Глава первая: После

      Винсент захлопнул дверь, рывком вогнал под ручку тяжёлую дубовую ножку от отвалившегося столика, оставшегося у стены — та с сухим треском встала наискосок и зажала проём, перекосив засов. Всё движение заняло секунду, но внутри оно развернулось, как хлёсткий удар. Грудная клетка сжалась, будто её ударили изнутри: резкая боль отозвалась между рёбрами, в затылок внезапно хлынул ледяной пот, и он едва не потерял равновесие, когда шагнул назад от двери. Пару минут назад он уже дал Леону по черепу так, что тот сложился на деревянный пол кабинета — и сейчас в теле откликалось не что-то мускульное, а чужое, хищно расползающееся: то, что он пока не понимал, но уже чувствовал. Было трудно дышать.       Из-за двери раздалось бешеное — бух! — удар кулаком, потом ещё, потом крик — сорванный, высокий, женский. Он слышал, как она колотит в панике, рвётся обратно, зовёт его, но голос звучал издалека, как будто сквозь воду, как будто её голос плыл к нему откуда-то снизу, не из-за двери. Она умоляет. Она кричит. «Не вздумай умереть. Только не умри, прошу тебя» — последние душераздирающие и такие тихие слова, которые он слышит, но не отвечает. Просто стоит, медленно выпрямляясь, как будто шестерни в теле заело, и каждое движение давалось с хрустом.       Сзади, между столом и стеллажом с выцветшими папками кто-то застонал. Сухой вдох, полное лёгкое воздуха — и звук, как если бы кто-то закашлялся скопившимися в горле слюнями. Винсент не обернулся сразу. Он знал, кто это. Слышал, как пол поскрипывает под ботинками. Прайс поднимался.       Тот сел, опершись на руку, и глотнул воздух. Кровь хлестала по венам — не только от удара, но и от осознания. Несколько секунд он будто не мог понять, где находится, а когда понял, гнев вспыхнул на лице, как спичка. Он глянул на Винсента, всё ещё стоящего спиной к двери, чья фигура отбрасывала тень через всю комнату.       Леон поднялся — медленно, но безошибочно. Он шатался, но ноги нашли баланс. Лицо исказилось, челюсть ходила туда-сюда, словно он сдерживал то, что хотел заорать.       — Ты… ты серьёзно? Ты сейчас серьёзно, мать твою?! — он сжал челюсть так, будто хотел сломать себе зубы. — Ты защищаешь эту тварь? Она убила Сайласа. Вцепилась в него зубами, как гнилое зверьё! Ты вообще видишь, что у тебя под носом творится?!       Он не ответил. Стоял всё так же, будто высеченный из чего-то тяжёлого и холодного, как оградный столб, вросший в пол. Руки в плотных перчатках сжаты, плечи чуть расправлены, как у человека, привыкшего держать оружие, даже если его нет в руках. Наёмник не двигался — и всё же внутри его что-то неумолимо текло вниз, как капли яда, стекающие по глотке, разъедая изнутри.       Он слышал, как дрожит голос Леона, как его перекручивает ярость, как гнев рвётся наружу, словно спёртый воздух из пробитого баллона. Но сам стоял недвижно, как будто уже не чувствовал ни страха, ни злости — только этот расплавленный, металлический жар в груди и затылке. И то, что он слышал, было не оскорблением. Было почти истиной.       «Ты защищаешь её».       Винсент знал, что ему это скажут. Знал, что рано или поздно кто-то выкрикнет это в лицо, прямо — без обиняков. Всё, что произошло, всё, что они только что узнали, было слишком большим, чтобы уместиться в голове. Робин — разумный зомби. Он слышал это, видел это, но до сих пор конца не принял. Не мог. Слова Прайса, как лезвия, вспарывали те участки, которые он до сих пор старательно обходил в себе: туда, где обитала догадка, что он, Винсент, понял раньше, чем признал. По движениям, взглядам, по тишине, которая между ними была более настоящей, чем все разговоры. Просто не хотел называть.       Из-за маски дыхание звучало ровно, глухо, с мягким механическим шипением, как будто в груди мотор, а не живое сердце. Это спасало — прятало его от взглядов. Его не видели, не читали, не догадывались, что всё тело внутри сейчас словно обложено льдом и огнём одновременно. Он не шевелился не потому, что держал позицию. А потому что знал: шагни — упадёшь. Всё болело.       