отвечают, смеются. Оказывается, скоро концерт их любимой группы. Зачем-то интересуюсь, остались ли ещё билеты.              — Да, — говорит девушка и протягивает мне смятую бумажку. — Можете с нами пойти. У меня есть лишний билет…              На афише участники группы в красных футболках. Из инструментов замечаю электрогитару, кажется, такая называется телекастером. На чёрной полосе вижу красную дату — «12.04», но всё равно спрашиваю, какого числа будет концерт.              — Вот здесь написано, посмотрите… — Она проводит пальцем по афише на моих руках. — Двенадцатого. Через неделю…              Я не говорю о том, что эвтаназия через три дня. Я обещаю им, что сам куплю себе билет и прошу отдать третий билет кому-то другому.       Они уходят. Я смотрю им вслед. Опалённые солнцем, они сворачивают за угол пятиэтажки, заклеенный объявлениями: красными, синими, зелёными, жёлтыми. Края объявлений, отошедшие от стены, светятся солнцем. Если подойду, услышу дрожащий шелест ветра, бумажные хлопки о бетон.       Я остаюсь на лавке и закрываю глаза. Не знаю, почему, но сейчас, кажется, я самый счастливый человек на Земле. Я люблю их, люблю каждый ускользающий миг на этой лавочке, в этом ветре, под этим солнцем. Я рад, что их встретил. Я знаю, они идут в то место за домом, где изумрудная скамейка стоит между двух железобетонных колец — это тот сокровенный уголок, где летом телефонные кабели вьются в листве, это то тихое место, где я часами мечтал о счастье вымышленных героев, позабыв о своём.       Улыбаюсь и открываю глаза. Края объявлений больше не бьются на ветру, а виснут, виснут грустно, уныло.              Улыбаюсь.       Я рад поделиться с ними скамейкой, голубой прохладой и тем детским счастьем. Я рисовал его цветными мелками на тех огромных железобетонных кольцах, поросших серыми одуванчиками. ***       Я пришёл в конец парка. В то лето, когда здесь снесли кафе с граффити «AC/DC» на дубовых стенах, за которыми под вечер можно было попить из-под крана, здесь построили баскетбольную площадку в одно кольцо, и я купил свой мяч. Он был дешёвый, всегда грязный, как его не отмывай, разделённый на секторы — фиолетовые, жёлтые. Купил я его на день рождения. Тогда мне исполнилось тринадцать лет.       В моей памяти парк остался не таким, каким я вижу его сейчас. Он был огромным, с осязаемой молочной жарой, разлитой по листьям, углам лавочек, урн. Всюду, куда не кинь взгляд, стояли причудливые исполины-деревья. Некоторые из них напоминали рогатки. Я фотографировал их в Google Объектив, пытался описать словами в поисковой строке, но интернет показывал другие растения. Единственное, что я знаю и помню — обрывок фразы, вырванный из майского дня, пахнущего резиной и битумом: «Они в Красной книге!»       Я помню двух девушек. Одна из них была в белой футболке и чёрных шортах, другая, её подруга, в серой олимпийке. Они были старше меня на два года. Они играли в стритбол — баскетбол в одно кольцо.       Площадка для игры находилось на возвышении от остального парка и скатывалось к земле, засыпанной пакетами-майками и прошлогодней листвой. Земля уползала к чугунному забору. Кустарники обвивали его прутья, росли в его овальных прогалах. Дальше шёл тротуар, проезжая часть, тюрьма, за тюрьмой — школа. От солнца площадку укрывали высокие и шумные, всегда неспокойные кроны. По бокам площадку обвивали узкие аллеи. Они походили на волшебные коридоры, в которых мелькали силуэты проезжающих машин; за густыми плетениями этих причудливых ветвей зияли лазурные треугольники неба, чёрные и жёлтые — светофора. Утром их цвет — цвет ветвей — походил на кофейный. Я нашёл эти оттенки в палитре RGB. В тени и древесных трещинах — #45433b, на свету — #e3d6c8. Вечерами деревья утопали в фиолетовых, зелёных и красных оттенках, коды которых я подобрать так и не смог.              Территория была обставлена серыми тренажёрами с синими подвижными элементами и лавками в стиле модерн. Я помню, в тот день пахло ирисками. Было так жарко, что кроны, поющие прохладой над головой, не спасали от зноя.       Я долго сидел на лавочке и болтал ногами, не решаясь к ним подойти. Гремела какая-то глупая попсовая песня с непонятным мотивом и выкрученными до упора басами. Скоро подошёл мальчик в полосатой футболке — совсем малыш, быть может, лет пяти-шести. Девушки встретили его дружелюбно и попытались научить броску из-под кольца. Но мальчик был слишком маленьким, чтобы докинуть мяч. Тогда одна из них осторожно подняла его за подмышки. Он, закинув мяч за голову, изо всех сил швырнул его в направлении кольца. Мяч задержался на душке. Сетка задрожала на ветру. Мальчик спрыгнул с рук и, счастливый, дал обеим девушкам пять.              Я понял, что бояться мне нечего и подошёл к ним. На бетонной кляксе под щитом лежала JBL-колонка, сбоку от неё — заляпанный пылью, солнцем и отпечатками телефон. На экране были два ряда иллюстраций. Я помню их: контурный пейзаж с синим лесом и серым небом, котик в очках и берете, абстракция с жёлтой дугой на чёрном фоне и грустный августовский пейзаж с качелями — сами качели заползли за нижнюю рамку телефона; о том, что это именно качели, я судил по двум верёвкам, обрезанным нижней рамкой дисплея.       Я отошёл от колонки и телефона, подождал, когда они сделают свой бросок, бросил сам, не забил. Прошла неделя с того дня, как я снял лангетку со сломанного кулака. Я забыл технику и бросал неправильно — пальцами, не придерживая левой рукой, из-за чего мяч косил влево.       Скоро к нам подошёл отец мальчика в очках и гавайской рубашке, с хвостиком за банданой и с классической бородой. Он поздоровался с девушками, пожал мне руку и предложил сыграть так: я с ним в одной команде, девушки с его сыном в другой.       