очередной сон.

вот уже третий месяц ксавье просыпается в поту. шел первый триместр учебы в «неверморе» и кошмары, вместо того, чтобы пропать, просто изменили свою форму: раньше, его сны состояли из безликих ужасов и когтистых монстров, теперь же, их заполняет уэнсдей. кажется, сам дьявол поменял свое обличие и стал девочкой с двумя косичками, приходящей в его сны без приглашения.  его блокнот теперь не хранил наброски пейзажей или случайных лиц. он хранил её — всегда её, принадлежащую ему только когда он закрывал глаза. размытые, будто нарисованные в полузабытьи, линии повторяли изгибы её тела: острове ключицы, тень ребер, тонкие запястья, которые он обвинял в своей гибели. иногда сны были нежными — уэнсдей прижималась к нему так, как никогда бы не сделала наяву, её холодные пальцы путалось в его волосах. иногда — обжигающие до боли: зубы на его шее, её ноги, закинутые на его плечи, её голос, шепчущий что-то, от чего кровь кипит и стынет одновременно. он просыпался с её именем на губах и тут же проклинал себя за слабость.  мальчишка его возраста должен быть рад таким снам, наверняка, это что-то говорит об уровне его гормонов, но на самом же деле, на утро, такие сны оставляли за собой только дыру в области грудной клетки. как только он просыпался — было одиноко, потому что осознание ударяло тупым орудием в висок. какая разница, как близка была к тебе аддамс, если всё это оказывалось сном?  аддамс поселилась у него, к сожалению, не в сердце, а в больной голове, царапая стены черепной коробки вымышленными стонами. еще чуть-чуть и она сведет его в могилу — всё её стиле. уэнсдей знала, что небезразлична ксавье, только не понимала, почему. для неё всю эту природу чувств понять тяжело и фактически невозможно. он не одержим, как псих, но зависим, как влюбленный, а это страшнее преследований. аддамс впадает в ступор — в такое непривычное для этой головушки состояние — когда случайно замечает один из набросков ксавье. парень облажался случайно, уронив блокнот, и листы, как назло, показали свое содержание.  наверное, её взбесило не только то, что он вообще позволял себе рисовать, а то, что он угадывал изгиб её ребер, пропорции тела и даже родинки. «взбесило» — слишком яркое слово для мрачной уэнсдей. это уже звоночек. пора погребать себя заживо. самое страшное, что аддамс теперь разделяла участь ксавье — человек превратился в наваждение. только если он страдал от неё во сне, то ей приходилась сталкиваться с этим в реальности — наяву, где нельзя просто проснуться и стереть воспоминание. сначала она думала о нем, как фанатка криминалистики, возомнившая в себе детектива — безлично, методично, словно он был очередным делом для разбора. но потом что-то переклинило. её аналитический пыл начал давать сбой. вместо разгадки — раздражение, вместо логики — навязчивое повторение одной и той же сцены в мыслях: ксавье, роняющий блокнот, аддамс, застывшая над своими же украденными чертами.  теперь он жил в её голове не как объект исследования, а как непрошенный гость, который раскидал вещи и не собирается уходить.  ксавье не знал, что его тайна раскрыта. он по-прежнему оставался рядом, шутил, пытался флиртовать, касался невзначай её руки, будто не совершил самое страшное вторжение — не проник в её мысли и не остался там.  уэнсдей была уверена: скажи она ксавье о его тайне — и он рассыплется. его уверенность обратилась бы в прах, а ноги понесли бы прочь не из невермора, а из самой вселенной. потому что нет ничего страшнее, чем обнажить свою слабость перед тем, кто давно держит тебя на спусковом крючке.  уэнадей смеялась в лицо правилам. неразумным правилам и легко преодолимым. и на запрет выхода из комнаты после восьми и пересечения между мужским и женским корпусом она тоже смеялась — не в слух, но с достойной улыбкой. ксавье проснулся от того, что в комнате стало холодно. окно было открыто, хотя он точно помнил, как закрывал его после того, как аякс — его сосед — отправился к эннит.  а еще в воздухе витал девичий запах, который въелся в нервы мозга: черемуха и железо. он не сразу открыл глаза — привык за последнее время, что видения болезненно ярки после пробуждения. но лезвие под его челюстью было слишком материальным. – нет, только не опять ты, аддамс – ксавье шепчет сбивчиво, как мантру, пытаясь проглотить невидимую кость, что встала ему поперек горла, растворяясь в глухой, жаркой темноте. – "опять"? – раздался её голос из темноты и торп тут же распахнул веки. – не дергайся. я не хочу случайно перерезать тебе сонную артерию. девочка сидит на нём, расставив колени по бокам его бедер. ксавье почувствовал, как по спине пробежал липкий пот, не от страха, а от стыда. именно этого она и ждала.  – это.. реально? – его голос звучал хрипло ото сна и глядел парень так, словно его зрение все еще не привыкло к темноте. уэнсдей наклонилась ближе и её бесстрастные глаза подсветил слабый лунный свет.  – ты задаешь глупые вопросы. – лезвие слегка надавило. – разве во сне бывает ощутима боль? он медленно протянул руку, игнорируя опасность и коснулся запястья — холодное, твердое, настоящее. – ты, видишь ли, переходишь мои личные ментальные границы. ты колдуешь. своими этими.. скудными рисунками. – они не скудные! – тут же защищается торп, а потом ловит главную мысль предложения – и я не колдую, аддамс. если бы я умел пользоваться такой магией, то ты бы уже стояла на коленях. уэнсдей хмурится. ксавье говорит слишком смело для человека, осознающего, что это все наяву.  – ты страдаешь от меня, но восхищаешься. ты делаешь себе больно, но не винишь в этом меня. почему?  – такова суть человеческой природы. но тебе её, наверное, не понять. – он пожимает плечами. – так ты пришла в мою комнату ночью, чтобы просто спорить? и забралась на меня для этого тоже?  аддамс тут же благословит ночь за темноту, скрывающую не только раздражение, но и смущение её лица. да, идея сесть на него сверху, теперь кажется не эффектной, а провальной. – мне просто стало интересно, где проходит грань между твоей навязчивой идеей и клиническим безумием. – она откинула лезвие на пол с громким звоном. – ты рисуешь меня, спишь со мной в своих фантазиях, но что случится, став объект твой фиксации реальным?  ксавье схватил её руку, застывшую в воздухе.  – ты играешь с огнем, уэнсдей. аддамс наклонилась так непозволительно близко, что он мог рассмотреть её веснушки.  – нет, торп, я играю с тобой.  и тогда он понял — это не искушение. это испытание. она пришла, скорее всего, не для близости, а чтобы проверить, сломается ли он. чтобы доказать себе, что его чувства — всего-лишь болезнь, которую можно препарировать. – не получится, – прошептал он, заметив, как её зрачки расширились. – я для такого сломан. уэнсдей думает, что ксавье заслужил. этот невозможный, невыносимый мальчишка с зеленой радужкой и пресными целями достоин всего самого худшего. достоин растоптанных чувств, обиды. только вот аддамс привыкла подавать месть горячей. уэнсдей нападет на него с поцелуем, впивается губами, крадёт дыхание и до боли кусает нижнюю губу, выбивая мальчишеский стон. ксавье не понимает, что происходит. он вообще, блять, ничего не понимает. реальность куда-то уплывает, мысли пролетают, распадаются в несуразный крик в голове. торп тут же проходит горячей ладонью по позвонкам под её свитером. уэнсдей выгибается, когда его губы спускаются к шее и мокрыми следами остаются на бледной коже. дыхание застревает в очередном прикосновение ксавье к её телу. аддамс чувствует себя маленькой, бесконтрольной, будто бы суть её существования потерялась прямо сейчас. мыслей нет, в голове остается только вязкая тишина и еле уловимые звуки тяжелого дыхания.  ксавье тонет в ней — эфемерно-воздушной, холодной и требовательной. тонет, задыхается в мокрых губах, запутывается пальцами в черничные мягкие волосы. торп наслаждается секундами ее и собственной слабости, помешательства. за его любовью — хрупкой, нарисованной — прячется настоящий ад.  аддамс тянет его за волосы и он покорно отлипает от её шеи. она испуганно смотрит — он действительно впервые видит её испуг и замешательство.  аддамс просто не могла себе такого позволить. это же неразумно. это отвратительно, низко. тишина в комнате давила тяжелее, чем все их предыдущие столкновения. губы горели, шея пульсировала ожогами от прикосновений, а в груди бушевал шторм — не ярости, не отвращения, а чего-то невыносимо нового.  ксавье смотрел на неё, тяжело дыша. его волосы были взъерошены её пальцами, губы слегка припухли от её укусов, а в глазах — не победа, не торжество, а чистая, животная растерянность.  девичьи руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони — боль должна вернуть ясность, но словно только в шутку подчеркивает безумие произошедшего. – это ошибка. – говорит уэнсдей. голос звучит чужим, слишком тихим и сдавленным. ксавье хочет что-то ответить, но она соскальзывает с него, легким наклоном подбирает лезвие и исчезает в темноте также внезапно, как и появилась. дверь захлопывается с глухим стуком, оставляя его с летящими мыслями и покусанными губами, а еще припасает осознание того, что все стало только хуже. будто бы когда-то становилось лучше, да?  уэнсдей не бежит.  