Каждая кость, каждая связка ныла — даже в районе бёдер стояла тупая, сжимающая тяжесть и колотость. Его тошнило, хоть он не признавал этого даже себе. Мышцы содрогались едва уловимыми толчками. Всё хуже.       «Ты вообще видишь, что у тебя под носом творится?!»       Он видел. Лучше, чем Леон. Видел это дольше, правильнее. И потому не мог ответить. Потому что ответ был слишком прост — и слишком страшен: да. Видел. И всё равно не отвернулся.       — Скажи хоть слово, ублюдок, — Леон не кричал, но голос хлестал, словно плеть из кабеля. — Ты с ней заодно? Это всё ваш сраный спектакль, да?       В ответ Винсент лишь слегка повернул голову и едва заметно качнул ею. Ни утверждения, ни оправдания. Просто: нет.       — Не пизди, — прошипел Прайс. Он шагнул вперёд — и тут же остановился, будто что-то удержало, может, тело Сайласа, что лежало за спиной. — Ты знаешь, что она такое. Ты знал всё это время.       — Заткнись, — голос Винсента прозвучал глухо, низко, как сжатый металл, сорванный с креплений. Он не повышал тон. Не нужно было. В этой комнате грохотала тишина сильнее слов.       Прайс дёрнулся. На лице смешались страх и отвращение.       — А может, ты сам — такой же, а? — прошипел он. — Может, ты тоже давно сдох. Просто ещё не развалился. Скрывал — и продолжаешь скрывать эти чёртовы ростки, как они, ебучий предатель!       Он не дал и секунды на ответ — рванулся, как зверь, сорвавшийся с цепи, обеими руками навалился на грудь, и Винсент отшатнулся, но поздно: плечи ударились о стену рядом с дверью, ноги поехали, и всё пространство, и без того кренившееся, стало пустым и скользким. Леон врезался в него всей массой, их тела грубо столкнулись, и они повалились на пол, спутанные в борьбе.       И без того малое количество воздуха разом вышибло из лёгких. Что-то зазвенело — ручка от ящика, чьим краем Винсент приложился затылком. Глухой звон в его ушах смешался с тем, как всё вокруг застонало, скрипнуло и задвигалось. Нападавший оказался сверху, горячий, хрипящий, будто хотел не просто победить, а вдавить в землю и уничтожить предателя полностью, чтобы от него не осталось и мокрого места. Первый удар — в висок, скользом по затонированному стеклу респиратора. Второй — по горлу, но не точно, и всё же боль прошила. Винсент не пытался ответить сразу — сил было слишком мало, чтобы понимать происходящее трезво и быстро.       Поэтому сопротивление пришло вслепую. Его рука нашла складку ткани, пальцы вцепились, как в поручень на краю обрыва. Он почувствовал вибрацию напряжённого тела впереди. Противник дышал резко, тяжело, и на миг замер, прежде чем снова замахнуться. Тогда наёмник рванул его на себя, вкручиваясь плечом под руку и увлёк вниз — спина глухо ударилась об пол, разгрузка лязгнула. Леон захрипел от неожиданности, но не отпустил захват.       Запах вокруг был кислым, металлическим, с примесью обильной крови из трупа шерифа, старого ковра и забродившего кислорода. Винсент только хотел надавить локтем, как плечо с другой стороны прижало его к полу — Леон резко сменил хват, грудью навис над ним, опрокидывая назад.       Прайс зацепил его плечо рукой, пытаясь зафиксировать, но Винсент рывком качнул корпус, сбивая в сторону равновесие, и, когда тот чуть съехал, резко изогнулся, перехватил инициативу. Удар локтём пришёлся в бок и под броню. Леон рванулся, взвыл, но этого хватило: наёмник всей массой навалился сверху, продавил противника вниз, к полу. Он ощущал, как тот бьётся ногами, но уже не может подняться.       Деревянные полки треснули где-то сбоку — что-то попадалось на их пути, но ни один из них не обращал внимания. Пальцы Винсента сжались на воротнике соперника, затем переместились, цепко и жёстко — под горло. Он подался вперёд, придавил бёдрами таз, обхватил шею бицепсом, сдвигая локоть — медленно, точно, пугающе методично. Леон вновь захрипел, стукнувшись челюстью об пол. Похоже, прикусил язык. Он лупанул кулаком по полу, потом по жилету, но всё было впустую. Чужая рука держала мёртвой хваткой.       