***

Капли дождя стекали по витринам Пенаконии, искажая отражение Воскресенья в стекле. Он стоял безупречный — осанка, улыбка, каждое слово, отточенное как лезвие. Еще час назад он дирижировал собранием, превращая мнения директоров в послушные ноты своего оркестра. Теперь же его пальцы судорожно сжимали зонт, а в висках пульсировала тупая боль. «Совершенство. Всегда совершенство». Дверь собственного особняка закрылась за ним с тихим щелчком, и он перестал существовать. Тот, кого все знали в отеле, остался за порогом. Здесь был только он — усталый, пустой, с тенью на лице, которую не скрыть даже в полумраке прихожей. — Опять забыл снять туфли? — раздался голос из гостиной. Зарянка. Он замер, чувствуя, как что-то в груди сжимается и отпускает одновременно. — Я… — Молчи. Иди сюда. Он слушается. Внутри стен этого дома он всегда слушается, пока снаружи все слушают его. Сестра сидела, поджав ноги, на огромном диване, доставшемся им от старого дома, том самом, где когда-то он читал ей сказки, пока она не научилась притворяться, что не боится темноты. А теперь, стоило ему подойти, ее пальцы провели по краю его галстука, словно проверяя, настоящий ли он. — Ты еле держишься, — констатировала она, внимательно изучая его лицо. Он не стал отрицать. Ее ладонь прижалась к его щеке — жест слишком нежный для мира, где они оба научились ломать до того, как сломают их. — Ложись, - пригласила она, демонстративно отодвигаясь к спинке, освобождая ему место рядом. Он лег рядом, ёжась от всё ещё влажной одежды и прикрывая глаза. Всё как в детстве, когда страхи были проще, а единственным спасением было ее дыхание в темноте. Теперь же они оба знали: всё что снаружи их дома — только театр. — Сегодня было тяжело? – ласково спросила она, обнимая сзади и прижимаясь к его спине. — Я ненавижу их, - глухо выдохнул он. – Особенно в такие дни. — Знаю. — И ненавижу себя за то, что нужно умасливать их каждый раз, чтобы на очередном собрании они все были на моей стороне. Ее пальцы вплелись в его волосы, мягко массируя. — Меня тебе умасливать не надо, - тихо произнесла она. Он повернулся, прижав лоб к ее плечу. Его влажные от дождя волосы чуть липли к коже, но Зарянке было всё равно. — Ты — другое, - шумно выдохнул он, обвивая её талию тонкими, как у музыканта, руками. Они не говорили о том, насколько это «другое». О том, как ее команды стали для него воздухом, как его покорность спасала их обоих. Она давала ему падать — но только здесь, только так. Он разрешал ей быть жесткой — потому что знал: завтра она снова станет той, кто спрячет его слабости. Тишина комнаты была густой, словно туман. Воскресенье лежал, прижавшись к Зарянке, его дыхание выравнивалось под ритм ее пальцев в его волосах. Но что-то висело в воздухе — недоговорённость, знакомая им обоим. — Ты дрожишь, — прошептала она, и ее губы едва коснулись его виска. Он не ответил. И не стал отстраняться. Ее рука скользнула ниже, к воротнику его рубашки, словно проверяя границы дозволенного. Кнопки расстегнулись с тихим щелчком. — Кто тебе позволил? — его голос звучал хрипло, но в нем не было гнева. Только усталость. Она знала этот тон. — Ты сам. Ее ладонь легла на его грудь, ощущая бешеный стук сердца под холодной кожей. Он ненавидел, когда его тело выдавало то, что он так тщательно скрывал. — Прекрати. Она не ответила, но ее пальцы провели по его ребрам, слишком медленно, пока он резко не перевернулся, прижав ее своим весом к дивану. Его колени сжали ее бёдра, а пальцы впились в бархатную ткань рядом с её головой. Лица были так близко, что их дыхание смешивалось. Девушка не выдержала первой, ее губы коснулись его — мимолетно, почти невинно, но в этом прикосновении была вся их история: детские страхи, украденные моменты, запретные мысли. Он отстранился. Не потому, что не хотел, а потому что боялся, что, если поцелует ее сейчас — уже не сможет остановиться. — Ты переходишь черту, — голос звучал чужим, низким, из тех глубин, где пряталось всё, что он годами хоронил под безупречными костюмами и ледяными улыбками. Зарянка не отводила взгляда. — Какую именно? Её пальцы скользнули под расстёгнутый воротник, ногти слегка впились в кожу — болью, напоминанием, вызовом. Он вздрогнул. Не от боли. От того, как противно-сладко сжалось всё внутри. — Ты... — Молчи. И он подчинился, позволяя ей снова себя поцеловать. Его руки с силой сжали её бёдра, но не для того, чтобы оттолкнуть, наоборот стремясь притянуть ближе. Их тела сливаются в тени дивана — неловко, по-детски жаднo, будто это первый и последний раз. Её зубы впились в его нижнюю губу ровно настолько, чтобы вырвать сдавленный стон. Он ответил грубее — прикусил её язык, почувствовал, как её ногти вонзаются в его плечи. Боль и награда в одном глотке воздуха. Дождь бил в окна, как назойливый метроном, отсчитывающий секунды до распада. Воскресенье впился пальцами в её талию, не для страсти, а чтобы убедиться, что плоть под его ладонями реальна. Зарянка ответила укусом в ключицу, и он застонал, не узнавая собственный голос. Она разорвала его рубашку. Пуговицы звякнули об пол, звонкие, как монеты. — Ты давно хотел это, — прошептала она, проводя ногтями по его