Часть 7 - Там, где горы

от лица Роуз

Будильник прозвенел в 5:15. Тихо, почти извиняясь. И всё равно — резал. Роуз долго не открывала глаза. Лежала, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась собраться с мыслями. Тело было ещё тёплым, расслабленным после сна, а разум — будто в мягкой вате. Вспомнилось лифт. Его голос. “Ты знала, что она сработает?” Его взгляд в зеркале. Слово «малышка» почему-то всплыло само собой. Хотя он не говорил его вслух. Или говорил? Нет, это, наверное, она уже додумала. Но странно: она не злилась на себя за эти фантазии. Не чувствовала вины. Всё было как-то… естественно. Тихо. Как будто это просто случается. Встала, приняла душ, сделала свою утреннюю рутину. Накинула худи, провела пальцами по уже чуть влажным волосам. Ноги ещё не хотели подчиняться. В зеркале — лицо немного смятое, но с этим особым выражением: лёгкая улыбка, которая держится даже без причины. Или с причиной, но которую не хочется называть. В лобби было тихо. Пахло кофе и ранним утром. Белла уже сидела в углу, с наушниками и стаканом латте. Помахала Роуз, не снимая наушников. Через пару минут подошёл Лукас — с ещё немного опухшими глазами и следами веселья на лице. Роуз сделала вид, что не замечает, как он пытается занять место поближе. Ассистенты раскладывали коробки с завтраками. Кто-то зевал. Кто-то пил энергетики, как воду. Педро появился неожиданно — без громкого входа, просто возник из-за колонны. Тот же свитер, та же лёгкая сутулость в плечах. Он перекинул пару слов с продюсером, потом — взглядом нашёл её. Улыбнулся. Медленно. Без слов. Она чуть кивнула в ответ. И этого хватило. — Всем в автобус! — крикнул кто-то из команды. — Туалет — сейчас или через два часа в горах, выбирайте! Кто-то громко застонал. Кто-то побежал. Суета. Мягкая, утренняя, забавная. Роуз заняла место у окна. Рядом устроилась Кэсси, в обнимку с подушкой и в капюшоне: — Я мертва. Не говори со мной до полудня. — Как скажешь, зомби-мейкапартист. Кэсси хмыкнула и уснула буквально через минуту. Роуз смотрела на мимо проносящийся пейзаж: город уходил назад, дома редели, а вместо них появлялись лес, туман, горные хребты вдали. Путь к Гарибальди напоминал сон. Почти нереальный. Спустя полчаса она почувствовала: кто-то смотрит. Повернулась. Педро сидел через проход — тоже у окна. Он не отводил взгляда. И когда их глаза встретились — он тихо улыбнулся. Без тени флирта. Просто — по-настоящему. И она ответила. Почти невольно. В лагере было прохладно. Воздух — хрустальный. Всё окружение — будто вырезано из пейзажной открытки: мшистые ели, камни, тонкие струйки пара от чая в термосах. Продюсер ходил по площадке, раздавая инструкции. Кэсси зевала, спрятавшись в пледе. Педро перекинулся шутками с оператором, потом кто-то окликнул его — и он пошёл на репетицию. Роуз осталась с Беллой. Девушка посмотрела на неё внимательно. — Ты выглядишь… иначе. Не уставшей. А как будто — вдохновлённой. — Может, горы действуют. — А может, кто-то другой? Роуз усмехнулась, но ничего не сказала. Палатку съёмочной группы разворачивали прямо среди деревьев. Всё выглядело одновременно диким и организованным: толстые чёрные кабели лежали на мху, как корни; рации потрескивали в руках ассистентов; по утрам по лагерьному радио шёл плейлист с акустическими треками — сегодня звучала Florence + The Machine, и это почти разрывало сердце. Роуз стояла на краю площадки, рядом с режиссёром и Беллой. Перед ними разворачивалась сцена — Педро, в тёплом зелёном пальто, шел по лесной тропе к каменному выступу, его персонаж должен был остановиться и заговорить с героиней Беллы. — Тише, — шепнул режиссёр. — Идёт. И вот оно