Я ставил мальчику плохую защиту, догонял его медленным шагом и давал возможность сделать передачу. Она никогда не долетала до девушек, поэтому они играли рядом с ним. Им я ставил более агрессивную защиту, ведь играли они проворнее меня. Скоро одной из них это надоело. Она в шутку ткнула меня в бок своим острым локтем. Я рассмеялся и сказал, что получилось больно. Она улыбнулась. Мне действительно было больно.       Мы проиграли со счётом «10:4».       После игры мужчина рассказал, что был капитаном баскетбольной команды в старшей школе и научил меня простому финту. Скоро я понял, что он, как и я, поддавался. Он владел мячом намного лучше девушек и мог бы обыграть всех нас с закрытыми глазами; объясняя нам, что бросок с каждой позиции нужно отточить до инстинкта, он с банданой, спущенной на глаза, сделал бросок со штрафной линии. Мяч попал в кольцо, не задев ни душки, ни сетки.              Когда парк начал тонуть в сумерках, девушки забрали колонку и сказали мне на прощание какое-то приятное слово. Я не могу его вспомнить, зато помню, что мужчина взял мой номер, пообещал позвонить и прийти на следующий день в шесть часов вечера. Когда я развернулся, чтобы уйти, мальчик окликнул меня и дал мне пять. Я расстался с ними на очень приятной ноте. Я помню, что не мог заснуть той волшебной ночью и проворочался в постели, пока в горизонте не замигали квадратные оконные огоньки, а на небе не потух звёздный треугольник. Мне казалось, что всё это произошло не со мной.       Но я помню и другое слово. Так и не сомкнув глаз, я схватил мяч и с мешками под глазами отправился в парк. Я не ошибся. К середине дороги я увидел их приближающиеся силуэты. Я держал путь на площадку, они — с неё. Теперь они обе были в серых олимпийках; в небе плыли серые и фиолетовые тучи, угрожающе бились о ветви большие изумрудные листья, предвещая недели дождей и тоски, в компании которых каникулы шли бы ещё быстрее.              Я начал крутить и подбрасывать мяч, чтобы скрыть волнение и успокоить сердцебиение. Они показали жест мира и сказали:              «Приветик!»       Я прошёл мимо, продолжая играться с мячом. Они остались позади.              Мужчина не позвонил, не пришёл на площадку ни в тот вечер, ни в следующий.       Весь остаток лета — больной, жухлый, какой-то нескладный, расстроенный, как сломанное пианино, я искал встречи с ними. Наивно ходил к площадке и часами, один, бросал мяч в кольцо. Убедившись, что никто не придёт, шёл к школе, бродил возле неё, вчитывался в граффити, оставленные неким «11А». Тогда этим чёрным угловатым буквам было лишь десять лет. Тогда стены школы казались очень серыми и очень высокими. Мне казалось, что на них и держалось серое августовское небо.       Сейчас надо мной бездонная безоблачная ночь. Редко проносится звук случайного автомобиля, похожий на свист. Я смог отыскать свой мяч под кроватью и теперь пытаюсь вспомнить финт, которому меня научил тот мужчина, пытаюсь попасть спущенным мячом в угол прямоугольника на щите, чтобы забить из-под кольца, теперь погнутого и без сетки, хочу допрыгнуть до него, дотянуться, но с каждой попыткой боль в груди и одышка становятся всё сильнее.              Я стою здесь всю ночь. На небе проявляются огненные брызги наступающей зари. Сначала по щиту, а после по асфальту проплывает исполинский угольник света от новой машины. Я подхожу ближе. Мне кажется, что ослепительная желтизна спасёт меня от усыпляющего холода, но свет фар, раскрасив станцию переливания крови в красную и белую букву «П», вместе с рёвом уносится в улицу. Ничего. Скоро зажгут чугунные фонари и станет светло.              Я смотрю на сломанные тренажёры, на ржавые лавки, на ободранные горки, похожие на разноцветные игрушечные домики, на столбы бетонных фонарей, на небо. Треугольник из звёзд догорает за ветвями. Всё вокруг выползает из-под ночного одеяла, просыпается, но я вижу, что утром шестого апреля всё такое же серое и холодное, как и утром пятого.              Мне всё кажется, что теперь они должны прийти. Не может быть такого, что они не придут. Я должен извиниться. Я должен им что-то сказать, что-то важное, лежащее за словами, всем четырём этим людям, давшим мне такой жизненный урок. Теперь я другой человек.       Теперь, я уверен, я бы смог сказать им:       «Привет».                      ***                    Фиолетовое здание школы неясное, размытое, края его стен вплавляются в раскалённое оранжевое небо. Я не знаю, зачем сюда пришёл и в нерешительности спускаюсь к стадиону. Мне хочется лечь на траву, раскинуть руки, обняв далёкое небо, но я отговариваю себя, думая, что холодная земля ухудшит моё состояние, и иду туда, где стадион спускается в ещё один стадион поменьше.              Замечаю мальчика, сидящего на теплотрассе с квадратным альбомом на коленях. Хочу подойти к нему и спросить, что он так старательно выводит инженерным карандашом на бумаге, хочу похвалить, даже если выходит плохо, но от мысли, что я ему помешаю, становится тяжело дышать. Я вдыхаю бесцветную апрельскую стужу, сгибаюсь от кашля и сажусь на холодные жёлтые трубы, врытые в землю вместо трибун. ***       Я сижу, сцепив руки в замок, спрятав мяч под ногами, и покачиваюсь, в надежде, что острый холод в груди растворится, исчезнет. Мне противна липкая куртка, скользящая по рукам, по спине, я сжимаю бегунок, медленно — так, что треск застёжек не превращается в бензопильный рёв, расстёгиваю куртку.       Снимаю. Вешаю на трубу. Замечаю справа слабую тень, изрезанную травяными пиками.       — Вы художник? — хрипя и невпопад спрашиваю я. — Ваша тень похожа на облака. Помните картину Клода Моне? Там, помните, была дама с зонтиком и такие облака и тени мазками…              — Да, помню… — он говорит тихо, медленно. — Я сяду?              — Конечно, — Я кладу куртку на колени. — Конечно.              Он садится и сжимает кулаки. Кажется, он не уверен в себе и хочет что-то спросить. Синяя в чёрную клетку рубашка свисает за его жёлтой меховой курткой.              — Можно посмотреть ваши рисунки? — спрашиваю я и натягиваю улыбку.       Он передаёт мне альбом, на обложке которого написано «SKETCHBOOK».              — Я Ник. — Протягивает руку. Здороваемся. — А почему вы ко мне не на «ты» обращаетесь?              — А сколько вам?              — Четырнадцать.       Я открываю альбом, провожу пальцем по черноте, собираю на пальцах графит.              — Не волнуйтесь, это наброски, — Он трясёт руками, заметив мой испуг. — Вы можете обращаться ко мне на «ты». Посмотрите, там дальше акрилом есть.              Но я останавливаюсь на наброске. Правую половину листа занимают рисунки наушников, мегафона, колонок. Вокруг них — смайлики, линии, точки. Внизу схематичное изображение лейкопластыря и надпись «Black Sabbath», стекающая слизью к низу листа. Все рисунки концептуально объединены заголовком «childhood» в центре композиции.              — Красиво.              — Спасибо! Если хотите, можете взять. Оторвите, только аккуратно…              Я отрываю лист, складываю по диагоналям в маленький треугольник и оставляю в кармане куртки.              — Спасибо. Это правда очень красиво. И да, ко мне тоже можно на «ты».              Ник вдруг спрашивает, нравятся ли мне картины других импрессионистов. Я развожу руками, рассказываю, что познакомился с единственной картиной Клода Моне в интернете и не знаю ни других картин, ни других художников. Он достаёт из кармана джинсов телефон, куда-то нажимает и показывает мне экран.              — Здесь?       Я вижу знакомую ленту из иллюстраций, знакомый интерфейс и дрожащим голосом спрашиваю, как называется это приложение.              Он проговаривает название и добавляет: — А! Забыл сказать. Я рисую не только на бумаге, но и в диджитал. У меня есть свой профиль, но нет подписчиков. Никто не смотрит мои арты. Подпишешься?              Я говорю, что у меня нет этого приложения, но обещаю скачать его, когда вернусь домой. Он показывает свой никнейм, но мой телефон разряжен, и мне некуда его записать. Ник, помолчав, спрашивает, где я живу и просит мой номер. Я называю улицу, диктую девять цифр и на последней — десятой, останавливаюсь.              — М. Дальше?              — Прости… Ноль-ноль, пятнадцать.              Он вбивает номер, заносит в контакты и обещает позвонить мне вечером.              Смотрим другие его рисунки, после обсуждаем «Black Sabbath» и другой хеви-метал. Я говорю громко, оживлённо, но с каждой брошенной фразой чувствую, что угасаю. Мне невыносимо здесь находится…              — О. Знакомый мяч, — говорит он после моего молчания.              Я встаю, надеваю куртку и шёпотом спрашиваю, где он мог его увидеть.              Ник, видимо, замечает моё напряжение, мнёт рубашку, ёрзает на трубе и пожимает плечами.              Я смотрю в траву, подхожу к нему вслепую. Я бью его ладонь своей, но хлопка не выходит. Я ищу слова, которые мог бы сказать ему напоследок, снова искренне хвалю его рисунки и благодарю за набросок, лежащий в куртке, но Ник, подняв плечи, лишь слабо кивает мне вместо ответа.        С дальних дорог ветер приносит забытый запах горьких дождей.              Я ухожу со стадиона опустошённый, разбитый. ***       Асфальт испаряет белый дым. Он обдувает бока полицейского грузовика — прогоняет тень под машиной, просвечивает диски колёс, комья грязи на них, на синей полосе. Чистые только квадратные окна. За квадратным бликом вижу баранку. За ней — сизый силуэт выдыхает сизый дым, сизое цевьё автомата с галочкой мушки и ДТК выглядывает за резиновую оконную обшивку. Асфальт перестаёт дышать белым дымом, и машина с торчащей мигалкой и выпирающим бампером превращается в громадное сизое чудовище, уснувшее под бетонным фонарём. Под фонарём с чугунным щупальцем без лампочки.       За железными листьями грязно-жёлтых тюремных стен стоит лай. Сон грузовика охраняет пепельный бушлат в чёрных волнах, держащий поводок. На поводке овчарка. Я вижу белые ободки её карих глаз, влажный блекс на носу, вижу щетинистую шерсть, потерявшую в потёмках чистый рыжий цвет.       Эта овчарка не лает.       Меня с ней разделяют красные, жёлтые и фиолетовые чугунные трубы. Они соединены серыми досками. Я вспоминаю, каким странным казался мне цвет этих труб, разделяющих два мира. Почему-то мне часто казалось, что случайному заключённому тяжело замечать за оконной решёткой эти разноцветные трубы. Эти цвета — цвета любви, счастья, есть ли они за решёткой? Или же заключенный рад их видеть, рад мотать недели, месяцы, годы в тихом и волшебном ожидании… Ожидании чего? Все эти давние мысли просыпаются, шевелятся во мне. Я смотрю на металлический уличный шкаф с обрывками объявлений вокруг красной надписи «КСт-1/4», на оранжевый асфальт, засыпанный сизыми окурками, на билборд, закрывающий половину неба, на сизые тарелки спутниковых антенн, растущих из огненных стен. Что-то забытое оживает во мне, и я, наконец, решаюсь вернуться.       Тихая надежда переполняет меня, пока я огибаю здание школы. Смотрю вдаль, где белую и оранжевую многоэтажку закрывают рогатки электрической подстанции с ребристыми полосами голубых изоляторов. Сердце стучит тяжело, и я жадно глотаю пресный апрельский воздух. Медленно огибаю взглядом стадион. Девушка в белом и зелёном комбинезоне держит поводок, белые провода наушников с ушей заползают в боковые карманы. На поводке у неё рыжая овчарка. Тихим шагом они наматывают круги по школьной беговой дорожке, девушка изредка вынимает из уха наушник и что-то говорит своей собаке.       