Винсент стиснул зубы. С каждой секундой всё сильнее стягивал руку, прижимая локоть под кадык, не выпуская, не давая вздохнуть. Под ним продолжали беспрерывно скрестись и извиваться, но каждый такой раз был всё слабее. И всё равно — этого всё ещё было недостаточно. Надо было только дождаться, когда тело обмякнет. Вырубить. Не добить. Он не должен убивать. Он уже однажды вырубил его. Справится и теперь.       Всё это должно было закончиться быстро. Слишком много времени ушло. Робин была уже далеко, но он всё ещё мог успеть. Всё ещё мог подняться и догнать её, выйти из этих стен, как они собирались, как она просила: просто исчезнуть, просто быть рядом.       Но вместо сосредоточенности мысли разлетались, качались, дрожали. Всё нутро будто загорелось изнутри — как в лихорадке, тело обдало жаром, потом холодом, каждое движение отдавалось ломотой в костях. Перед глазами плыли витиеватые узоры ковра, искажались и двоились. Его слегка повело — всего миг, но хватило, чтобы заскрежетали зубы от боли в позвоночнике. Он выдохнул резко и сдавленно, словно пытался вырвать из лёгких этот яд, который расползался по ним, забирая контроль. Тошнота подступила к горлу, и он проглотил её с усилием, не отрываясь от захвата. Только бы не сдаться сейчас. Только бы всё успеть.       Он почти не заметил движение.       Пальцы Леона, исцарапанные и белые, метнулись к бедру. Щёлкнула кнопка кобуры, и Винсент успел только понять, что всё слишком поздно.       Первый выстрел сорвался в потолок, заставив стены содрогнуться. Второй направился в стену над плечом, выбив крошево штукатурки. Металл рванул воздух рядом, и наёмник вздрогнул, ослабив хватку. Он не понял сразу, попали ли в него — тело и так было оглушённым и неотзывчивым. Он рефлекторно вздрогнул и втянул плечи. Руки утратили упругость, и этого для противника оказалось достаточно. В следующее мгновение резкий рывок сбоку сбил его с равновесия.       Леон вырвался, срывая хватку с горла, сдвигая руку, как будто всё это время собирал последние силы только ради этого одного момента. Пистолет вывернулся вверх, ствол чуть дрожал в его руке, палец снова лёг на спуск.       Третий щелчок…       … и ничего.       Оружие осталось немым. Патроны кончились.       Леон громогласно зарычал, развернул пистолет и со всего размаху всадил. Металл пришёлся по затылочной кости — без всякого колебания, с накопленной яростью. Маска гасит часть удара, но не всю — Винсент закашлялся, тело обмякло, а ладонь соскользнула. Второй удар, уже в шею, в то место, куда когда-то вонзился дротик, сбил остатки координации. Лоб коснулся ковра. Где-то рядом затрещала доска. Он пытался подняться, но только сглотнул — и остался лежать. Теперь надолго.       Леон отползает назад, чуть не спотыкаясь об упавшие со стола и полок папки, встаёт. Свободной рукой хватается за шею. Кашель рвёт из него воздух с сиплым хрипом — горло, защемлённое хваткой, ещё дрожит изнутри. Он сгибается, опираясь локтём о край стола и пытается отдышаться. Его плечи ходят вверх-вниз, а лицо — перекошенное, красное, глаза налиты кровью.       Он выпрямляется с усилием, шаг делает неровно, потому что ноги всё ещё не до конца слушаются. Винсент валяется у стены, лицом к полу, как сломанная кукла: одна рука подогнута, вторая вытянута к пустоте. Маска сбита набок, уши кролика мёртво повисли.       — Сука... — выдавливает мужчина сквозь сжатые зубы. — Какой же ты крепкий ублюдок.       