началось. Роуз смотрела — и не могла оторваться. Он двигался с какой-то особенной тяжестью, будто земля под ним была гуще обычного. Голос — ниже, с хрипотцой, каждое слово будто вырезано из воздуха. И что-то было в его взгляде — что-то, чего не было в обычной жизни. Он смотрел так, будто знал, каково это — терять, ждать, молчать. — Белла, твой выход… Слова текли. Камера двигалась. Белла отыгрывала в пару — легко, свободно, искренне. Но всё внимание было на Педро. Он становился другим. Не играл — существовал. И в какой-то момент — посмотрел прямо в камеру, а потом чуть в сторону, мимо объектива… И на секунду — как будто прямо на неё. Роуз затаила дыхание. — Снято! — крикнул кто-то. Взрыв аплодисментов. Камеры остановились. Педро вышел из кадра, снял пальто и провёл рукой по затылку. На лице — усталость, но тёплая, та, что остаётся после сильной сцены. Роуз только тогда поняла, что руки у неё дрожат. Обед прошёл на задворках площадки — стулья, термосы, коробки с лапшой и овощами на гриле. Кэсси всё ещё ходила в пледе, но уже оживлённо спорила с оператором о том, какие переходы в сцене будут «слишком монтажные». Педро подошёл позже, взяв чашку чая, и без слов сел рядом с Роуз. Не вплотную. Но — рядом. Она смотрела на лес, он — на неё. — Ты знала? — тихо спросил он. — О чём? — Что сцена получится настолько точной. Настолько… живой. Она усмехнулась, уткнувшись взглядом в чашку. — Я надеялась. Но ты сделал её такой. Ты чувствуешь материал иначе. И персонажа. Даже если ты не совсем понимаешь, ты как будто… слышишь его. Он кивнул. Секунду — просто молчал. — Я думаю, ты тоже слышишь. — Кого? — Людей. Персонажей. Себя. Брата. Это выбило воздух из лёгких. Она медленно подняла взгляд. В его глазах — не было жалости. Ни капли. Только тёплое понимание. — Ты ведь писала для него, да? Она кивнула. — Он играл в The Last of Us. Постоянно. Говорил, что это единственная история, в которой он чувствует себя нужным. И когда он… Пауза. … когда он ушёл, я писала. Как будто продолжала говорить с ним. Через героев. Через сцены. Педро не ответил сразу. Просто сидел, медленно сжимая чашку. Потом тихо сказал: — Иногда лучшие истории — это разговор с теми, кого мы больше не можем обнять. Роуз ничего не сказала. Только почувствовала, как снова защемило в груди. Не от боли. От близости. Потому что он понял. К вечеру горы начали синеть. Солнце медленно скатывалось за линию деревьев, воздух стал колючим и пах костром — кто-то из осветителей жёг сухие ветки, чтобы согреться. Над головами натянули верёвочные гирлянды с тёплым жёлтым светом — лампочки лениво покачивались на ветру. Роуз стояла у одного из деревянных столов, перелистывая распечатки. Рядом — Белла, жующая протеиновый батончик. — Если завтра будет такой же дубак, как сегодня, я официально потребую меховую версию моей куртки в кадре, — сказала Белла, натягивая на руки вязаные митенки. — Может, просто сцена переедет в интерьер? — предложила Роуз. — О, если бы. Но нет — нам надо «освоить дикую местность». Сказали, кадр с горами — это магия. Вся драма на фоне хвои и скал. Эпично. Они обе хмыкнули. К ним подошла Кейтлин — высокая, с косой и в горнолыжной куртке. В руках держала алюминиевую кружку и выглядела подозрительно бодрой. — Так вот ты где, — сказала она, кивая на Роуз. — Ты — сценаристка этой душераздирающей сцены на выступе? — Виновата, — подняла руки Роуз. — Чёрт, я ревела. Причём на репетиции. Мне вообще по сценарию не надо было рыдать, а я стояла за кустом с носовым платком. — Это лучший отзыв в моей жизни, — улыбнулась Роуз. Кейтлин присела рядом, сдувая пар с кружки. — Кстати, я тебе давно хотела сказать — ты нормально