Я закрываю глаза.       Нет.       Стадион снова пуст. ***       Приложение скачивается, когда в левом углу экрана без четверти одиннадцать. Я ввожу электронную почту, пароль из тех же цифр и букв, но без приставки: «gmail. com», выбираю предпочтения и оказываюсь в другом мире.       Мне кажется, у него, у этого мира, фиолетовый, почти чёрный цвет, и если закрою программу, то нарисованные герои и счастливые пейзажи далёких миров сотрутся в голубую пиксельную пыль, растворятся в уютной темноте, потеряются за ураганом комментариев, стикеров, символов. Это светлый мир. «Прекрасный, лучший из всех, злой, скорбящий, но непременно искренний и безопасный».       Я вижу их тени, следы их улыбок, слышу эхо тех лет, слышу переливающийся звон их далёкого смеха.       Я не хочу отсюда уходить.       Я остаюсь. ***       Дрожу от впечатления, которое не могу объять словами, листаю арт, захожу в комментарии. Нажимаю «Показать перевод» и понимаю, что пользователь из Италии, Португалии или Бразилии, живущий совсем другой жизнью, быть может, в солнечной вилле у моря или в нищей хижине из ржавых железных листов, думающий на другом языке, смотрящий с детства на других людей и пейзажи, в точности описывает моё впечатление.       Я чувствую единство с этим человеком, молюсь за него и читаю остальные комментарии. Они тоже написаны на незнакомых мне языках. Впечатления, оставленные в этих символах, тоже другие. Иногда это просто набор стикеров или сленговое слово, которое приложение не может корректно перевести. Я влюбляюсь в каждый символ. Это — самовыражение этой страны, я могу видеть, какими словами люди общаются там, за непреодолимой толщей тысяч километров, где носят совсем другую одежду, где своим особым чередом идёт совсем другая жизнь; другое воскресенье под другими проводами, среди гирлянд из красных и синих треугольников просыпается под совсем другим солнцем и небом. Я представляю, как все эти далёкие люди идут в школу, в университет или на работу, представляю, как все они счастливы, и это незнакомое чувство навсегда становится моей частью.       В углу дисплея красивое и страшное время — десять минут второго — тринадцать десять — «13:10». Смотрю в окно. После долгого экранного света улица кажется грустно бесцветной. Тополь, проткнутый городским кабелем, стоит неподвижно, не качает ветвями. Печальные серые облака с огненными вихрами начинаются за моим окном. Я замираю и кладу ладонь на холодное стекло. Я очарован их лучистой грустью, я до жжения хочу стать её частью.       Кажется, на столе или в гранённом стакане за зубной щёткой есть лезвие. Если вскрою вены, кровь растечется по окну. Можно будет растереть её по облакам и по небу. Иду в ванную, не закрываю за собой дверь, свет не включаю — в зеркале прямоугольный свет гостинной, мне хватит.       Стакан задушен канцелярскими резинками. Заглядываю в него. Пусто. Вынимаю зубную щётку, ломаю посередине. Острый треск пластика. Бросаю в ванну. Больше она мне не пригодится. Заглядываю в стакан. Снова пусто.       Из приоткрытой двери обдаёт сквозняком. Я открываю глаза и вздрагиваю от ужаса. Швыряю стакан в зеркало, убегаю от дождя из звенящих осколков, убегаю обратно к окну, сажусь, жмусь спиной к холодной батарее.       Прячу лицо в коленях, долго не могу успокоиться. Осторожно поднимаюсь, выглядываю из подоконника, держась за батарею. Страшно взглянуть на облака, но я, снова очарованный их грустью, сдаюсь, смотрю.       Они идут вперёд по бездонному омуту голубого неба, идут быстро, идут в горизонт, а за ними вслед, по тротуарам, плывут счастливые прохожие — без курток — неужели им тепло?       Беру с подоконника телефон. Хочу сфотографировать горящие облака, горящих людей, горящую грусть. Замечаю в левом углу беспощадно растущие цифры. Сейчас без одиннадцати минут. Пиксели, изъеденные пыльным солнечным светом, продолжают поднимать время. Уже без десяти.       Я распахиваю окно и кричу весне, сгорающей в будничных пожарах:       «Апрель! И время! И люди, и облака!»       Набираю ветер в горящие лёгкие и снова кричу:       «Как мне! Маленькому! Влюблённому в вас безраздельно! Как мне угнаться за вами?»       Ветер смолкает. Горящие облака нерушимо плывут по небу.       Не слышат?               ***              Когда время в углу дисплея перешагивает за половину седьмого, я слышу за утихающим гудением города, как девушка радостно выкрикивает чьё-то имя. Господи, как удивительно, что у каждого человека есть имя… Мы изображаем и лепим конкретного человека буквами и в своём, и в его воображении. У каждого из нас свой образ, связанный с определенным именем. Я помню столько имён, а значит, все эти люди живы в моей памяти. И они со мной.       Я вспоминаю все. Я помню, как солнце каждый раз по-своему играло на их лицах, я помню, как оно всегда по-разному высвечивало кудри волос, ореол вокруг них. Я помню цвета их глаз и улыбки помню, они были разные или их не было вовсе. Каждый раз улыбка или её отсутствие, весенний свет глаз или их тусклость, умение безостановочно говорить или подолгу молчать, слушать — каждый раз все черты так подходили имени, так высвечивали красоту его букв! Я останавливаюсь на каждом, вспоминаю цвета, запахи, образы, застывшие в этих волшебных буквах. Выписываю их комбинации, складываю в имена, прикасаюсь к тетрадным листам, к чернилам, к ним.               У каждого было своё детство! У каждого столько историй и солнечных картин, которые нельзя изобразить ни словом, ни акрилом! Я могу выдумать любое детство, но никогда, никогда в полной мере не смогу рассказать о всей его красоте!              