Леон глядит на него сверху вниз, сплёвывает на пол куда-то в сторону. Он проверяет обойму пистолета наощупь и возвращает обратно в кобуру на бедре — рука сначала не попадает, дрожит, приходится повторить движение, и только потом застёжка защёлкивается. Снова смотрит на лежачего наёмника. Шаг ближе — и тут же отдёргивает его ногу, словно тело на полу может внезапно дёрнуться. Но Винсент не двигается. Слышно только приглушённое, редкое дыхание. Шумное. Как будто что-то цепляется за жизнь вопреки.       Прайс бросает на него последний взгляд — короткий, полный того бешеного раздражения, которое остаётся после боя, где тебя чуть не сожрали.       Потом оборачивается. Подходит к телу Сайласа, тяжело ступая, будто не по полу, а по доскам над пропастью. Приседает, опираясь рукой о колено, смотрит сверху. Тот лежит на спине, руки раскинуты, словно не знал, что с ними делать в последнюю секунду. Разодранная плоть всё ещё влажная. Голова отвёрнута набок, подбородок слегка задран. Глаза закрыты. Черты лица были обострившиеся, обескровленные. Лоб уже начал бледнеть, губы приоткрыты, а щёки вмяты. Уголок рта запёкся алым. Из-под распоротой груди торчат рваные края рубашки. И следы укусов на теле: на животе, на плече, на руке, вплоть до локтя. Как будто Робин вгрызалась, ела, как животное, торопясь. Но эта тварь не успела его обглодать.       Леон сжимает кулак. Воздух в кабинете всё ещё застоявшийся, глухой, с примесью ржавчины и плоти, от чего хочется блевать прямо на месте. В затылке давит кровь, но куда сильнее — в груди. Он смотрит на лицо шерифа, и у него щемит в животе — то чувство, что приходит, когда кто-то, кого ты уважал, становится телом. Просто телом. Без должного конца.       — Простите, Сайлас, — хрипит он. — Я был рядом. Но не успел.       Он замирает, склоняя голову — коротко, в знак вины, в знак того, что знал: для настоящих прощаний уже поздно. Медленно выпрямляется.       Сердце отзывается злостью.       «Эта сука вонзилась в него, как бешеная. Всё это время притворялась, что нормальная. Прятала это под кожей — и дождалась. А я, как идиот, доверился ей.»       Грудная клетка ходит с натужной равномерностью, будто тяжёлый мех закачивает ртутный пар. Внутри поднимается холодный, свинцовый жар — уже не просто злость, а вязкая ярость, не похожая на вспышку, а скорее на гвоздь, ввинченный в череп. Леон медленно выдыхает. Он повторяет это про себя снова: она. Съела. Перешагнула черту, из которой не возвращаются.       Но где-то глубоко, почти бессознательно, эта мысль рассыпается, а под плотно сбитым полом шевелится фантомная, змеевидная тень, схожая не с жалостью и страхом, а с нечто брезгливо-недоверчивым. Если это Робин… тогда как Сайлас мог не увидеть? Он видел всё, чувствовал людей. Всегда. Даже Леона насквозь разглядывал — без слов, без намёков. Просто посмотрел — и понял.       Значит, либо он чудовищно ошибся… либо это не она.       Леон сгибает пальцы, чувствуя, как ноют сухожилия.       — Хватит, — шепчет он, будто давит мысль, пока она не сорвётся с языка, — Она сожрала его. Этого достаточно.       Он снова переводит взгляд на Сайласа. Лицо — как остаток человека, но всё ещё его. Глаза так и не открылись. Веки запали, будто плотно утрамбованы. Даже сейчас старик выглядит спокойнее, чем Леон.       — Я вас похороню. Не в этом месте. Не вот так. Как человек вы заслужили больше. А её… я найду, — продолжает он. — Найду и сдеру с неё всё, до костей. Не просто убью — сделаю так, чтоб она пожалела, что родилась.       Он поднимается, нехотя, с усилием, как если бы с него только что сняли полтонны. Плечи горбятся, рука скользит к шее — остаточная боль давит в мышцы. Мужчина морщится, скашивает глаза. Отдышка не проходит. Ещё немного, и воздух в лёгких снова становится гнилым.       Прайс идёт к столу и задерживает шаг возле окна. Жалюзи перекошены — две планки выломаны, торчат неровно, одна задрана вверх, другая висит, едва держась. Подоконник испачкан, в пыль вдавлены следы: отпечаток ребра ладони, грубый след ботинка. Леон подходит ближе, изучает, не касаясь. Щель между деревянной рамой и створкой еле заметна. Сквозняк, если и есть, то такой, что кожа его не чувствует. Снаружи доносятся неразборчивые крики, обрывки фраз, грохот — улица бурлит тревогой, но не под окном.       