так вписалась. Обычно сценаристы сидят где-то с краю, в наушниках, никого не трогают. А ты… дышишь здесь, будто это твой лагерь. — Наверное, потому что впервые чувствую, что имею право быть частью процесса. — Ты не просто имеешь право, — вмешалась Белла, — ты сердце сцены. Без тебя тут бы все пялились в деревья и молчали, как манекены. — О-о-о, девичья любовь, что происходит, — громко влез Лукас, появляясь из темноты с банкой колы в руке. Куртка была расстёгнута, волосы растрёпаны, вид — определённо нерабочий. — Роуз, кстати, я подумал. У нас у обоих есть опыт в кино, может, ты напишешь сцену, где мой персонаж спасает всех? Ну там, драма, слёзы, я без рубашки… — Ты в массовке, Лукас, — сказала Кейтлин с улыбкой. — И твой персонаж погиб в прошлой серии от падения со скалы. — Технически, это был силуэт. Вдруг он выжил? — Вдруг — нет, — тихо вставила Белла, глядя в сценарий. — Жестоко, — притворно обиделся он, но не ушёл. Он остался рядом, надеясь, может, на разговор, может — на ещё один шанс зацепиться. Но Роуз уже почти не замечала его. Потому что её внимание ускользало снова — туда, к дальнему столу, где Педро говорил с оператором. Его голос не был слышен, но жестикуляция — мягкая, спокойная. В глазах — уже не роль, а человек. Тот, который слушал её в обед. Который знал, как это — слышать тех, кого больше нет. Она поймала себя на мысли: она ждёт. Не когда сцена будет написана. А когда он снова подойдёт. Поздним вечером они собрались в общем шатре — актёры, продюсеры, ассистенты. Внутри стояли обогреватели, горел чайник, кто-то нашёл настольную игру, кто-то включил плейлист с саундтреками. Свет был мягким, лица — усталыми, но довольными. — Надо чаще снимать в горах, — сказала Кэсси, набивая себе вторую чашку горячего шоколада. — Видимо, только здесь я способна на социум. Роуз рассмеялась. Белла спала на кресле, укрывшись пледом. Кейтлин рассказывала истории со своих прошлых проектов, где в кадре ей приходилось есть гусениц, а Лукас — всё ещё не теряя надежды — пытался вспомнить, кого он знает из “больших имён”. Но Роуз уже была где-то глубже. Мысли не шумели. Просто было тихо. И хорошо. Она вышла на улицу — дышать. Небо над лагерем было как чёрный бархат, расшитый серебром. Сосны стояли молча, величественные и чёрные на фоне неба, воздух был таким чистым, что казалось, его можно пить. На крыльце деревянного домика кто-то уже поставил термос с чаем, оставили плед. Лес шептал где-то вдали. Было тихо. Роуз закрыла глаза. Всё внутри — выровнялось. — Ты в порядке? Голос был мягким, немного сиплым. Она обернулась. Педро стоял чуть поодаль, в пальто и шарфе, с чашкой в руках. Взгляд — тёплый, внимательный. — Больше, чем в порядке, — тихо ответила она. Он подошёл ближе и протянул ей чашку. Чёрный чай с мёдом. Тёплая, правильная забота. — Я подумал, ты любишь чай по вечерам. Угадал? — Больше, чем угадал. Они стояли рядом, плечом к плечу, в молчании. Вдали — смех, чьи-то шаги, шорох плёнки. Но здесь, на краю леса, всё было иначе. Потом он вдруг сказал: — Знаешь, что сказал режиссёр, пока мы шли к лагерю? Роуз повернулась к нему, вопросительно приподняв бровь. — Он сказал: «У нас в команде появилась актриса, и она ещё об этом не знает». Она рассмеялась. Легко. Почти инстинктивно. — Это про кого-то нового? — Про тебя, малышка Роузи. Он сказал это так… будто само имя было пледом. Мягко, с ноткой шутки, но взгляд не улыбался — в нём было больше. Что-то значимое. — Я сценарист, — ответила она, опуская глаза к чашке. — Да, — согласился он. — Но ты чувствуешь сцену не только в словах. Ты живёшь в ней. Ты… как будто внутри каждой реплики. А когда ты рядом — это ощущается. Не