Кто-то из них, один из всего человеческого племени в детстве мастерил рогатку из воздушного шарика и горлышка от бутылки. Его друзья подхватили, сделали свои. Цвет у каждого тоже был свой. Зелёный, как трава — экологический цвет — самому умному из друзей, красный — злой, зверский — заводиле, быть может, рыжему и веснушчатому, в красной футболке. Остались ещё цвета… Я знаю их! Фиолетовые и жёлтые рогатки у самых младших в компании. И вот эта грозная сила штурмует рынки ягодами и гравием — гнутся плетения фруктовых корзин, разлетаются в солнечную мозаику голубые и зелёные стеклянные банки…              А какой восторг при выборе цвета для своей рогатки! Каждый тает от зноя вместе с мороженым в сломанном холодильнике, видит, вынимая из кармана доллар, фунт или евро, как под рваными кедами дрожит тень листвы, долго выбирает нужный шарик, платит и счастливый идёт резать и клеить. Какое в этом умилительное самовыражение! Какая милая тайна в каждом цвете, в каждом блике на лужах, которыми засеяны их улицы после дождя!              У каждого было своё неповторимое детство, я восхищаюсь каждым из них. Я восхищаюсь их братьями, сёстрами, их родителями, мимолетными знакомыми и знакомыми этих знакомых, всеми людьми, к которым я никогда не имел и не буду иметь отношения — восхищаюсь, даже если я всегда гулял один.              Господи! Я люблю всех людей на земле! Вдумайтесь, прочитайте, проговорите слова: «человечество», «цивилизация», «люди». Какая сила в сочетании этих букв! Я смотрю на синие в сумерках стены, плачу от восторга, и чёрная тополиная тень растекается по газетным обоям. На столе блестит лезвие. Я вдавливаю его, двигаю к краю, процарапывая на дереве ломаные белые линии, хватаю и подношу к запястью.              Я пытаюсь объять любовь к людям в сухие листья слов, а листопада не случается. Тогда я оставлю здесь эти слова.              Люди! Вы волшебны!       Просто люди              Люди!       Разве может в моих ужасных венах плескаться ваша волшебная кровь?!               ***              Я вижу и слышу май. Я знаю, что сегодня двадцать второе число — то лёгкое чувство, с которым я иду по миру, присуще именно этой дате. Это не слишком рано, и май точно в безопасности от липкого пластикового снега. Но это и не слишком поздно, и сейчас май ещё не теряет своей последней юности; до грубого июльского зноя, до чёрствых августовских дождей ещё так далеко! Ничто не выжжет и не смоет лёгкой прохлады, тихого пения птиц и вдохновения в моей груди.              Надо мной расстилается широкое голубое небо. Исполинские дуги облаков начинаются позади меня и уносятся далеко в горизонт. Я иду вперёд, и мне кажется, что облака и ветер подхватывают меня и уносят, уносят к горизонту…              Счастливый, я вплотную подхожу к изломам шпаклёвки, пахнущей шершавой бетонной горечью, задираю голову и смотрю на линию, по которой небо разрезается жёлтой стеной клиники.              Процедура была назначена на утро восьмого апреля. Я не знаю, почему ещё жив. Достаю заявление, пытаюсь его прочитать, но вместо букв и ломаных подписей вижу ослепительный прямоугольник, извивающийся на ветру. Прячу заявление в тень от стены, оставляя треугольный солнечный срез на его верхнем левом углу. В тени буквы принимают неясные очертания, путаются, стоит мне сосредоточиться на одной из них.              — Хэй! — Из угла появляется силуэт, одетый в красный шарф и красную рубашку, при виде которой у меня возникают ассоциации с домашним уютом и кожевенной мастерской. Человек держит обшарпанный деревянный телекастер, как ружьё. Из света он входит в прохладный чернильный мир тени и, как и я, тоже становится одноцветной фигурой с горящим пятном на носу. — Что ты тут делаешь?              С восторгом рассказываю, что мне назначили эвтаназию, на которую я не пришёл.       Из угла один за другим вдруг выходят люди и подходят к нам. Всех их я узнаю, всех их я когда-то видел. Они окружают нас спереди, справа, слева, а сзади — стена.              — Что такое? — спрашиваю я. Лопатками упираюсь в раскалённую солнцем шпаклёвку.       Из жёлтых, фиолетовых и розовых пятен взглядом выхватываю знакомые лица. Это мои бывшие одноклассники, одногруппники и друзья, переехавшие в другие города. Тут и там мелькают светящиеся свитеры, джинсы, чьи-то ладони, спрятанные за длинными рукавами, ложатся на мои плечи. Я вздрагиваю, не понимаю, кто именно жмётся горячей щекой к моей — холодной. Все пытаются меня обнять. Откуда-то справа спрашивают, не холодно ли мне. Я закрываю глаза и сдаюсь.       — Мне не холодно, но мне тепло, — отвечаю я и обнимаю их в ответ.       Рук хватает лишь на двоих. С тяжёлым сердцем прошу отпустить, подхожу к остальным. Все они перед объятиями говорят, что рады моему выздоровлению, я же перед объятиями каждому говорю «Спасибо» и «Прости».       Кажется, они куда-то спешат. Они машут руками и уходят под счастливые серые облака. Улыбаюсь им вслед. Я знаю, они чувствуют мою улыбку, они знают обо всём, что я бы хотел им сказать без моих ненужных слов.       — Ты совершенно здоров. Зачем ты здесь? — вдруг спрашивает человек в красном и бьёт медиатором по струне. — Тебя же вылечили.       Без подключения нота не загорается, не кричит.       Я хочу спросить: «Кто и как?», но человек разворачивается и скрывается за стеной из листвы, которую я раньше не видел. Я окунаю руки в холодную зелёную мякоть и делаю окошко в листве. Вижу его фигуру в профиль и тигра, крадущуюся за ним. Я не чувствую угрозы от зверя и знаю, что он не нападёт. И оказываюсь прав. Рыжий, изрезанный чёрными царапинами, он обгоняет человека с гитарой, тот останавливается, гладит его огромное ухо с чёрным пятном, и они вместе уходят в горизонт.              