Где-то дальше.       Он замирает на секунду.       А потом медленно разворачивается.       Винсент всё так же лежит ничком, сбитый и вырубленный. Из-под маски тянется тонкая струя крови, чуть запёкшаяся на полу.       Леон смотрит на него без жалости. Ни капли. Только глухое ощущение, будто в комнате осталась не тень, а узкая и глубокая щель. Винсент даже в отключке выглядит пустым. Никакой муки, никакой слабости. Просто отключён. И в этом что-то пугает.       — Ты ведь не скажешь, — произносит Прайс. — Упрёшься, как баран. Помолчишь. Сдохнешь, но не выложишь ни слова.       Он опускается на колени, склонившись сбоку, и тянется к разгрузке. Проверяет карманы, находит складной нож и выкидывает подальше. Вторым движением стягивает с его бедра пистолет, извлекает магазин, прокручивает, швыряет в сторону. Ствол кладёт отдельно, подальше от обоих. Потом шарит под жилетом — ощупывает корпус, быстро, с точным прикосновением того, кто ищет не оружие, а реакцию, которой нет. Даже маску пробует приподнять, но останавливается, не дойдя до затылка: пальцы почему-то замирают. Что-то инстинктивно подсказывает: не трогай.       — Ты ведь и не дёрнешься, да? Даже в сознании держишься и терпишь. Тебе боль не интересна, — продолжает говорить в пустоту мужчина. — Только молчание.       Он сгибает свой ремень, вдев пряжку в петлю, и стягивает Винсенту запястья. Кожа трещит под напряжением, ремень режет складки перчаток, но Леон продолжает тянуть, пока не чувствует, что тот теперь просто не вывернется.       — Но ты мне нужен. Пока.       С минуту он сидит рядом, тяжело дыша через нос. Потом подцепляет его за разгрузочный ремень, тянет к себе, приподнимает. Тело тяжёлое — под бронёй, одеждой, скрытым снаряжением — весит оно значительно больше, чем должен был бы человек с его ростом. Он подтягивает его резким движением, впуская воздух в грудь и перебрасывая Винсента через плечо, держа за бедро и плотно фиксируя тело рукой.       Поначалу удержать его на весу непросто — тот наваливается всей массой, давит на позвоночник, врезается коленом в бок, и Прайс чуть не оступается у самой двери. Но, упершись в косяк, выравнивается и идёт, шаг за шагом, тяжело, медленно. Он небрежно распахивает дверь плечом, и в коридор вваливается тошнотворный запах из кабинета — старая бумага, гарь и неотвязная смерть.       Здание ратуши уже не тихое. Сквозняки гонят вниз обрывки криков и звуки грохота: кто-то бежит по мостовой, кто-то орёт неразборчиво в сторону площади, что-то ломается, сдвигается, валится. На лестнице он сталкивается с Эшем Карли. Его знакомый в крови, с отбитым шлемом, в одной перчатке и с обрезом в кобуре, взбежавшим снизу. Леон не сбавляет шаг. Эш бросает взгляд на Винсента через плечо.       — Леон?.. Он что, ранен? Что с ним случилось? Где шериф?       Мужчина даже не оборачивается. Только говорит тихо, но так, что не ослушаешься:       — Встань у подвала. Не подпускай никого. Ни под каким предлогом.       Эш, будто натыкается грудью на невидимую стену, молчит пару секунд, только сглатывает. Леон идёт дальше — через боковой проход, в сторону служебных лестниц. За окнами на нижнем этаже происходит нестерпимый хаос: мелькают тени, кто-то бросает бутылку, свет от фонаря дрожит на стене.       Вход в подвал, скрытый за лестничной дверью, закрыт на щеколду. Он сбивает её ударом плеча, шаги гулко отражаются от стен каменного пролёта. Там пахнет железом и гниющей проводкой. Лестница ведёт в узкий, тёмный коридор, где мигающая лампа над головой неосвещённой вспышкой выхватывает мокрые стены и пятна.       