только мной. Она не знала, что сказать. Впервые за весь день — потерялась. Потому что вдруг — поверила. — Ты хочешь сказать, что я должна выйти из-за камеры и… — Я ничего не хочу сказать, — перебил он спокойно. — Кроме того, что у тебя есть дар. И если тебе когда-нибудь захочется сказать что-то не через персонажей, а от себя — я хочу это услышать. Тишина снова повисла между ними. Но уже не как пауза — как признание. — Ты не обязана. Никто не требует. Но если ты почувствуешь — просто знай: ты можешь. Она посмотрела на него. И в этот момент, почему-то, стало ясно: он видел её не просто как авторку или часть команды. Он видел человека. Девушку. Душу. — Спасибо, — только и сказала она. Он кивнул, будто подводя черту. И добавил чуть тише, с теплом: — Ну и… если Лукас вдруг снова предложит тебе сцену с ним без рубашки — скажи ему, что я уже подал протест продюсеру. Роуз засмеялась — уже по-настоящему, легко, свободно. И в этом смехе растворилось всё напряжение дня. — Протест продюсеру, да? — усмехнулась Роуз, осторожно прихлёбывая чай. — Я серьёзен, — отозвался Педро. — Если он ещё раз подойдёт к тебе в этом своём… шапка-на-бок и взглядом из дешёвой мелодрамы — я вмешаюсь официально. — Ты будешь моим защитником на съёмочной площадке? — Только если ты пообещаешь не писать мне плохие реплики в следующей сцене. — Хорошо, — протянула она, прищурившись. — Только тебе — ни одной неловкой шутки. Ты слишком благороден для этого. Он чуть покачал головой, усмехаясь. — Ты всё время ставишь меня на пьедестал, Роузи. А я, знаешь ли, человек с ошибками. Я даже сегодня утром встал не с той ноги. Чуть не налил себе гель для душа вместо крема для бритья. — Катастрофа, — кивнула она с видом серьёзного сочувствия. — Ты смеёшься, а это был дорогой гель. Пах теперь весь день, как… как будто меня обнял грейпфрутовый медведь. Она снова засмеялась. И снова — искренне. Пауза. Мягкая. Не неловкая. Просто… между фразами. — А как ты вообще восстанавливаешься после съёмок? — спросила она, уже тише, глядя в чашку. — Я не про физику, а про голову. После всего этого — экшена, эмоций, ролей. Тебе ведь тоже надо куда-то девать себя. Он кивнул. Медленно. Будто почувствовал в её вопросе не просто интерес, а что-то большее — понимание. — Восстановление — это, наверное, не то слово. Скорее, перетекание. Из одного в другое. Иногда я не знаю, где заканчивается персонаж. Иногда — где заканчиваюсь я. — Это звучит пугающе. — Иногда — да. Он замолчал, потом вдруг добавил: — Когда я снимался в “Last of Us”, мне пришлось много говорить с психологом. Не потому что я не справлялся. А потому что я чувствовал, что Джоэл начинает говорить от моего имени. Горе, вина, тишина — всё было очень рядом. А я должен был выдохнуть. Не для камеры. Для себя. Роуз слушала молча. Он нечасто так говорит. И если говорит — это значит что-то. — А у тебя? — спросил он. — Что ты делаешь, когда сюжет становится слишком близко к коже? Она сделала глоток. Вдохнула. И сказала просто: — Я слушаю голос брата. Педро поднял на неё глаза. — Я писала ему озвучку в игры. Он всё озвучивал — даже несуществующие диалоги. Диктофон был его лучшим другом. Иногда я включаю запись. Он там шутит, ругается на кодеров, читает монологи… будто бы всё ещё играет. И я… не чувствую себя одинокой. Пауза. Не драма. Просто правда. Она не сказала это трагично. Просто — сказала. Он опустил взгляд. Потом тихо: — Ты носишь с собой кусочки его мира. И создаёшь из них что-то новое. Это красиво. И сильно. — Мне хочется, чтобы кто-то помнил, что он был. Не просто мой брат. Он был хорошим. — Ты уже сделала это. Каждой сценой, каждым словом. И теперь, знаешь… он