животу, оставляя алые тропинки. Воскресенье не стал отрицать. Её рот был горьким от вина и чего-то ещё — возможно, от лжи, которой они дышали годами. Он впился в её губы, словно пытался выпить эту горечь до дна. Руки сами нашли путь под её юбку, и девушка охнула, когда его пальцы вонзились в неё без предупреждения. — Больно? — он вытащил пальцы, демонстрируя блестящую влагу. — Продолжай, — она вцепилась в его волосы, притягивая к себе. Он вошёл резко, до конца, чувствуя, как её тело сжимается в протесте. Она выгнулась, ногти впились ему в спину, но не оттолкнула. Движения были грубыми, неровными. Не любовь, не страсть — исповедь, вырванная силой. — Ты... чёртова..., — он рычал ей в шею, с каждым толчком теряя контроль. Зарянка не ответила, позволяя ему выплеснуть всё накопленное, пусть даже и таким образом. Глотая стоны, девушка обхватила его бёдрами, заставляя входить глубже. Он кончил со стоном, пряча лицо в её волосах, утопая лбом в трепещущих крылышках. Она последовала за ним, беззвучно, лишь её тело содрогнулось в немом крике. Воскресенье больше не говорил, вынимая себя и падая рядом. Он всё еще не отрывался от хрупкой фигуры младшей сестренки, продолжая обнимать. Вместо слов он прижал её руку к своему горлу, чуть сдавливая собственными пальцами. Дождь за окном стих. В комнате пахло сексом, влагой и горящей свечкой с благовониями. Они лежали, сплетённые конечностями, как два трупа в одной могиле. И ни один не жалел. *** Первые лучи солнца вползали в комнату, цепляясь за разбросанную одежду, подушки и… бледную кожу Зарянки, мерцающую в полумраке. Воскресенье проснулся раньше — он всегда просыпался раньше, даже когда тело кричало о необходимости сна. Он лежал на боку, наблюдая, как её грудь медленно поднимается в такт дыханию. На шее у сестры краснел синяк — его отметина. Он протянул руку, едва касаясь кончиками пальцев, словно проверяя, настоящая ли она. — Ты опять за своё, - сонно пробормотала девушка, чуть приоткрывая глаза. Голос хриплый, перетёртый вчерашними стонами, совсем не похожий на её обычный. Он фыркнул, но встал, разминая шею. Остаться спать на диване было плохим решением. Мышцы ныли, а спина горела от свежих царапин. — Приготовлю ванну, - бросил он через плечо, направляясь к двери. – Завтрак твой. - Кофе или чай? – всё ещё сонно спросила она, провожая его взглядом. - Кофе. *** Ванная комната наполнялась густым паром, заволакивая зеркала и смягчая острые углы мира. Воскресенье сидел, откинувшись на стенку глубокой ванны, пока Зарянка поливала его голову теплой водой из ковша, смывая шампунь. Ее пальцы скользили по его плечам, избавляя от остатков пены, задерживаясь на особенно напряженных участках. — Сегодня совет директоров? — спросила она, набирая в ладонь ароматное масло с нотками кедра. — Ммм, - согласно промычал он, чуть приоткрывая глаза. Не стесняясь наготы, девушка размазывала масло по ладоням. - И проверка новых проектов. Воскресенье снова сомкнул веки, когда ее пальцы с силой впились в его мышцы, разминая узлы усталости. — Опять этот идиот из отдела логистики будет выступать? — Конечно, - он усмехнулся, не открывая глаз. Ее руки опустились ниже, скользнули по его груди, и он вздохнул глубже. Она знала его тело лучше, чем он сам — знала, где скапливается напряжение, где гнездится стресс. — Ты весь каменный, — пробормотала она, и ее пальцы нашли путь еще ниже, под воду. Он не ответил, только слегка раздвинул ноги, когда ее ладонь накрыла его полу-вставший член. — У тебя тридцать минут до выхода, — напомнила она, но пальцы уже начали двигаться, медленно, уверенно. — Значит, двадцать пять, — он приоткрыл глаза, встретив ее взгляд. Она улыбнулась, не останавливаясь. — Тогда не отвлекайся. Пар клубился над водой, а их разговор тек так же плавно, как ее движения. — После совета заедешь к Кэфи? — Если успею. — Значит, не успеешь. Он хмыкнул, чувствуя, как напряжение покидает его тело, уступая место чему-то более теплому, более податливому. Его крылья на шее, реагируя, чуть затрепетали, прижимаясь к коже. — Ты могла бы быть помягче. — Ты бы заскучал. Его дыхание участилось, и она почувствовала это раньше, чем он сам. — Двадцать минут, — предупредила она. — Хватит считать, отвлекает. Зарянка ускорила ритм, а он откинул голову назад, закрыв глаза. Через несколько мгновений он вздохнул, быстро расслабляясь, а она сполоснула руку под водой, как будто ничего не произошло. — Твое кофе, наверное, остыл, - прокомментировала она. — Люблю холодный. Она встала, вода стекала с ее тела, и он потянулся за полотенцем, чтобы подать ей. Они обменялись взглядами — ни капли стыда, ни тени смущения. Просто еще одно утро. Просто еще один ритуал, как и тот, что последовал дальше, когда она достав аптечку обработала вчерашние царапины на его спине, а он намазал кремом синяк на её шее. Или остывший завтрак в полной тишине, который за годы тоже успел устать ритуалом. Ещё немного позже она поправляет его галстук незадолго до его выхода, уже предчувствуя, что пусть сейчас он расслабленный и спокойный, вечером брат вновь вернется домой сам не свой и ей придется начать всё с начала, лишь бы они смогли продержаться ещё день.