Он спускается, держась за перила, Винсент снова смещается на плече, и Леон перекидывает его — теперь волочит, шаг за шагом, с ударами ботинок по ступеням. Допросная находится в самом конце. Там старая тяжёлая дверь, когда-то снятая с пожарного пункта, массивная, с металлическими рёбрами. Он пинает её ногой и та с грохотом открывается.       Комната встречает тишиной и сходством заплесневелой кладовой. Стол, прикрученный к полу, яркий стул по центру, вентиляция на стене. Каменистость, разводы, высохшие пятна. Леон втаскивает Винсента внутрь, бросает его на пол возле стула, не заботясь о том, как тот ударится. Маска глухо стукается об бетон, тело со скрипом оседает, правая рука остаётся в неестественном положении.       Дыхание Леона уже ровное, холод вползает в плечи. Всё, что он чувствовал наверху, здесь, в подвале, сводится к одной точке. Ни шумов, ни глаз, ни чужих слов. Только он и человек, который знал слишком многое и не сказал ничего.       Прайс не сразу двигается. Несколько секунд просто стоит, будто прислушиваясь к своему телу: как гудят плечи, как дрожит под кожей влага, как в затылке тянется остаточный жар. Потом подходит, грубо разворачивает Винсента на живот, расстёгивает свой брючный ремень, тем самым ненадолго освобождая его руки.       Далее, не мешкая, он наваливается корпусом, втаскивая наёмника в сидячее положение. Тот остаётся безвольным, голова в маске покачивается, как у болванчика, заваливается вперёд, подбородок цепляет молнию на жилете, руки неподвижны. Леон морщится, подсовывает плечо, подхватывает подмышки и, рывком на ноги, поднимает тяжёлое тело, сгибаясь от напряжения. Наёмник массивный, широкий в плечах, жилет с обвесом тянет вниз, но Прайс втягивает воздух и тащит его к стулу по центру.       Опускает его, почти кидает — металлические ножки глухо скрипят по полу. Он перехватывает его, выравнивает на сиденье, не давая завалиться набок, отступает на шаг и вытирает лоб. Потом достаёт из шкафа на стене старый пучок жёсткой бечёвки, давно припасённый для задержаний. Натягивает его, коротко проверяет прочность и возвращается к стулу.       Винсент по-прежнему без движения. Удобно. Прайс встаёт за спинкой, наклоняется, перехватывает чужие запястья в перчатках и начинает обматывать — два оборота, узел с затяжкой, ещё один. Плотно. Резко дёргает — не сдаётся. Надёжно.       Переходит вниз, хватается за ногу наёмника, отодвигает чуть вбок, чтобы завести верёвку под сиденье, к передним ножкам. Обвязывает крест-накрест, снова тянет с силой, чтобы прочно зафиксировать, не дать вывернуться и не выбить. Ноги не двинутся. Узел завязывает сбоку, на себя. Только потом отступает на шаг и выпрямляется. Вешает свой ремень обратно на пояс — тот проскальзывает в шлёвки со старым, знакомым хрустом кожи.       Перед выходом он смотрит на неподвижную фигуру в полумраке — как будто оценивает, как та выглядит со стороны. Человек в броне, с закрытым лицом, с кроличьими ушами, в допросной комнате, где пахнет ржавчиной, потом и пылью, полусклонив голову, сидит, как мертвец. Он запоминает эту картину — как тишина сжимается, как воздух становится чуть холоднее.       В коридоре наверху его снова встречает грохот. Он выходит на лестницу, бросает взгляд на Эша, стоящего у прохода.       — Позови ещё двоих. Чтоб стояли здесь. Без разговоров. Только свои.       — Понял. — коротко отвечает ему.       Эш исчезает за углом, и шаги Леона замирают — вдали, ближе к выходу. Подвал постепенно погружается в тишину, в которой слышен только слабый гул вентиляции и неравномерный потрескивающий свет единственной лампы под потолком. Её блёклое жёлтое свечение ложится прямым кругом на фигуру, прочно пристегнутую к стулу. Проходит несколько минут.       Сначала — почти ничего. Пульс в висках бьётся глухо, будто через вату. Воздух просачивается сквозь фильтры маски, но в горле пересохло. Каждое неглубокое дыхание отдаётся болезненным спазмом. Внутри поднимается тёплая влага, он чувствует, как она подступает к губам и выходит тонкой струёй сквозь клапан респиратора, впитываясь в ткань. Слюна или кровь. Он не знает, и не может узнать. Грудь калится, а в животе сдавливает. Температура слишком высокая — не просто слабость: внутренности словно развариваются, каждая клетка ноет.       