с нами. В этих горах, в этих репликах. Я почти слышу его смех в паузах. Она вскинула на него глаза. Медленно, не спеша. — Ты правда это чувствуешь? — Да, — кивнул он. — Роузи… я многое чувствую, когда ты рядом. В тишине не было грома. Только дыхание. Только ночь. Он не прикоснулся. Не приблизился. Но казалось, расстояния между ними больше нет. Она сдвинула чашку. Он сделал то же. И они оба одновременно встали — будто почувствовали, что пора. Перед входом в гостиницу она остановилась, обернулась. — Спасибо за чай. И за… всё это. Он кивнул. — Спокойной ночи, малышка Роузи. Слово “малышка” прозвучало почти как тайна. Как будто оно осталось висеть где-то между еловыми ветвями и тёплым светом окна. Холодное горное утро пахло мхом, дымом и крепким кофе. Съёмочная команда собиралась у фургонов: кто-то уже носился с папками и гарнитурами, кто-то не мог найти свой ботинок. Роуз стояла у стола с термосами, укутавшись в куртку поверх свитера, и пыталась вспомнить, спала ли она вообще. Было ощущение, что её мозг остался в одеяле и тихо страдает там без неё. — Доброе утро, богиня сценариев, — донёсся рядом голос Лукаса. — Ты выглядишь как персонаж из зомби-драмы… до заражения. Она повернулась к нему медленно. Очень медленно. Сделала глоток кофе. — Лукас, — сказала она с самым серьёзным видом. — Хочешь сыграть щелкуна? Он завис. — Ты сейчас… это комплимент? — Нет. Это кастинг. — Сценарий?! — Нет. Месть. Пока он пытался понять, шутка ли это, Роуз уже ушла к мониторам. Сзади раздался смех. Белла, проходя мимо, шепнула Лукасу: — Щёлкнись ты уже, ей-богу. Сцена должна была быть одной из самых динамичных в серии — драка на тропе в лесу: заражённые, бегство, атака, момент отчаяния. Весь съёмочный лагерь вздрогнул, когда начали запускать пиротехнику и шумовые эффекты. Роуз устроилась у второго монитора, надев наушники. Солнце поднималось, и лучи скользили по ёлкам, оставляя в кадре резкий контраст света и тени. — Камера. Звук. Начали! В кадре — Педро. Уставший, с поцарапанным лицом, тяжело дышащий. Джоэл на пределе. Из-за деревьев выскакивают «заражённые» — актёры в плотном гриме, с хрипами и дёргаными движениями. Он отстреливается, дерётся, падает, поднимается. Кровь, пот, грязь. Сцена — живая, мощная. Настоящая. Роуз забыла как дышать. И в какой-то момент — новая фигура врывается в кадр. Высокая, мускулистая. Быстрые, резкие движения. Бьёт щелкуна ногой, тянет Джоэла на себя. — Эбби?! — прошептала Роуз сама себе. Кейтлин Дивер, актриса, исполняющая роль Эбби, вливается в сцену как ураган. У неё двуручник, окровавленные рукава и лицо, заляпанное грязью. — Вставай! Быстро! Они на нас идут! Голос её мощный, и кадр сотрясается от напряжения. Педро выкатывается из-под удара, прижимаясь к скале. Дышит. Смотрит на неё. На лице — страх и облегчение. — Отлично, отлично! — слышится голос режиссёра в наушниках. — Продолжайте! Эта сцена станет одной из лучших в эпизоде — Роуз это чувствовала каждой клеткой. И, несмотря на холод, она почувствовала, как от волнения по коже пошёл жар. Когда прозвучал «Снято!», съёмочная группа зааплодировала. Белла радостно подскочила, Кейтлин вытирала лицо полотенцем, а Педро… Он смотрел на Роуз. Не как на сценаристку. Не как на часть команды. А как на ту, кто знала, как правильно должно было звучать молчание. Даже в бою. Он подошёл позже, в костюме и с разбитой бровью (грим, конечно, но смотрелось убедительно). — Ну что, малышка Роузи? Одобряешь бой? — Уверена, Джоэлу стоит беспокоиться: Эбби явно спасла сцену. — Ха. Я скажу ей, чтобы она не расслаблялась. У тебя, по-моему, новые таланты на примете — вон, щелкун Лукас уже готов. Роуз рассмеялась