Я смотрю вверх. Стена из листвы такая же высокая, как жёлтая стена клиники. Я заперт между ними, и мне кажется, единственное, что я могу сделать — смотреть на голубую ленту неба, идущую вправо и влево .              — Нет! — кричу я и окунаюсь в зелень, изрезанную солнечными треугольниками, силуэтами кузнечиков и божьих коровок.              Здесь так уютно, что мне не хочется покидать эту прохладную зелёную толщу. Но предчувствие того, что стена клиники вот-вот рухнет, заставляет меня идти дальше.       Я мог не заметить, что ветви плетутся по моим венам и пытаются задержать меня здесь навсегда…               ***       Когда я вылезаю из листвы, то вижу совсем другой пейзаж. Я стою перед школьным стадионом.              Перешагиваю через холодный песок, обхожу два волейбольных столба с облупившейся синей краской, ступаю на влажную траву. Она щекочет голые ступни. Иногда я наступаю на веточку или камешек, и приятная боль заставляет меня улыбнуться.       Впереди столько времени, что у меня захватывает дух, и я не знаю, на что его потратить. В голове и на совести чисто: нет ни обещаний, ни срочных дел. Всё внутри и вокруг меня удивительно прозрачно, понятно и просто.              Мне радостно и легко. Я падаю на колени и провожу ладонями по траве. На белую шапку одуванчика заползает божья коровка. Я беру её и сажаю на палец.              — Знаешь, мне так легко, — говорю я ей, и мне кажется, что счастье испаряется с моей кожи и она тоже становится счастливой. — У тебя такой красивый узор. Ты не знаешь, какая ты красивая!              Божья коровка, раскрыв крылья, похожие на половинки арбуза, вывернутые наизнанку, улетает.              Я ложусь, раскидываю руки и жмурюсь в прямых лучах солнца. Переворачиваюсь на бок, на живот, на другой бок, на спину. Ослепительное здание школы, шины, врытые в землю, деревья — всё вращается в противоположную сторону. Перекатываюсь на бок ещё раз. Ещё раз! Ещё!              Я качусь по полю, собираю на локтях всю траву. Перестаю понимать, куда качусь. Мне страшно оказаться на дорожке и разодрать в кровь коленки и локти. Кружится голова, но инстинкт держит меня от асфальта.              — Как хорошо… — говорю я, остановившись, траве на своей одежде и коже.              В груди щекотно от ветра.              Встаю, отряхиваюсь, подхожу к фиолетовому асфальту.              — Я тебя не боюсь! — кричу я ему. — Потому что тебя я тоже люблю. По тебе шагало столько людей! А они любили друг друга! Они сдавали нормативы. Давно. Ты помнишь? А улыбки их помнишь? На тебе их шаги! Теперь на тебе и мои шаги. Я люблю тебя! Я стираю о тебя кожу, мне больно, но теперь ты — моя часть, а я — твоя. Мы с тобой часть тех людей. Мы теперь часть этого минувшего счастья…              Я ложусь на остывший и колючий асфальт, пытаюсь объять его руками, обнять. Какой я, оказывается, маленький, ничтожный, а мир такой большой и непонятный! Иногда он твёрдый, как асфальт, как бетон, и я не могу туда заглянуть. Какая суть у асфальта? Собирать шаги и следы от шин? Радовать запахами битума и резины? Сиять бензиновыми лужами, обещать, что новой весной я стану другим человеком?              Мир бывает и другим. Например, прозрачным, как вода. А у неё какая суть? Она остудила раскалённую планету, дала ей моря и реки, дала ей жизнь. Я состою из неё на три четверти, если не больше. Вода, говорят учебники, не имеет вкуса и запаха. Но она дала мне мысли, дала всем нам появиться на свет и быть благодарным ей за это. Значит, в ней есть что-то, что важнее запаха, цвета и вкуса. И это что-то — её суть.              А у неба? Ему мы рассказываем наши мечты. Небо, точнее, атмосфера защищает нас от другого источника жизни — солнца. Избыток ультрафиолета вызывает аллергию, сыпь. Ведь каждый из нас по-своему реагирует на солнце. Я помню, у самых жизнерадостных людей лица всегда в сыпи и веснушках. А у тех, кто любит дождь, кожа бледная и под глазами фиолетовые синяки. А ведь как мило! Ведь у каждого свой характер, свой темперамент, и солнце — шар плазмы, вмиг убивший бы нас, будь наша планета без озонового слоя, влияет на нас, дарит радость или забирает её. Как оно это делает? Ведь солнце — лишь водород, неон и железо…              Густая синяя, зелёная и фиолетовая тень, по кромке которой проплывает белая пыль, прямой линией разделяет засыпающий вечерний мир от заснувшего и уютного ночного. Я хочу в тень. В тень, под дерево!              В груди так щекотно, что я смеюсь. Смеюсь от ветра, от счастья, от жизни, разливающейся по крови.               ***                    Я лежу под тенью и вижу всё пятнами, обрывками. Когда я закрываю глаза, то продолжаю видеть фиолетовые пятна света, бьющие в дрожащие прогалы листвы. Всё остальное — чёрное. Открываю глаза. От слёз листья кажутся влажными, как от дождя.       — Прости… — говорю я тихо.              Она садится рядом и тоже смотрит в листья. Мы молчим. Она в той же белой футболке, что и тогда. На её голове венок из одуванчиков.              — За что? — спрашивает она и наклоняет на меня голову.              Листья шумят так нежно, что в их шёпоте я слышу что-то грустное. Слёзы стекают по моим щекам на траву.              — Прости… Простите меня… Ты помнишь, тот мужчина, его сын? Ты помнишь, как мы вместе играли?              Она кивает. Слабо кивает. Мне, может, всё кажется?              — Я встретил его. Мальчика. Ника. Я узнал его.              Она молчит.              — Я пытался вас найти. Я облазил все улицы, все подворотни, все гаражи, сфотографировал каждый сплит, каждое граффити в память о вас, о том лете. Я думал, что потерял вас. Потерял навсегда. Я виноват. Вы меня научили, но я, — Выдыхаю, — Я снова не смог. Прости. Даже сейчас, прости…       Шумит чёрная и голубая листва, в её зазоры заглядывают три звезды.       