Сказка первая

      Однажды… В одном забытом всеми городе… Назовём его «Город N» — не правда ли, сразу узнаётся название? — жила девочка. Впрочем, девочка такого толка, что как на неё не взгляни — она с любого бока разная. Кто-то её старушкой считал, кто-то птичкой (гонял с балкона, ругался, да шиш ему!), а кто-то вот и вовсе — за банку пустую принял в потемках. Обрадовался. Примерился ногой по ней засандалить — ууух, вот он пыль когда-то гонял во дворе с пацанами, мяч был старенький, лопнул потом да и сгинул — как он сам сгинул во взрослой этой круговерти, пропади она пропадом, тьфу!       А девочка-то возьми — да и повернись другим боком. Так и застыл с ртом разинутым — это он что ж, пинать щеночка собрался? Как ему так примерещилось, что тот на банку похож? Цуцик же, ну чисто цуцик — жил у бабуси такой же, гавкал визгливо на редких прохожих, бегал горох с грядки лопал, дрожал хвостиком своим этим щенячьим, тонким… Потом от гороха того и сдох, раздуло его вдвое поперёк, лежал он, поддувал немножко сзади, повизгивал так, что визг этот будто в душу влетал, как в форточку, да так там и остался, прижился, скулит ещё иногда, по ночам. Щеночек сам уж давно на огороде же прикопан бабусей — практичная она, да горох, говорит, на трупчине растёт такой — загляденьице! На кладбищах бывал же? Там вона как всё в рост идёт — траву не повыдергаешь вовремя, уже глядишь и нет могилки.              Могилки, может, нет. Бабуси тоже нет давно. А горох вон… Растёт, чего ему? Ехидничает, усы вьёт. Дедуля тоже завивал, бывало — модник был, спасу не было. Всё ходил потом гоголем, а за ним, вишь, и гусятки бегали. Шейки у них тоооосенькие, ни на что не годятся пока — ни цапанешь за них хорошенько, ни сваришь. А всё ж что-то в них есть, звучки какие-то глупые гусиные. Дед смеялся — и гусятки смеялись. Гоготали себе тихонечко. Пусть живут они, жалко, что ли? Суп-то и из капусты хорош… Ежели под ней тоже нет какого секретика бабусиного…       Но мы не про бабусю, не про детство (как оказалось, зряшное), не про горох даже — хотя он усик свой любопытный было сунул, да не про него здесь всё. Девочка-баночка щенячий бок почесала, голову смешно свесила. Знает она таких увальней — вон он, смотрит на неё, аж дрожит весь, память в нём звенит-переливается, жалость воет тоненько изнутри откуда-то, как будто в форточку приоткрытую.       Нешто ему по взрослости заняться больше нечем? Глянула девочка, да и сморщилась вся, будто подвядшее яблочко: этакие жизни ей не в новинку, цена им пятачок в базарный день. Ссоры, споры, разговоры, из пустого в порожнее, изо дня в ночь, из ночи в болотце вонючее, что «интернетом» кличут. Работа вон ещё постылая, изгрызанная, заветренная — на ломоть сыра похожа, что на прилавке кинули да и забыли, никто не купил. А простачок наш ходит-ходит-убивается, света белого не видит. Деньги, вишь, нужны.       В общем, скука одна да насмешка над жизнью. Вот только… Есть и цуцик, есть и бабуся с дедулей, и дедулины гусятки, и даже горох — хоть и надо его по усам, по усам, а то всё заполонит, разрастётся, как на трупчине… И ребятишки, и старенький мяч, и озорство неизжитое, и много чего ещё найдёшь, если покопаться.       Подумала-подумала девочка, да и решилась. Нырнула, как в старый погреб, так и осталась — обживаться, порядок наводить. Одно вот вытащит, пыль оботрёт, на видное место поставит — зря забыл, дурачок! Другое посмотрит-посмотрит, да и выкинет куда подальше — обойдёмся! Гороху даст по усам, но оставит — из него и кашу можно, и суп, да и веселее как-то. Цуцика по макушке тёплой потреплет, побегает с ним, за хвост оттягает шуточно — так он и не скулит больше, только глазёнки таращит, с боку на бок переваливается, ластится.       И незаметно вроде, а жизнь наладилась, углы скруглила, да и покатилась ровно, справно, будто колесо. А куда покатилась — то только бабуся знает. Да помалкивает, улыбается всё себе ртом щербатым. И то правильно!