и поправила папку с заметками. — Главное, чтобы он не щёлкнул не в том месте. А то придётся писать продолжение «Джоэл против идиота». Они оба засмеялись. После съёмки сцены с заражёнными вокруг кипела суета — актёры отходили от экшена, гримёры стирали кровь и грязь, камеры остывали, а режиссёр раздавал быстрые указания на следующий сетап. Роуз прижалась к обогревателю у одного из фургонов, грея ладони и пытаясь осмыслить всё, что только что увидела. Как будто кто-то вырвал страницу из игры и вложил её в реальность. Она даже не сразу заметила, как к ней подкралась Кэсси. — Ты видела?! Я чуть не споткнулась о пиротехнику, когда они «взорвали» кусты! — Кэсси плюхнулась рядом, держа в руках батончик мюсли и бутылку воды. — Эбби просто зверь. А Педро… Она многозначительно глянула на Роуз. Та подняла бровь. — Не начинай. — Я ничего не говорю! — хихикнула Кэсси. — Просто… может, ты когда-нибудь захочешь быть в кадре, а не за ним? Роуз повернулась к ней. — Ты сейчас о чём? Кэсси лукаво улыбнулась и покачала головой. — Просто. Ты бы отлично смотрелась в роли новой заражённой. Или какой-нибудь выжившей. Такой — с загадочным взглядом и драматической историей. Я бы первой погибла, но ты бы выжила. Сто процентов. Роуз рассмеялась. — Ты пьёшь энергетики вместо воды, да? — Может быть… Но не только я так думаю. Прежде чем Роуз успела уточнить, Кэсси махнула рукой кому-то за её спиной. Обернувшись, Роуз увидела продюсера — высокого, в пуховике и с неизменной кружкой в руках. — Роуз, — сказал он, подходя ближе. — Сценарий твоей последней сцены… с тем, как Эбби появляется — это золото. Я хотел сказать спасибо. Но ещё кое-что. Она выпрямилась, удивлённая. — У нас есть идея. Ты в кадре — это не то, что мы планировали, но… Педро и режиссёр обсуждали, и у нас есть персонаж. Камео. Одноразовая сцена. Она не говорит. Просто появляется — мать заражённого ребёнка. Или молодая выжившая в воспоминании Элли. Что-то короткое, но запоминающееся. У тебя типаж, и ты здесь. Что скажешь? У Роуз пересохло во рту. Она не знала, смеяться или убежать. — Я… я не актриса. — Никто не просит монолога на три страницы. Просто — эмоция. Присутствие. Настоящесть. Подумай. Он мягко хлопнул её по плечу и ушёл. Кэсси широко улыбалась. — Я же говорила. В буфете было тепло, пахло курицей, сыром и мокрой одеждой. Народ в шапках и перчатках толпился у столов, громко обсуждая съёмки. Педро сидел у окна с Кейтлин и Беллой, смеясь над чем-то, и, заметив Роуз, чуть приподнял чашку, мол, «Иди сюда». Роуз взяла шоколадный батончик и чашку кофе и направилась к ним. — Ты пропустила шоу, — сказала Белла, отодвигая свой поднос. — Педро пытался уговорить меня съесть салат. А потом он почти сам в нём захлебнулся. — Это был… не салат, — пробурчал Педро. — Это было зелёное предательство. Кейтлин фыркнула. — Ты просто привык к мексиканской кухне. Всё, что не острое, ты отвергаешь. Роуз села рядом, чувствуя, как плечи наконец расслабляются. Снег за окном блестел, и всё вокруг казалось почти уютным. — Знаете, — сказала Белла, внезапно озарённая, — а ведь снег — это прекрасная возможность. Все трое синхронно подняли глаза на неё. — Для чего? — спросила Роуз. Белла встала, надела перчатки, взяла со стола бумажный поднос и, не говоря ни слова, пошла к выходу. — Она что-то задумала, — сказала Кейтлин. — И это будет глупо. Через минуту Белла вернулась. В руке — снежок. Она целилась в Педро. И попала. — Это война. — Педро встал. — Я вне закона, — усмехнулась Белла и убежала в сторону выхода. Кейтлин схватила поднос, а Роуз — салфетку вместо флага. — Я нейтралитет! — закричала она. Пять минут спустя весь задний двор буфета