бег — это паника, это слабость, а она просто идет быстрыми шагами, пока холодный воздух не начинает жечь легкие. она прикладывает руки к лицу — все еще горит тем, что другие назвали бы смущением. она презирает эту слабость. презирает и торпа за то, что он увидел. за то, что ей пришлось увидеть это в себе. ксавье лежит в пустой комнате, стиснув простыни. он должен чувствовать триумф, должен смеяться, что наконец преодолел ее холодную броню. но вместо этого — пустота. потому что знает, если она вернется, то не ради него, а ради этой войны. уэнсдей же сидела напротив половинчатого окна в своей комнате, пока первые лучи солнца не начали разверзать темноту. самокопание затягивало ее на долгие часы. лезвие, которое она держала в руках в его комнате, одиноко лежало на столе.  она не понимала, что сделала. точнее нет, просто не хотела понимать. она поцеловала его. она позволила ему прикоснуться. она ответила. и это было просто невыносимо.  на следующий день они пересеклись в коридоре. торп шел на лекцию, уэнсдей возвращалась из библиотеки с маленьким томом заданной литературы. она посмотрела на парня — холодно, отстраненно, будто бы ничего не произошло, как все дни до этого. он открыл рот сказать что-то, но она прошла мимо, даже не замедлила шаг. её плечо слегка задело его. это было неприятнее, чем лезвие на глотке.  аддамс избегала его. она все-таки признала свое бегство, но ей уже было плевать. она не хотела видеть его глаза. не хотела вспоминать, как он смотрел на неё после. как будто бы она была чем-то бóльшим, чем просто объект его навязчивости. как будто она была важной. чувство собственной беспомощности и заставило её прийти в его мастерскую: маленький ад, заставленный холстами и банками с краской. этот сарай не был наполнен ею. и это кольнуло по самолюбию. ей казалось, что она занимает все его мысли, но на картинах по большей части были изображения гниющего леса, зубастого монстра с напуганными глазами и абстрактными всплесками красок. тут пахло белилой, деревом, чем-то электрическим и холодным.  уэнсдей стоит в дверях — предвзятая и нечитаемая.  ксавье чувствует, как внутри взрываются даже намеки на стены, которые он так старательно возводил за эти дни. торпа это выводит — до дрожащих коленок, до сбившегося дыхания и желания не просто  выставить её за порог, а грубо оттолкнуть. он останавливает свои позывы послушно и вскидывает голову, чтобы встретиться с разозленным взглядом девушки.  – пришла закончить то, что начала? – с досадной усмешкой спрашивает ксавье. он не злится, точно не злится, только внутри что-то неприятно рвётся.  – пришла убедиться, что ты не искалечил себя в приступе самобичевания после моего ухода. ксавье встает из за холста, обтирает заляпанные руки краской об потрепанную рубашку и ставит руки в боки.  – как мило, но не стоило переживать. ты же не для этого здесь, а?  – для чего же тогда? – аддамс скептично вскидывает бровь. – не преувеличивай мой интерес к тебе.  – нет, что ты. – он подходит к ней ближе, так, что ей приходится вскидывать голову и проклинать предков за маленький рост. – ты просто ненавидишь, когда что-то выходит из под контроля. – он делает кивок, бросая взгляд на её грудную клетку. – а это ты контролировать не можешь.  – прийти сюда было плохой идеей. – признается она. её каблуки начинают стучать в удалении.  – нет, блять, никуда ты не денешься. – хрипят прямо над ухом, и её кисти рук застревают в чужом кольце пальцев.  проходит всего пару секунд, но взгляд ксавье совершенно другой — слишком темный, почти что пылающий несдержанной, брошенной в самую грань озлобленности. аддамс вжимается в стену, прижимая к груди руки — только ксавье все еще держит ее запястья, другой рукой опираясь на стену, чтобы не дать сбежать. уэнсдей не привыкла чувствовать себя загнанной в угол. но сейчас стена давила ей в спину, а его лицо было совсем близко и слишком реальным. его пальцы сжимали ее запястья не больно, но достаточно, чтобы она продолжала смотреть на него исподлобья и нервно перебирать варианты следующих действий в мыслях.  – ты боишься? – прошептал вопросом он, заметив, что её туманные глаза прояснились растерянностью. торп так не привык видеть её несобранной, что это выбивает землю из под ног и внушает желание извиниться и оставить её же ладонью себе пощечину.  – я не боюсь даже собственной смерти. – пообещала она, хоть и уязвимое положение начало перекрывать все пути для раздумий. – ты хочешь, чтобы я остановился? – он наклонился ближе, и она почувствовала, как его губы легко коснулись её виска. – просто скажи. она молчала. сама не понимая почему, она не могла и не хотела выдавливать из себя и звука.  – вот и я о том же.  ксавье поцеловал её. кажется, от этого можно стать зависимым — от такой непозволительной близости. уэнсдей ожидала жестокости, эгоизма, но иногда нежные действия тоже ударяют под дых: он не спешил, не настаивал, не давил и аккуратно проскальзывал руками вверх по её плечам, шее и волосам.  уэнсдей не отталкивала его. но и не отвечала. он отстранился от девушки, глядя ей в глаза, горбясь для этого еще сильнее. – ты всё еще можешь меня остановить.  уэнсдей посмотрела на него: на его взъерошенные волосы, на следы краски на щеке, на наливающиеся цветом губы.  – просто замолчи и не мешай мне ненавидеть себя за это. – пробубнила она.  в следующее мгновение аддамс зацепилась за края своей кофты и потянула вверх, теплая вещица бесшумно упала на пол, оставив её стоять перед ним в одном черном бюстгальтере. это был обычный топ с косточками и застежкой сзади, которые девушки носят каждый день. ксавье отпрыгнул, как обожженный и прикрыл глаза ладонью: – блять, подожди! – он выглядел растерянным. этот самоуверенный торп, который минуту назад прижимал её к стене, теперь стоит и прикрывает её грудь широкой ладонью, смотря только в девичьи глаза.  – ты что, не хочешь?  ксавье не знает, понимает ли она другое значение этой фразы или использует её просто в контексте симпатии. – хочу. – он замахал руками. – но я не хочу, чтобы потом ты ненавидела меня и себя заодно.  уэнсдей почувствовала, как что-то горячее и острое подкатывает в горлу. это было невыносимо. невыносимо искренне. невыносимо человечно. аддамс сжала зубы. – это не предложение отношений, торп.  – знаю, да, да, я понимаю. – это просто способ понять. – сказала она и замолчала. как объяснить то, чего сама не понимает? как сказать, что она не понимает, почему позволила ему дотронуться, почему не вонзила ему лезвие в глотку еще прошлой ночью и почему ее сердце колотиться сейчас, а не тогда, когда она бы перерезала ему артерию без тени сомнения?  ксавье, кажется, понял без слов.  – ладно. – он положил руки на её голую талию и чуть не захлебнулся воздухом. всё это — малое — для него слишком. – только если ты захочешь, только так, как захочешь.  уэнсдей смотрела на него, пытаясь найти подвох, насмешку, жалость, но на его лице была лишь твердая решимость и совсем немного робости.   – и что ты получишь от этого?  ксавье горько усмехнулся. – возможность быть ближе. даже если это ничего не значит. аддамс задумалась. это было приемлемо. девушка кивнула и перевела взгляд на парнишечьи руки, которые снова скользнули по её коже. он неожиданно подтолкнул её, но тут же пояснил: – неудобно. – и шагая на неё довел до стола, смёл все банки с красками на край поверхности и чуть приподнял девушку, чтобы она уселась. мастерская погрузилась в тишину, прерываемую только тяжелыми дыханием. он начал с плеч — напряженных до одури, но тут же расслабляющихся. потом спустился к ключицам, обводя их подушечками пальцев, задерживаясь на впадине у основания шеи. ксавье надавил ей на грудную клетку и она покорно легла на стол, выступающие ребра подсветилтсь слабой лампой с потолка. – ты более настойчив, чем я предполагала. – прошипела уэнсдей, пока его пальцы опять начали скользить по шее. – а ты более терпима к моему присутствию, чем пытаешься показать. – ксавье оперся руками по сторонам от её головы и наклонился, чтобы их глаза были на одном уровне. девушка не пересекалась с ним взглядом, чтобы не дай бог он не увидел стыд. ксавье на это лишь хмыкает. торп оставляет поцелуй на её щеке, аддамс хмурится. он провел ладонями по ее ребрам, ощущая напряженные мышцы и едва заметную дрожь. его большие пальцы зацепились за нижний край бюстгальтера, но не пошли дальше — просто замерли на границе, где теплая кожа встречалась с прохладной тканью. – не забывай дышать. – напомнил он, обращая внимание, как побелели её костяшки от вцепления в края стола. торп собирает свои остатки храбрости и целует бледную кожу шеи и тут же чувствует, как чужие руки оказываются на плечах. уэнсдей непонимающе смотрит, но не препятствует и выглядит так, будто не против. выждав еще пару секунд и сглотнув, торп повторяет: целует коротко, осторожно, но на этот раз решает слегка сжать кожу зубами и слышит громкий выдох.  – не заставляй жалеть меня о своем великодушие, ксавье.  парень усмехнулся, проводя языком а потом прикусывая. слышит тихий полноценный стон, от которого внутри что-то куда-то падает и не возвращается. его руки скользнули назад, к застежке бюсгалтера. пальцы нащупали крючки, но не стали расстегивать — просто играли с металлической застежкой, звенящей при каждом движении.  – ты.. ты проверяешь, как долго я буду это терпеть? – её голос звучал хрипло и недовольно. – нет, – ксавье оттянул резинку лифчика на пару миллиметров, позволив с щелчком вернуться на место. – я проверяю, в какой момент ты перестанешь терпеть и начнешь чувствовать.  торп опять отлипает, вытягивается и слегка прогибается в пояснице, чтобы позвонки приятно прохрустели. он бегает по телу аддамс взглядом — от макушки до коленей, свисающих со стола. это все лучше, чем в самых смелых фантазиях торпа, хоть и определенной пошлости тут нет. даже если это простые прикосновения, хоть и переходящие границы, это выводит из строя до заводских настроек. всё это не сон, не полуночные галлюцинации и ксавье готов молиться чему угодно, лишь бы это продолжалось.  ему нравится дразнить — выводить незамысловатые круги на её коже, припадать языком, просто смотреть, как ледяная девочка тает.  она ненавидела это. ненавидела, как её тело реагировало на все, что он делает. но ненавидела себя еще больше, что просто не может оттолкнуть его и уйти. воздух стал таким горячим для неё, что казалось, нечем дышать. в голове вязкая жижа, облипающая любые мысли. она чувствовала, как тело саднит от остановки прикосновений и вскинула бедра вверх, по его джинсам, а потом обратно придала поясницу к столу.  – оу – ксавье сделал шаг назад. его глаза расширились. он понял. он действительно понял. не просто дразнил её, не просто проверял границы, а доводил её. уэнсдей тут же вцепилась в край стола, костяшки побелели и лицо исказилось в ярости и стыде. пальцы ксавье легли на её сжатые кулаки.  – ты в порядке? – спросил он и провёл большими пальцами по её костяшкам, разжимая ее пальцы один за другим.  – ладно, – продолжил он, не дожидаясь её ответа. – мы можем остановиться.  – я не просила останавливаться. – но и не просила продолжать. – торп пожал плечами. – не хочу, чтобы ты ненавидела себя за предательство своих принципов. уэнсдей сжала зубы так, что услышала скрип. – ты не знаешь моих принципов. – знаю. – он осторожно прикоснулся к её запястью, надавливая сильнее, ощущая пульс. – ты ненавидишь, когда что-то выходит из под твоего контроля. а это.. – его взгляд соскользнул вниз, к её бедрам. – явно не то, что ты планировала. ксавье не стал двигаться дальше. вместо этого его руки поднялись к её плечам, осторожно разнимая напряженные мышцы. – расслабься. – попросил торп – я никуда не тороплюсь. уэнсдей закрыла глаза. зря, ведь осязание стало еще резче и сжать ноги захотелось еще сильнее. она ждала подвоха, ждала, что он воспользуется моментом, чтобы продолжить.  тело предательски тянется к касаниям, низ живота сжимает от каждого вдоха рядом, от каждого шероховатого шепота. и желание, которое бьет по вискам — липкое, навязчивое, заставляющее её опять поерзать бедрами, умоляя о большем. ксавье замер, потом медленно, как бы давая ей время остановить, опустит ладонь поверх бюстгальтера. его пальцы сжались не грубо, но достаточно, чтобы ткань врезалась в кожу.  уэнсдей хочет. нет, не его. точно не его. просто этого — трения, давления, готовность дать ей время.  контроль, надо вернуть контроль. все-таки она не до конца теряет частичку рациональной себя, раз в голове рождается план. аддамс притянула его за ворот футболки врезалась с поцелуем. было ужасно стыдно от того, что она сама — холодная, рациональная — превратилась в это. она кусалась, громко дышала через нос, пока её большой палец не надавил на яремную впадину, а другие пальцы не сжались на его сонной артерии.  тьма накрыла его за несколько десятков секунд.  уэнсдей ловила падающее тело, стараясь не допустить грохота. ногой пододвинула стул, стоящий не так далеко и бросила потерявшего сознание ксавье на него. оделась, поправила его взъерошенные волосы — не надо было так часто впутывать в них пальцы. все должно выглядеть так, словно он уснул из-за работы, а не из-за неё.  на пороге она обернулась — его голова лежала на столе, а плечи поднимались в такт дыханию. он выглядел невинно, почти по-детски.  – спокойной ночи. – дверь за ней закрылась бесшумно.   утро началось с головной боли для обоих. у аддамс, потому что эмоции и адреналин спадали за бессонную ночь, ксавье — потому что упасть в обморок и проспать до утра явно оставляет что-то большее, чем легкое головокружение.  