Глава 2.3 Тихий вечер.

Иноичи добрался до кланового квартала, не торопясь. Тело уже просилось в сон, но ум — нет. Он шёл по инерции. Ощущал. Переваривал. Под ногами тихо шуршали осенние листья — кто-то не убрал. На крышах уже осела влага. В фонарях дрожали комары. Всё было на своих местах, и это почему-то успокаивало. На входе в резиденцию поймал себя на мысли: что-то я забыл. И только потом вспомнил. Сегодня. Сегодня они с Шикаку и Чозой собирались посидеть. Ничего грандиозного — просто по-мужски отметить. У Шикаку тоже родился сын. Как и договаривались — после. Как только всё закончится в больнице. Ну вот и «как только». Он махнул одному из стражей у ворот и коротко бросил: — Отправь посыльного к Нара и Акимичи. Скажи — иду. Тот кивнул и исчез. Иноичи постоял пару секунд, потом направился по улице к их ресторану. Идти было недалеко, но он не спешил. Хороший вечер. Тихий. Даже слишком. Он огляделся — знакомые вывески, лавки, закрытые ставни. Улица казалась спокойной, почти домашней. Над крышами тихо маячила Скала Хокаге — свежевысеченное лицо Минато ещё не успело потемнеть от дождей и времени, и потому немного выделялось. Неизвестное среди привычных. Оно словно наблюдало за улицей, как новый учитель на первом занятии: сдержанно, но с присутствием. На углу, у пекарни Амано, всё ещё горел свет — старик, как всегда, задерживался, замешивая тесто для утренних булок. Запах корицы и тёплого хлеба смешивался с вечерней сыростью, напоминая, что жизнь — это не только войны и миссии. Из открытого окна второго этажа кто-то наигрывал старую мелодию на сямисэне — мелодия вилась в воздухе, как дым от свечи. Иноичи не знал, кто играл, но уловил мотив. Он был не грустным — скорее, терпеливым. И всё же в воздухе чувствовалось: покой — не вечный. Просто пауза. Перерыв между. Третья мировая закончилась больше года назад. Война, растянувшаяся, как старый свиток. Её уже не называли по номеру — просто «война». Но она ушла. Наконец-то. Четвёртый Хокаге — молодой, дерзкий, слишком светлый для этих улиц — уже год как занял пост. И деревня начала оттаивать. Он чувствовал это. В людях — меньше подозрительности, меньше сжатых плеч. Даже у шиноби. Они снова начали смотреть не только по сторонам, но и вверх. Теперь все спешат жить. Женятся. Рожают. Передают техники, как будто торопятся сделать это до следующего призыва. Потому что знают: не сегодня — так завтра. Снова грянет. Снова отберёт. Но сейчас — нет. Сейчас можно. Он остановился у перекрёстка и посмотрел на знакомое светлое окно на втором этаже. Их стол был у стены. Под полкой с бутылками сакэ, где пыль не вытирали принципиально — «на удачу». Он усмехнулся. Не та удача, конечно. Но своя. Иноичи толкнул дверь и поднялся по знакомым скрипучим ступеням. На перилах лестницы остались те же царапины - одна от его куная, другая от неудачного падения пьяного Чозы пять лет назад. Никто не стал их закрашивать. Внизу у стойки болтали парочка генинов и пожилой шиноби в маске. Кто-то играл в шоги в углу, щёлкая костяшками по доске. Вечера здесь не менялись — только лица в зале. На втором этаже, как всегда, была выделена их ложа — неофициальная, но священная территория. Они сидели здесь с тех пор, как стали чунинами. Иногда — чтобы обсудить миссии, чаще — чтобы просто помолчать втроём. Он открыл дверь — и его окутал запах жареного, риса, соевого соуса и... покоя. Большой круглый стол был уже заставлен блюдами, бутылками сакэ и горящими светильниками. Чоза — как обычно — с аппетитом поглощал мясо, почти мурлыкая от удовольствия. Шикаку сидел, привалившись к стене, с полупустой пиалой в руке и вечной ленцой в глазах. Когда они заметили его, оба встали и почти в унисон сказали: — Поздравляем, Иноичи! Он усмехнулся. Тепло. Усталость немного отпустила. — Спасибо, ребята. Шикаку прищурился. — Что-то ты не весел, Иноичи. Случилось чего? — Да, — кивнул тот. — Но сейчас всё хорошо. Просто... устал. — По глазам вижу, — сказал Шикаку мягко. — Садись. Выпьем — и расскажешь. Он сел. Чоза уже подвинул ему блюдо с горячими кусками мяса. Шикаку молча наполнил пиалу. Они выпили. А потом он рассказал. Не всего. Только то, что хотел. О том, как сын не закричал. О том, как сердце сжалось. О том, как мальчик вдруг — просто задышал. Ни один из них не перебивал. Они слушали. Пили вместе. И молчали — не пусто, а по-настоящему. — Мой... — сказал Шикаку после паузы. — Мой почти не орёт. Спит как камень. А как проснётся — смотрит так, будто мир ему уже надоел. Типичный Нара. Они хмыкнули. — А мой ест, — сказал Чоза. — Нет, вы не поняли. Ест. Просыпается, орёт — и пока не накормишь, не замолчит. Я вчера смотрю — он даже во сне челюстью шевелит. Как я в академии. Он смотрел на них и думал, как странно устроен мир. Ещё утром он сидел у родильной палаты, сжав кулаки до онемения, готовясь к самому худшему. А теперь — вот. Сакэ, мясо, разговоры. Жизнь будто отмотала плёнку назад и продолжила, как ни в чём не бывало. И всё же внутри стало чуть тише. Не пусто — просто тише. Он знал: такие вечера — редкость. Но именно они не дают сломаться. Ради них и стоит держаться. — Наследственность, — усмехнулся Шикаку. — Карма, — добавил Иноичи. Чоза, прожевав мясо, вдруг крякнул и потыкал палочками в сторону Иноичи: — А твой хоть на кого-то похож? Мой — вылитая тёща: тот же взгляд исподлобья, та же привычка кряхтеть перед едой. Шикаку лениво приподнял бровь: — Ты хоть понимаешь, что только что назвал свою жену крякозяброй? — Факты не оспоришь, — флегматично ответил Чоза, загружая в рот очередной кусок. — Иноичи, ну что молчишь? Тот потёр переносицу: — Пока только на мать. Тот же взгляд… будто уже всё про тебя понял. — О, значит, будет умным, — Шикаку усмехнулся. — Нам всем хана. Они хохотнули, и даже Иноичи не удержался от улыбки. Они допили сакэ. Свет от светильников смягчил резкие черты лиц, сгладил шрамы, сделал их — на этот миг — просто тремя усталыми мужчинами за столом. Снаружи донеслись шаги ночного патруля — ровные, неспешные. Кто-то за стеной засмеялся, звонко и беззаботно. — За наших детей, — тихо сказал Шикаку. Пиалы звонко стукнулись о дерево стола. Где-то вдалеке, почти у самой границы деревни, завыл одинокий пёс — и стих. Звук был почти незаметен, но Иноичи уловил его. Знакомое, мирное, небоевое. Завтра будет завтра. Но сегодня — всё было правильно.