Что такое кинк?

Ключ в двери зазвенел, закрывая её, скрывая от других всё, что этой ночью должно произойти. Он задёрнул занавески. Впрочем, это не сильно помогло: лунный свет, бледный и равнодушный, струился сквозь запылённое стекло, рассекая комнату пополам. На смятой с утра постели лежали пачка салфеток, телефон экраном вниз и кокосовое масло, заранее купленное ради сегодняшнего таинства. Он стыдливо прятал бутылёк среди пары зубных щёток и бритвенных кассет. В самой комнате не было ничего примечательного. Не было ничего, что могло бы отвлечь.  Сердце колотилось где-то в желудке, желая вырваться. Он давно думал об этом, он мечтал, он жаждал этого. Не мимолётный жест, который обычные люди душат ещё в утробе, но искренняя неподдельная тяга к большему, настоящее проникновение — медленное, осознанное, выверенное до миллиметра, без спешки.  Верхняя часть его тела лежала в тени, каждый вздох приподнимал рёбра, а нижняя — в этом холодном, мертвенном сиянии, будто уже принадлежала чему-то другому. Его пальцы смазаны маслом, оно стекает по кистям, капает на сероватую простынь и оставляет жирные следы.  “Сейчас… Сейчас это произойдёт”.  Мужчины с аватарами без фотографий и описания, боясь, что их жёны найдут эти профили для извращенцев, на том форуме почти по-дружески советовали подложить под поясницу свёрнутое полотенце и заходить «по одному». Колени, разведённые в стороны, содрогались от предвкушения, ступни скользили по прохладной простыне. Одна рука сжимала уже эрегированный член, горячий, покрытый сетью синеватых жилок, другая, смазанная маслом, скользила вниз, к тому месту, о котором он раньше боялся даже думать.  “Вот так, да…” Первый палец вошёл легко, будто его там ждали. Тело податливо раздвинулось, приняло его, и он застонал, чувствуя, как внутри пульсирует что-то тёплое, родное, чужое в своей близости. Второй палец — сложнее, но боль была сладкой, желанной, как укус запретного плода. Он водил пальцами внутри, изучая, смакуя самого себя изнутри.  Комнату заполнил новый стон, когда пальцы вошли глубже, чем когда-либо прежде. Теперь их было три — скользких, горячих, послушных каждому нервному импульсу, бегущему по его позвоночнику. Живот вздрагивал при каждом движении, а на лбу выступили капли пота, медленно скатывающиеся по вискам.   Стены дрожали в такт пульсирующей слизистой. Свободная рука сильно сжимала член в судорожном ритме, предвкушая долгожданный финал. Капля естественной смазки повисла на головке, поблёскивая, словно девственная слеза. Он хотел выжать из себя всю жизнь, принимая накатывающую волну оргазма. Всё тело напряглось. Наконец, он вошёл полностью, вся ладонь теперь исчезла внутри, и это было так неправильно, как будто невозможно и слишком хорошо, чтобы остановиться. Кости таза подвинулись, с каждым толчком ему казалось, что внутри становится больше места. А потом… Пальцы наткнулись на что-то. Сначала это было просто странной выпуклостью — словно гладкая влажная упругая мышца глубоко внутри. Он замедлил движения, нахмурился. Наверное, это просто… Оно шевельнулось.  Кровь заледенела. Пот полился по вискам, но теперь не от возбуждения, а от всепронизывающего первородного страха. Пальцы внутри вдруг стали чужими. Что-то обхватило их — не мышцы, нет. Это было мягкое, скользкое, пульсирующее в такт его собственному сердцу, но не его. Оно сжалось вокруг его пальцев, как рот, пробующий на вкус.    Он дёрнулся, пытаясь вырвать руку, но…Оно не отпускало, сжало ладонь в крепком рукопожатии, как незнакомец в переулке.  Оно потянуло его внутрь.  Сухожилия на запястье натянулись до предела, кожа побелела от напряжения. Губы слиплись от сухости. Боль, острая и жгучая, пронзила его, будто кто-то вливал раскалённый металл прямо в кости. Он закричал, но звук застрял в горле, его локоть исчез в глубине собственной плоти. Он чувствовал свою руку где-то в районе пупка, что-то шевелилось вокруг запястья. Не мышцы. Нечто отдельное, скользкое, изучающее тело, словно слепой — лицо любимой.  Пальцы — его пальцы! — вдруг согнулись против его воли, царапая что-то мягкое. В ответ пробежали мурашки… ласки? Член дёрнулся, оставив белую каплю прямо на животе. Его собственная плоть, его кости проваливаются в него с хлюпающим звуком, будто его живот стал входом в какую-то другую плоть. Кожа вокруг растягивалась, разрывалась по краям, обнажая розовато-красную слизистую, но крови не было. Только мерцающая влага, покрывающая то, что теперь держало его.  Плечо неестественно вывернулось, кости хрустели, но не ломались, он забился в истерике, свободной рукой впиваясь ногтями в живот, пытаясь разорвать себя, вытащить из себя, но теперь рука была уже в груди.    Что-то двигалось внутри, переливаясь, приспосабливаясь к его телу, заполняя его так, как никогда не заполняли его пальцы. Оно просачивалось в рёбра, обволакивало лёгкие, цеплялось за позвоночник, как паразит, ищущий самое вкусное место.   Он захлёбывался, но не от воздуха — от ощущения, как его внутренности раздвигаются, освобождая место для чего-то большего.   А потом…   Оно посмотрело на него.   Где-то в глубине, за грудной клеткой, открылось что-то — не глаз, нет. Но он знал, что оно видит его.   И ждёт, пока он войдёт полностью.   Тьма. И тишина.  Странное умиротворяющее чувство единения с тем, что наконец-то перестало быть голодным.  В комнате пахло кокосом и медью. На полу валялись джинсы.  А на кровати, в идеальной человеческой форме лежало что-то, сладко потягиваясь с довольным звуком, и разглядывало свои — его — пальцы.  Они всё ещё были липкими.