ксавье подскочил из-за стола и воспоминания тут же врезались в память острым размахом лезвия — быть не может, что это оказалось сном. он помнил всё так точно, детально, но еще хуже, что выводило его из себя, он помнил ощущения. он помнил, как он трогал и что ощущал, помнил большинство диалогов. он не мог поверить, что фантазии вышли на такой уровень, что начинают сводить с ума. уэнсдей активно делала вид, что ничего не было. точнее, для этого и активность не нужна: она игнорировала, пропускала его реплики мимо ушей и избегала его в школьных коридорах. она даже подумала, что её план более, чем гениальный и в итоге она выселит торпа из невермора прямо в дурдом.  холодность обжигала. ксавье искал подсказки, любые. даже взгляда ему бы хватило, но, увы, для него осталась только тишина и безразличие. он начал сомневаться в собственной реальности. может, правда, ничего не было? может он влюбился настолько, что начал бредить? или случайно оживил своими способностями какой-нибудь эскиз аддамс и магия решила подшутить над ним. он решил разобраться. нельзя же просто замять. если это все-таки ложь, то он запишется на два дополнительных приема к психотерапевту.  он вошёл в её комнату ближе к одиннадцати ночи, когда аякс привёл эннит в их общежитие и многозначно посмотрел на него, намекая, что неплохо было бы уйти. ксавье подумал, что это знак, и отправился в девичий корпус.  торп вошёл в комнату и удивился темноте. казалось, тут живой души нет: часть комнаты эннит завалена мягкими игрушками пестрого розового цвета, а на столе одиноко стоят несколько баночек лака для ногтей; сторона уэнсдей чиста до каждый пылинки, до каждого предмета, поставленного в пропорцию. только стук печатной машинки намекнул ему, что аддамс находится здесь. стол озарился легким светом ночника и проявилась прямая осанка аддамс, которая на него даже голову не повернула. взгляд ксавье наконец привык к темноте.  – привет? – поздоровался ксавье, улыбаясь от того, что почувствовал резкий запах ванили и клубники популярных духов. бедная уэнсдей, как только не померла от такого сожительства с эннит?  – чего тебе? – раздражено спросила уэнсдей, вытащила листок из машинки и положила его сверху на стопку.  – я.. вообщем.. – торп не находил слов – ты не хочешь обсудить, что было вчера?  – а что было вчера? – она повела подбородком и вскинула брови. ксавье лениво сделал шаг вперёд и растерянно улыбнулся.  – я не знаю, почему отрубился, но уверен, что всё, что было до этого, было реальным.  уэнсдей встала с места, поправила брюки и скрестила руки на груди. – торп, это твои больные фантазии, не более. сны, чтоли?  его лицо скривилось в разочарование.  – нет, это все было на самом деле! – защищается парень, взмахивая руками. – я не мог этого выдумать, мне не могло это просто присниться.  – ну так покажи, ксавье, – злобно ставит условие она. – покажи мне хоть что-то, что нельзя объяснить твоей больной фантазией.   торп замирает. она права. из его доказательств только подробный рассказ и пару рисунков с воспоминаниями. ничего более. за исключением одного, что бросается в глаза не сразу же, но если присмотреться, становится ясно, что все не так обычно. парень подходит к ней, сияя насмешкой и протягивает пальцы к воротнику ее водолазки. кто сидит в душной комнате в водолазке? он приспускает воротник и видит, как аддамс втягивает кислород через нос совершенно испуганно и проигравши, потому что на шее виднеется сиреневое пятно с очертанием зуб по краям. как признание. как улика. уэнсдей замерла: этот синяк был единственным честным словом между ними.  торп улыбнулся, но абсолютно грустно, натянуто и посмотрел в её темные радужки.  – а это что? тоже мой сон? – он кивнул на уже закрытую воротником шею. – объясни, уэнсдей. – ксавье перешёл на хриплый шепот. – объясни.  девушка не нашла слов. она продолжает глядеть на него, не показывая, что внутри ломается убеждение о победе, о триумфе. торп подходит к ней ближе, прикасаясь ко сгибу локтей – это мог быть кто угодно. – цедит наконец уэнсдей сквозь зубы, на что усмешка ксавье виднеется еще сильнее. – кто еще кусает тебя за шею, послушная-девочка-аддамс?  уэнсдей знала, что он псих. что он смел, открыт, плохиш с девушками. но не ожидала, что когда-то столкнется с этим лицом к лицу и ей придётся делать шаги назад, чтобы он совсем не оказался близко к ней. – так почему я вырубился?  – сонная артерия. – буркнула девушка и внимание автоматически соскользнуло на его шею.  – ты зажала мне сонную артерию?! а если бы я сдох?!  – но не сдох ведь, – закатывает глаза она – к сожалению.  ксавье резко шагнул вперед и её лопатки впились в стену позади неё. в последнее время, когда она рядом с ним, она оказывается прижатой. его пальцы обхватили её запястья и пригвоздили к холодной поверхности.  – ты испугалась. – торп наклонился – но кого? меня? или все-таки себя? что все-таки умеешь чувствовать что-то помимо раздражения?  – отпусти. – уэнсдей дернулась, но хватка была так сильна, что обжигала кожу. – а если нет? ты снова попытаешься меня вырубить? его колено мягко уперлось меж ее ног, не давя, просто напоминая — он мог бы, если был бы таким идиотом, каким его считает уэнсдей. ксавье оглядел её и, не давая опомниться, оставил прикосновения к щеке, проверяя границы. она сморщилась, но губы остались сомкнутыми. ксавье скользит кончиком носа по шее и выше, отлаживая линию челюсти и девичий подбородок — это происходит секундо, порывом, но уэнсдей лишь сильнее голову запрокидывает, позволяя и вдыхая громче. губами дотрагивается до её мочки уха, сжимая слегка, от чего аддамс выдыхает рвано и ведёт бедрами на его коленке. и торпа от этого голоса ведёт, замыливая вовсе чувство успеха. – ну же, проскули что-то внятное, уэнсдей. – он насмехается, потому что все еще зол. на неё, на себя, на ту ночь. аддамс захлебывается воздухом, слегка отклоняясь от горячего дыхания. и собственный голос пугает, но внутри все пульсирует так, что не даёт отстраниться от аддамс, что каждое касание к её телу отзывается мурашками по собственному.  больше вздохов, больше реакций, больше до крайности разгоряченной уэнсдей, скулеж которой связывает что-то внутри. и ксавье не выдерживает совсем — отпускает ее запястья, зарывается одной рукой в чужие волосы, слегка поворачивая черничную голову и открывает себе больше доступа — и медленно проводит языком под ухом, накрывая следом мочку губами. так горячо, что он сам скоро скулить начнет. забывает сам, как дышать и держать вид расточителя — чувствует лишь чужой жар и то, как её поясница прогибается, когда она изредка елозит на его колене — и сознание уносит в омут подрагивающей девушки в его руках. торп переплел ее пальцы со своими и начал слегка тянуть на себя, пока сам спиной идет к кровати. он отпустил её но только для того, что перевернуть и опрокинуть на матрас. пружины скрипнули под ней и автоматически вытолкнули на пару секунд в воздух, когда ксавье оперся сверху. – что, аддамс, – звучал он хрипло – никаких умных слов? – его пальцы соскользнули под водолазку, обнажая полоску кожи живота. он цепляется за кожу сильно, оттягивая, а потом снова начинает ладить поверх ткани. он оттягивает края водолазки вверх, откидывает помятую вещицу и девушка опять остается в одном бюстгальтере перед ним.  и тогда, предательски, из её горла вырвалось что-то хриплое между стоном и всхлипом.  ксавье замер.  – уэнсдей?  её лицо было красным, губы дрожали, а глаза — блять, её глаза — смотрели с немым укором.  торп тут же отлип от неё, расставляя руки обратно в сторонах от её головы.  – блять, – теперь парень звучал осторожно и тихо. – я перегнул?  уэнсдей не ответила, потому что не могла, у неё словно пропал голос. с каких пор она стала такой? почему теперь он сводит с ума, а не она его? почему ее тело отзывается? это все так в ново, все слишком пугающе. все наваливается сверху, не давая ей возможности перевести дыхание.  – прости-прости, пожалуйста – просит он, перекатываясь на спину, соприкасаясь своим плечом к её.   – почему-то мне кажется, что с тобой я теряю контроль. – объясняет она, глядя в треснутый потолок – но ты разве сможешь взять его? – уэнсдей поворачивается и сталкивается с его улыбкой.  – я попробую. – обещает он и обратно упирается руками, оказываясь сверху. он нагибается, чтобы нос к носу оказаться и спрашивает немое разрешение на поцелуй. аддамс на это только облизывает свои губы и щеки ксавье загораются красным. ксавье целует, скользит языком по губам, заставляя со стоном приоткрыть рот, плотнее прижимается и механически толкается бедрами вперед. торп стягивает лямку бюстгальтера и выцеловывает вдоль наверняка оставшегося следа: эта штука впивается в кожу, как орудие пыток. уэнсдей ведёт плечом, помогая стянуть вторую лямку. парень заводит руки за её спину, чего-то шебуршит там, но безрезультатно, и аддамс отстраняет его от себя и вопросительно поднимает бровь. – да блять, – смущенно ругается он – с этим никогда не получалось. – уэнсдей закатывает глаза, прогибается в пояснице, опираясь на лопатки, и быстрым движением растягивает застежку, но придерживает сами чашечки.  – зачем его вообще снимать? – от такого вопроса ксавье впадает в ступор.  – ну.. – тянет он, стараясь смотреть куда угодно, только не на слегка спустившийся лифчик. – не знаю. ты красивая просто.  – и с красивыми так делают обычно?  – тебе не хочется снимать лифчик? ты можешь остаться в нём. – пожимает плечами он и локти подводят его, он чуть не падает лоб в лоб.  – но я уже его расстегнула. – уэнсдей задумалась. – застегни обратно. – встает девушка и садиться к нему спиной. ксавье дрожащими руками старается попасть петельку в петельку и в итоге у него получается. он довольно поглаживает её по плечам, а потом осторожно перекидывает её косички ближе к себе и распускает резинки. аддамс поворачивается, но, на удивление, краями губ улыбается. девушка ложиться обратно. ксавье проводит указательным пальцем по её бюстгальтеру, загадочно рассматривая, а потом спускается влажными губами ниже. чем ниже сползает ксавье, тем чаще дышит уэнсдей, тем сильнее она скребет ногтями одеяло. она не знает, что будет дальше, да и ксавье сам не знает, просто замирает у начала её брюк, дышит тяжело и через раз.  – ты понимаешь, что будет дальше? – уточняет парень.  – я не настолько далека от цивилизации.  – и что ты думаешь об этом?  – о цивилизации? надоедает, иногда.. – но девушка замолкает, когда чувствует, как ловкие пальцы ксавье расстегнули пуговицу её брюк. осталась только ширинка. – ты.. – и её голос дрогнул, когда его пальцы медленно провели по металлу молнии. она приподнялась, чтобы он стянул с неё брюки. ксавье замер, продолжая смотреть ей только в глаза, хотя вот она перед ним — такая незащищенная, такая же, какую он рисовал сотни раз. девушка притянула его за волосы для поцелуя и ксавье воспользовался моментом, перебежав перебепальцами к её нижнему белью, заставляя уэнсдей протянуть что-то невнятное в поцелуй. ксавье медленно провел пальцами по краю её нижнего белья, ощущая, как её тело напрягается от каждого прикосновения. он знал, что сейчас должен быть осторожен. не только из-за её неопытности, но и потому, что одно невинное движение могло разрушить хрупкое доверие, которое она, кажется, начала ему оказывать. он соскользнул пальцами под ткань, ощущая, как её бедра слегка дрожат.  – расслабься. – сказал он, глядя на её закрытые глаза – я не сделаю ничего, что ты не захочешь.  но уэнсдей не хотела расслабляться. она хотела понять. понять, почему ее тело раигирует так, будто оно больше не принадлежит ей. будто бы теми рисунками он действительно колдовал. когда его пальцы начали двигаться, она не могла сдержать хриплый выдох, сорвавшийся с губ. аддамс пыталась бороться с этим — с тем, как её тело слишком явно выгибалось навстречу ускоряющимся прикосновениям, как низ живота сжимало.  – перестань.. думать. – прошептал ксавье – просто ощущай.  – я не хочу, чтобы это значило что-то. – прошипела она, закидывая ладонь на свой лоб.  – оно и не значит – пообещал ксавье, продолжая круговые движения. – ты врёшь. – может быть, – он улыбнулся. – но это не меняет того, что ты можешь просто взять, что хочешь и забыть об этом.  уэнсдей ничего не ответила, потому что во рту пересохло от того, что она дышала слишком часто. она глядела, как его рука напряжена, хоть и пальцы до безумия легки. бедра сводит от напряжения, но уэнсдей просто не способна опустить поясницу обратно на кровать, и ксавье тут же прихватывает её. она выглядит такой красивой сейчас, что ксавье клянется, может сам кончить прямо вот так. аддамс даже не стонет — у неё сжимает связки, и легкие, и пресс, и всё тело немеет. руки больше не держат, она падает обратно на лопатки и затылок пружинит об мягкую обвивку.  а потом её словно натягивает, как тетиву лука, и тут же отпускает — и вместе с тем накрывает такой волной, что она только хнычет его имя. бросает то в холод, то в жар. она обмякает на кровати, все еще подрагивая.  – ты со мной? – слышит она сквозь пелену, открывает тяжелые веки и видит, как он вытирает влагу с пальцев об футболку.  – да-да, я.. – она кашляет в кулак, кажется, голос сорвался от напряжения. – всё хорошо.  –я..эмм – смущенно тянет ксавье. она же точно кончила, так? такой вид ни с чем не спутать, наверное. – поцелую? – спрашивает мягко.  аддамс мычит что-то слабое, что ксавье воспринимает за согласие, и ныряет к ней, цепляет за нижнюю губу и прижимается несильно, скорее, успокаивая. ксавье почувствовал, как её губы постепенно теряют напряжение. её дыхание выравнивалось, но пальцы, вцепившиеся в его плечи, все еще подрагивали. он отстранился, чтобы взглянуть в её глаза — темные, с расширенными зрачками, с редкими вспышками чего-то неузнаваемого в глубине. – дай мне пять минут и я уйду. – попросил торп, падая на кровать рядом с ней. уэнсдей плохо пользовалась эмпатией, но физические процессы людей знала хорошо, чтобы заметить возбуждение самого ксавье. он лежал, закрыв глаза и делал медленные вдохи и выдохи. это не победа. это перемирие. хрупкое, временное, но пока — достаточно. три месяца кошмаров. три ночи абсолютного счастья. рисунки того стоили.