превратился в мини-баталию. Снежки летали в воздухе, кто-то падал, кто-то визжал, кто-то пытался спрятаться за декорацией. Смех, хлопки, крики. И в этом хаосе Роуз заметила Педро — он стоял у стены, с белым налётом на куртке, с прищуром смотрел на неё. А потом, не меняя выражения лица, слепил маленький аккуратный снежок… и кинул точно в неё. Прямое попадание в плечо. Роуз рассмеялась и подняла руки. — Сдаюсь, Джоэл! Снег повсюду — в ботинках, за воротником, на рукавах. Куда ни глянь — смеющиеся лица, покрасневшие носы, остатки снежков, и пар от дыхания, плывущий в зимнем воздухе. Постепенно все возвращались в зону отдыха: кто за чаем, кто греться к переносному обогревателю, кто менять носки. Роуз стояла, прислонившись к деревянной стойке, а в руках держала кружку какао. Внутри все было будто на взводе — не от холода, от чего-то другого. От ощущения, что весь этот день был… правильным. Таким, который она запомнит. — Роузи, — голос Педро появился за спиной, и она чуть вздрогнула, — ты в порядке? Он протянул ей термоплед, и она машинально взяла его, улыбаясь. — Жива, но сражена в бою. Педро усмехнулся. — Я не мог не попасть. Слишком лёгкая мишень. — Вот как? — Ты слишком засмотрелась. Не на меня, конечно, — он посмотрел на неё с тем самым озорством, — а в небо. Или я ошибаюсь? Она отвела взгляд. — Я просто… думала. Про всё. Про съемки. Про то, как будто… как будто всё это — сон. Они молчали. Было тихо, и снег снова начал медленно падать. У переносного костра разгоралось пламя, и кто-то кинул внутрь ароматные ветки — воздух наполнился запахом дерева и хвои. — Ты думаешь о предложении? — тихо спросил Педро. Он уже стоял ближе, глядя на неё почти всерьёз. Роуз кивнула. — Не знаю. Это как прыгнуть в ледяную воду. Вроде хочется… но страшно. Я привыкла быть по другую сторону. Он наклонил голову. — Ты умеешь рассказывать истории. Это видно. А перед камерой — это тоже способ рассказать. Просто… по-другому. Может, это не вода. Может, это пар. Роуз хмыкнула. — Горячий пар? — Обжигающий, если неосторожно, но и очищающий. Я бы посмотрел на тебя в кадре. Она удивлённо подняла глаза. — Ты… ты серьёзно? — Роузи, — произнёс он с мягкой интонацией, и её сердце нырнуло куда-то вниз, — я не говорю просто так. Мне кажется, тебе стоит попробовать. Хотя бы ради себя. Он сел на деревянную скамейку рядом, вытянув ноги вперёд. — Когда я начинал, я боялся всё испортить. Казалось, каждый взгляд — осуждение. А потом понял: главное — быть живым. Настоящим. Всё остальное — свет и текст. Она присела рядом. Огонь плясал на их лицах. — А ты когда-нибудь чувствовал, что живёшь не свою жизнь? — вдруг спросила она. Он долго молчал. — Да. Иногда. До того, как нашёл то, что люблю. А ты? Роуз обняла колени. — Мой брат… он обожал всё это. Игры. Он мечтал работать в кино. Умер до того, как поступил в колледж. С тех пор… я как будто делаю это за нас двоих. Педро медленно кивнул. — Теперь я понимаю. Тишина. Легкая, тёплая. Снежинки садились на волосы, и никто из них не шевелился. Он посмотрел на неё искоса и тихо добавил: — Ты и правда малышка Роузи. Сильная. Упрямая. Живая. Роуз слабо улыбнулась. — Ты и правда называешь меня так? — Это… проскользнуло однажды. Внутри головы. И прижилось. Она не знала, что ответить, и, пожалуй, не нужно было. Позже, в холле отеля, все разошлись по номерам. Утром — новые локации. В горах выше, с тяжёлой техникой и новым вызовом. Роуз стояла у окна в номере, закутанная в одеяло, и смотрела, как снег ложится на карнизы и машины. В ушах звенела тишина, где-то на краю сознания всё ещё звучал голос Педро, обволакивающий, спокойный. Она подумала, что, может быть, действительно