Часть 8

25 июля, 2025 года. Родители давно хотели завести домашнего питомца, но никак не могли определиться, какого именно. В итоге решили, что будет правильно спросить мнение сыновей. Дилан и Ло с интересом восприняли эту идею — идея семейного питомца казалась им тёплой, живой. — Как насчёт собаки? — предложил Дилан, по привычке первым взяв инициативу. Мама с папой переглянулись и кивнули. — Только при условии, что вы с Ло будете его выгуливать. Но в тот же момент, когда прозвучало слово собака, что-то изменилось в лице младшего. Его глаза потускнели, черты лица словно замкнулись, стали настороженными. — Может, лучше кота?.. — тихо предложил Ло, как будто хотел уйти от темы. Его голос звучал глухо, и он избегал взглядов. — Боишься, что покусает? — с мягкой улыбкой подколол Дилан, но без колкости. Ло не ответил. Он просто опустил взгляд и чуть сжал рукав своей толстовки. Брюнет почувствовал, как между ними повисла тишина — странная, тревожная. Он протянул руку и осторожно взял Ло за пальцы, взглядом молча спрашивая: «Ты в порядке?» Ло нервно кивнул, почти незаметно. И тогда всё стало понятно даже родителям. Они переглянулись, и мама спокойно сказала: — Ну, значит, кот. И больше к теме собаки не возвращались.

***

5 мая 2022 года. Вечер. Персику становилось всё хуже. Он почти не ел, не пил, даже любимые лакомства оставлял нетронутыми. Его когда-то блестящая шерсть потеряла былой лоск, носик стал сухим, а глаза — уставшими. Казалось, сам пудель устал бороться. Ему было уже тринадцать — возраст почтенный, особенно для такой небольшой собаки. Ло заметил это сразу. Он всегда был внимателен к тем, кого любит. И теперь, глядя, как Персик медленно передвигается по квартире, как почти не реагирует на его голос, сердце мальчика болезненно сжималось. — П-персик... — выдохнул он, присаживаясь рядом на пол. — Тебе больно?.. Собака, будто услышав, посмотрела на него и положила мордочку на колени. Тяжело, почти беззвучно вздохнула. Ло аккуратно провёл рукой по голове пуделя, стараясь сдержать подступающие слёзы. Он сильно привязался к Персику. Этот старичок стал ему почти родным. Тем, кто не требовал слов, не задавал лишних вопросов, просто был рядом. Хотя Марта и продолжала водить его к ветеринарам, всё чаще врачи просто молчали, лишь сочувственно качали головами. Ло чувствовал: конец близко. И эта мысль обжигала, била в висках не давая покоя. Эти дни стали настоящим переломом для Ло. Он почти не отходил от Персика — укутывал его в мягкий плед, поил из маленькой миски, клал рядом подушку, чтобы было удобнее лежать. Каждый вечер в доме Марты он засыпал рядом с псом на диване, положив руку на пуделя, как будто боялся, что, если отпустит, — тот уйдёт. Когда мальчик засыпал, то Марта звонила Натали, и тогда девушка относила Лололошку обратно в «дом». К счастью, оценки уже были выставлены заранее, и шатену не нужно было переживать за школу. Он мог быть рядом столько, сколько нужно. Марта всё видела. Видела, как дрожат пальцы мальчика, когда тот прижимает Персика к груди. Видела, как Ло пытается не расплакаться, когда у собаки случался очередной приступ. Она пыталась утешить своего подопечного — гладила по голове, тихо говорила: — Он знает, что ты рядом. А это самое главное. Она понимала, что конец близок. И от этого становилось только больнее. О состоянии Персика и эмоциях Ло Марта рассказала Натали. Услышав это, учительница немецкого сразу же пришла к мальчику. Вошла в комнату, села рядом и тихо обняла его за плечи. — Мне очень жаль, Ло. Я знаю, как это больно — терять того, кого любишь всем сердцем. Но ты не один. Мы рядом. Я рядом. Ло не ответил. Он просто положил голову ей на плечо и молча сидел, сжимая в руках старую игрушку Персика. Пахло стерильностью, мокрыми полотенцами и лекарствами. Белая ветеринарная клиника казалась слишком яркой для утра, которое с самого начала казалось неправильным. Всё было слишком тихо. Даже собаки, которых обычно здесь было слышно — не лаяли. Персик лежал на металлическом столе, завернувшись в старое шерстяное одеяло. Когда-то белый пудель теперь еле дышал. Его тельце подрагивало, подёргивалось в конвульсиях — то ли от боли, то ли от усталости. Глаза были приоткрыты, но стеклянные. Он уже не узнавал. Даже Ло. Одиннадцатилетний Лололошка сжимал руку Марты. Очень сильно. А сам стоял будто окаменев. Чёрные глаза не отрывались от Персика, и в них не было ни слёз, ни страха — только ужасное, тихое отчаяние. Он не понимал, что происходит. Или, наоборот, понимал слишком хорошо. — Он страдает, — мягко сказал ветеринар. Мужчина с поседевшими висками говорил предельно вежливо, словно боялся разрушить чью-то иллюзию. — Лекарства уже не помогают. Мы можем лишь продлить его мучения. Но есть и другой выход. Гуманный. Марта тяжело дышала. Она не могла смотреть на ветеринара. Она не могла смотреть на Персика. И не могла смотреть на Ло. Всё это было невыносимо. — Можно… можно я поговорю с вами наедине? — попросила она, и ветеринар кивнул. Лололошку попросили выйти из кабинета. Он не стал сопротивляться. Только отпустил руку Марты и медленно вышел в коридор. Там был диван. Он сел на него, как вкопанный. Ни звука, ни слезы, ни движения. Только сжимал в руках тканевый ошейник Персика, который сняли перед осмотром. Минуты тянулись в вечность. В коридоре прошёл кто-то с кошачьим переносом. Кто-то плакал в дальней палате. Но всё это будто звучало сквозь толстое стекло. Мир стал глухим. Прошло, наверное, полчаса. Из кабинета вышла Марта. Лицо её было белым как стены клиники. Глаза — покрасневшие, будто их выжгли слезами. Она не сказала ни слова. Только посмотрела на Лололошку. И он всё понял. Всё. Он встал, медленно подошёл к ней. Марта протянула ему руки — не уверена, для кого больше: для себя или для него. Но он не обнял её. Он стоял неподвижно, с ошейником в руках, как солдат у могилы. Его лицо ничего не выражало. Он даже не сдвинул бровей. После того дня он замолчал. Он не говорил ни с кем. Он не смотрел на других детей. Ни на воспитателей. Ни на докторов. Он только молчал и крутил в руках ошейник, пока ткань на нём не стала грязной, а надпись «Персик» — нестерпимо тусклой. Говорить он начал только с Натали Пак. И то — не сразу. Её уроки немецкого стали как тихий мостик между ним и остальным миром. Но по-настоящему он снова заговорил только с Мартой. Когда та однажды пришла в интернат. Они сели на скамейке под деревом, и Марта положила руку на его плечо. — Я всё помню, — сказала она. — И всё ещё скучаю. Тогда Ло впервые произнёс вслух: — Я тоже. Но ни одна из них — ни Натали, ни Марта — не смогла по-настоящему вернуть его в мир. Он всё равно оставался где-то на краю, словно боялся, что любая привязанность приведёт к новой утрате. И в каком-то смысле так и было. Он просто не мог себе позволить вновь привязаться. Даже к людям. И потому Ло долго не позволял себе влюбиться. Не позволял прикасаться. Не позволял просить о помощи. Ничего.