Молчим.              Она снимает венок.              — Ты странный, — говорит она и кладёт венок мне на лицо.       Зачем? — Я улыбаюсь в одуванчики. — Чтобы я замолчал?              Они щекочут мне нос, и я долго смеюсь вместе с ней. Я задыхаюсь от радости и вдыхаю прохладу майского вечера сквозь цветы. В груди снова нарастает это странное ощущение. Я пытаюсь подняться на локтях. В лёгких щекотно, холодно. Я сваливаюсь на траву и пытаюсь разорвать кожу на рёбрах.              Она убирает венок с моего лица, поднимает мою голову, и я с трудом принимаю сидячее положение.              — Что с тобой? — спрашивает она.              Я пытаюсь ответить, но не могу. Я задыхаюсь, кашляю. На траву падают белые и голубые лепестки. Они кружат в воздухе, как воздушные шары, как парашюты. Я разрываю футболку, до крови расцарапываю грудь. Силы покидают меня, и всё вокруг облепляют эти ужасные лепестки. Она не должна этого видеть. Я пытаюсь встать, уйти, убежать. За толщей острых пятен слышу, она говорит: «Дождись…», чувствую мягкое тепло на щеке. Вижу, как её белая футболка пропитывается моей кровью, пытаюсь вырваться. Огонь в груди не стихает, разгорается всё сильнее.              Я кричу и просыпаюсь.       Серый бинт свисает с серой во тьме тумбочки. Нащупываю на ней телефон. Разряжен. Включаю ночник. Янтарный свет прогоняет вязкую голубую темноту. Красные пятна пачкают не её белую футболку, а подушку, тёплую от моей же крови.        ***              Я смотрю в окно. За стеклом шершавая темнота ползёт до самого горизонта. Полоса горизонта же синяя, с поленьями красных и фиолетовых облаков. Утро ещё не наступило, люди ещё не вышли на учёбу, работу, а я уже вижу, что апрель наконец сбросил с себя серую дымку. Блестят углы зданий, балконов и машин, всё кажется не таким, каким оно было вчера — всё кажется большим, широким, обновлённым. Удивительно полнозвучно кричат грачи на телефонных кабелях, на ветвях, на акварельных крышах. Их пение ложится на мой слух печальной прохладой.       Сегодня седьмое апреля. Сегодня бег времени устремился к лету. Седьмого апреля рассвет, розовый и оранжевый, очень быстро прогоняет ночную мглу, и сейчас его кромка горит над моим окном. Седьмого апреля в чартах старые и добрые песни «The Beatles», и, возможно, миллионы людей вспомнят, что в предстающем ворохе будничной суеты их ожидают встречи с одноклассниками, одногруппниками и коллегами, вспомнят, что у них будет возможность обнять, поддержать их, посмеяться вместе над игровыми персонажами, анекдотами старого преподавателя и заголовками новостей. Седьмого апреля на стеблях распускаются первые листья. Я распахиваю окно и вдыхаю ветер, срывающий с подоконника листья ненужных бумаг. Он разносится по венам, и на миг я перестаю ощущать металлический запах. Седьмое апреля пахнет выглаженной одеждой, смолой и сахарной ватой. Седьмое апреля — последний день моего удивительного путешествия в этом мире.              Я выйду к людям. Я их люблю. Я их так люблю… Я выйду в прохладу, я обниму, я расцелую каждого из них в обе щеки, я всё продам, куплю то, чего у меня никогда не было, и раздам это детям и нищим. Я подойду к каждому, кто печален от горя, и они смогут найти утешение на моей груди. Я чувствую, что сегодня сгорю в лихорадочном огне своей любви, но я сделаю всё, что смогу. За мной громадный, как мир, замысел. Нет, нет, какое же это громадное счастье… Как пронести его в эти маленькие уснувшие улицы?              Господи! Пожалуйста, помоги мне! Я выпью таблетки, обезболивающие! Всё выпью! Обещаю!!! ***       Солнце стреляет оранжевыми треугольниками сквозь зелёные стеклоблоки. В лестничных пролётах мелькают огни многоэтажек. Я выплываю из подъезда, и город оглушает меня стройками, стеклянным и двоящимся пением птиц, ветром. Я надеваю медицинскую маску, миную бетонные фонари, тёмные мусорные контейнеры с уползающими в горизонт бликами. Между двух пятиэтажек зияет огромное облако. Я иду туда, к облаку.       Первые автобусы, блестящие скруглёнными ребрами, забирают и выбрасывают сонных пассажиров в ветровках. Вижу остановку, полностью заклеенную афишами прошлогодних концертов и гармошками номеров. На остановке сидит девушка без шапки. Я узнаю её. Она печальна, плачет, и часть её лица от бровей до скул темнее остальной. Рядом с ней нет моего знакомого. Я мешаю слякоть ботинками, подхожу, сажусь рядом.       — У вас что-то случилось? — спрашиваю я.       Пытаюсь унять дрожь в руках. Мне хочется её обнять. Все чувства такие густые и насыщенные!       Она поднимает на меня взгляд и вздрагивает.       — Вы помните меня? — спрашиваю я тихо. — Вы предлагали мне билет. Я могу вам помочь, правда! Мы, конечно… — подбираю слова, чтобы не испугать, — мы незнакомые люди, но вы можете мне выговориться, если вам тяжело. Я ведь могу помочь. Вам, им — всем! Помогу, хотите?       Она широко раскрывает глаза и, кажется, хочет уйти.       — Я увидел вас вон там, — показываю на светофор и, не в силах усидеть на месте, встаю и раскидываю руки. — Ваша грусть меня задела, и мне стало вас жаль. Я могу вам помочь! И вашему другу тоже. Где он?       Она не отвечает.       — Он ведь и мой друг тоже. Представляете, как тесен мир! Он — мой друг, вы — его подруга, значит, и мы с вами друзья!       Я снимаю куртку и показываю перебинтованные запястья.       — Ведь всё человечество сплетёно такой паутиной. Мы все братья по крови. Я ведь вскрыл вены, я видел! Представляете, во мне течёт такая же кровь, как у вас, как у ваших друзей, как у всех. Просто подумайте! Я достоин, чтобы во мне текла эта волшебная кровь! Я не верил. Я, знаете, я просто не мог в это поверить. Теперь я люблю свою кровь. Она такая же как у вас, представляете..?       