стоит рискнуть. Хотя бы один кадр. Ради себя. Ради него. Ради брата. Утро выдалось ледяным. Сквозь тонкие шторы в номер Роуз просачивался мягкий серый свет, и по потолку дрожали отблески от медленно летящего за окном снега. Было так тихо, что казалось, будто весь мир замер под белым одеялом. Даже её телефон молчал — впервые за несколько недель. Она зевнула, натянула носки и, закутавшись в худи, вышла в коридор. Утренний отель жил своей жизнью: кто-то торопливо собирался, кто-то уже шумно разговаривал внизу, запах кофе тянулся с ресепшена. В столовой, переоборудованной под буфет, Кэсси уже сидела с тарелкой хлопьев, махнув Роуз рукой: — Ты как будто из гроба встала! — Чувствую себя как зомби… — пробормотала она и потянулась за чашкой чая. — Осторожно, сегодня тут много настоящих зомби, — ухмыльнулась подруга, — в смысле, заражённых. Маски, грим, все дела. Педро говорил, что сцена будет жёсткая. Борьба в лесу. Роуз кивнула рассеянно. Её тревожно радовало, что день обещал быть насыщенным. Разговоры с продюсером вчера ещё звучали в голове — она не приняла решения, но мысль уже тлела внутри: «А вдруг получится?» После завтрака все двинулись к фургончикам с костюмами и гримом. Снег под ногами хрустел, небо было затянуто, как перед метелью. И всё казалось нереально кинематографичным — будто они уже в кадре, будто ничего не нужно начинать, всё идёт. Роуз огляделась в поисках Кэсси, но та куда-то исчезла. — Хэй, Роуз! Она обернулась — и в тот же миг перед её лицом вспыхнула маска. Огромная, рваная, покрытая псевдогрибковыми наростами, с пустыми черными глазами и искажённым ртом. Она отскочила, взвизгнув: — Боже ты мой! За маской раздался хохот Лукаса. Он снял её и с торжеством заявил: — Попалась! Ты должна была видеть своё лицо! — Ты ненормальный! — выдохнула она, прижимая ладонь к сердцу. — Серьёзно, ты чуть меня не угробил! — Ну не убил же, — пожал плечами он, — вот представь, если бы ты и правда была в игре. Щелкун бы тебя съел, не моргнув. — А если бы я была в игре, ты был бы первой жертвой. От своих же. Сзади кто-то захлопал. — Ого, заявочка! — раздался голос Беллы. Она подошла с кофе, весело наблюдая за сценой. — Роуз, у тебя есть боевой дух. Может, и правда пора перед камеру? Роуз вздохнула, смеясь, и вдруг почувствовала прикосновение к локтю. Обернулась — Педро. Уже в части костюма, с подтянутым выражением лица и резинками на рукавах. — Ты жива? — с притворной серьёзностью спросил он. — Или уже заражена? — Я слегка мертва внутри, но держусь. — Она улыбнулась и вытерла нос варежкой. — Насчёт заражённых, кстати — ты ведь хотела увидеть борьбу? Пошли, тебе понравится. Только держись ближе. Иногда массовка слишком увлекается. Съёмки в горах — дело шумное, тяжёлое, но невероятно захватывающее. На одной из троп, где стелился туман, актёры тренировались: отрепетированные сцены борьбы с «заражёнными» — актёрами в полном гриме и резиновых протезах. Смешно и жутко одновременно. В какой-то момент Белла, вся в крови и грязи, крикнула: — Кто-нибудь дайте мне дубинку, а то этот щелкун меня уже достал! Смех, визг, хлопки. Кейтлин, в образе Эбби, присела рядом с Роуз. — Слышала, что Педро хочет тебя в кадре? Роуз кивнула. — А ты? Как думаешь? — Я думаю, ты уже здесь. Осталось только встать на нужную сторону объектива. Роуз смотрела, как Педро репетирует сцену, бросаясь на щелкуна в грубом камуфляже, с криком и бешеным напором. Он был невероятно органичен — будто не играл, а существовал в этом мире. Дикий, уставший, живой. И на какой-то момент — он поднял взгляд, будто почувствовал её взгляд. Улыбнулся. Мимолётно. Но тепло. Она почувствовала: теперь нет дороги назад.