Проносится автобус. В углу чёрного лобового стекла замечаю зелёное число «55».       — Вы ведь не испугались счастья, вы приняли его, а я такой же человек, как и вы, как и остальные восемь миллиардов. Вы меня научили. Я больше не боюсь любить, мне так теперь легко! Ведь я такой же, как вы, я часть этого мира, и вы тоже его часть. Вы уже часть истории, вы счастливы. Вы все, вы вместе куёте двадцать первый век своим счастьем. Господи, как же я рад, что живу с вами в один век! Я могу стоять с вами в одном ряду, я могу любоваться вами. Я всё отдам, лишь бы быть таким, как вы и все они. Вы пьёте кофе? — спрашиваю я и, не дождавшись ответа, продолжаю. — Если вы пьёте кофе, то я тоже буду его пить. Ведь в этой горячей горечи красота вашей жизни, вашего существа! Если выпью, буду немного на вас похож, хотя, наверное, не выдержу этого… Каждая минута на ваших часах, у вас всех… я так хочу в них раствориться, в каждом мгновении! Мне бы только прикоснуться, стать частью огромного течения вашей жизни, хоть на миг! Мне бы только ловить ваши улыбки, ваш смех за шумом городских трасс. Город, он, он мешает слышать вас, биение вашего сердца, я не слышу, но я люблю его, ведь вы его строили! Пусть его машины сотрут меня в пыль, я от восторга быстрее умру, ведь эти машины вашими, вашими руками сделаны! Я бы кружил в солнечном воздухе, это ненужное тело не мешало бы мне, я бы сделал это во славу вашего имени! Мой алтарь был бы в ваших глазах, в их весеннем свете… Нет, нет, какие же у вас красивые глаза… Я словами не могу описать, как вас люблю. Мне неловко об этом говорить, я знаю, этого мало, но я клянусь, я обещаю, я буду оберегать вас всем, что у меня есть. Простите. Простите меня. Я не любил. Прошу, не уходите, я помогу… — Я задыхаюсь, пытаюсь ухватиться за её колени, обнять их. — Хотите? — бросаю ей вслед. Почему-то срывается голос, и все вокруг оборачиваются.       Подъезжает пятьдесят пятый автобус. Она спешно пролезает в закрывающуюся дверь-автомат, передаёт мелочь водителю и, встретившись с моим взглядом, прячется за остальными пассажирами.       Автобус уходит.       Я смотрю вверх. Под стеклянным куполом остановки небо кажется замученным, задушенным, убитым. Я выхожу из маленького мира, заклеенного объявлениями, навстречу голубому, жёлтому и розовому апрелю. Теперь весна для меня — отрава. Я снимаю медицинскую маску с правого уха, утираю бинтом горячие дорожки, стекающие со рта на подбородок, на шею. Вижу на горизонте человека, он стоит, засунув руки в карманы. Он весь красный, он весь из волшебной крови… А за ним во все стороны разбегаются строчки голубых окон и овальные граффити, похожие на облака. Под его ногами убывают секунды моей жизни. — Подожди! — кричу я ему. — Я покажу… Ради них! Подожди! Против ветра иду по асфальту, по солнечному пожару, по лужам, иду к нему, достаю из кармана куртки рисунок Ника, разворачиваю. На складках крафтовой бумаги солнце плещется по-детски ярко, искристо, и рисунка совсем не видно. Я провожу ладонью по бумаге. Ветер бросает по небу лепестки, и они обнимают меня со всех сторон. Я знаю, что успею, я задыхаюсь от восторга и подхожу к красному человеку. Теперь он висит в небе, облепленный, почти стёртый громадными солнечными отпечатками. Я щурюсь от нестерпимого света, дрожащей рукой протягиваю ему рисунок, слышу нарастающий чугунный рёв тормозов, крики и, навеки счастливый, забываю.       Забываю о том, что она села не на свой автобус. ***       Я назвал его солнечным дождём. Он заливает глаза, я дышу им, из-за него горят лёгкие. Он, капля за каплей, выстилает мой путь солнечными лужами. Мне приходится идти, идти по ним. Из-за них горят ступни. Это счастливый дождь, но для меня слишком счастливый. Когда он льёт не так сильно, я вижу сгорающих бабочек, летающих вокруг. Узор на их крыльях похож на чёрные рогатки, на змеиные пасти. Из-за дождя снова ничего не видно, не слышно, но когда он льёт не так сильно, я слышу электрическую пульсацию и вижу новое солнце в чёрном ободке.       Когда дождь ненадолго прекращает идти, я сбавляю шаг, всматриваюсь и вслушиваюсь в небо. Однажды я почувствовал за ним холодный лунный ветер, бьющий из окна, тогда же, бесконечно близко и далеко, я увидел стеклянную бочку, доверху залитую кровью — горячей, приторно сладкой, ужасной. Сегодня, вчера, позавчера ли я её увидел? Не знаю. Солнечные и лунные будни за небом идут своим чередом, идут без меня — быстро ли, медленно ли, проносятся дни, кто-то сбоку надвигает красный квадрат на одиннадцатое число, и вместо чёрных и белых халатов приходят другие люди. Их лица, их слова о какой-то счастливой стране волнуют меня. Там, в этой далёкой стране с воздушными шарами и канатными дорогами, раскинутыми по небу, есть что-то, что спасёт меня от луж, от дождя, от солнца в лёгких. Вдалеке вижу огромные силуэты, отбрасывающие тень. Я разбинтовываю запястья, засохшая кровь шипит, испаряется. Подхожу к железобетонным кольцам, рисую на них тех людей и оставляю название той счастливой страны. Я забуду их, но когда приду сюда снова, то вспомню о той тихой засыпающей радости, что ждёт меня в надвигающемся будущем.       В тени, в сгоревшей белой траве вижу одуванчики — чёрные, зарезанные солнцем. Я срываю их, прижимаю к лицу, к ожогам и поднимаю взгляд.       Солнечный дождь смывает с бетона алую надпись и троих алых людей. Остаётся еле видная буква «Ш» и баскетбольное кольцо с квадратной сеткой — почти полностью испарившееся, выцветшее.       Я иду дальше и не верю, что они могли мне показаться, не верю, что всё это — мой влюблённый и лихорадочный апрельский бред. Апрель, 2025