Он не двигается. Только глаза — и то с трудом. Колеблющаяся лампа над головой врезается в зрачки. Пятно света жжёт даже сквозь затонированные линзы, делает всё остальное в расфокусе, в серых, покачивающихся тенях. Бетонный потолок, облезлые стены, покосившийся металлический шкаф и простор, в котором тонет звук.       Он пытается пошевелить руками и чувствует, как верёвка режет запястья. Спина прижата к чему-то жёсткому — спинка стула. Металл под ним скрипит под каждым движением, но не дрожит. Холод от сварного, промышленного сиденья пробирает сквозь ткань брюк. Ноги тоже не свободны: упираются в пол, а голени стянуты верёвкой к передним ножкам стула. Связан туго, с усилием, так, что шансов выбраться нет. Пальцы дрожат, будто он только что пролежал в лихорадке трое суток, но прошло всего...       Сколько? Несколько минут? Час?       Сознание сначала неясное, всё спутано: шум, отражение света, сводчатый потолок, чернота за пределами лампы. Потом, внезапно и резко, возвращается память. Он вспоминает, как шёл вместе с Леоном к зданию ратуши, как повсюду в Убежище начиналась паника, крики, беготня, разбитое стекло. Помнит, как открыли дверь кабинета шерифа.       А там...       Тело Сайласа. И Робин — спиной к телу, с чужой кровью на щеке, дрожащая, тяжело дышащая, но целая. Леон шагнул к ней и сорвался мгновенно: кинулся к ней, рявкнул, что она предательница. Робин отрицала, не отступала, просила его поверить, но он её не послушал — вцепился в её горло, навалился, готов был задушить. Винсент не выдержал и ударил. Сильно. Вырубил, даже с дрожащими коленками. Знал, что Леон очнётся. Знал, что это ненадолго. Но если бы тогда не ударил — Робин бы не ушла. Он говорил с ней. Сказал ей бежать. Она не хотела, но он заставил. Выкинул её за дверь и остался один. Потому что иначе бы не успела. Потому что иначе умерли бы оба.       А потом Леон очнулся. Винсент не помнит последнего удара. Не помнит, как пол пошёл вверх, а дыхание оборвалось в лёгких. Только темноту. И теперь — свет.       Всё возвращается к нему целиком. И тут же приходит страх. Не за себя, а за неё. Что если не выбралась? Что если она пошла искать помощь — и её перехватили? Он дёргается, пытается освободить руки, чувствует, как верёвки врезаются в кожу, как вспыхивает боль в плечах и суставах, в шее. Паника скручивает нутро, он наклоняет голову, пытается оценить, где именно находится. В поле зрения появились знакомые металлические полки с красным столиком и подвесной вентиляцией. Подвальное помещение, допросная комната.       Он знал, что когда-нибудь здесь окажется.       Но не думал, что так быстро.       Первый кашель срывается неожиданно — глухой, влажный, и будто кто-то вдавил кулак ему в грудь изнутри. Второй был сильнее и резче. Боль прожигает горло, лёгкие выворачивает, он подаётся вперёд, хотя и не может — только дрожит всем телом, скрюченный, не в силах вдохнуть. Что-то тёплое и вязкое бьётся в маску. Кровь… Да, уже точно кровь. Хлюпанье под стеклом, мокрое пятно на губе, на щеке, расползается под тяжестью дыхания, прилипает к коже. Воздух идёт с трудом, сквозь слизь и дрожь. Горький привкус наполняет рот до зубов. Он кашляет снова, но уже короче, судорожно, и спазм скручивает грудную клетку, так что сквозь слабость ему кажется: треснуло что-то внутри.       Он цепенеет, глотая уже не слюни, ощущает, как жидкость затекает обратно к подбородку. В висках пульсирует, спина горит, руки затекли так, словно вены сдавлены скобами. Мотает головой, пытаясь собраться.       Обрывает каждое движение, прислушивается.       Тишина.       Или почти тишина.       Сквозь гул в ушах и стука сердца он различает: шаги, глухие и неспешные, — кто-то переминается наверху, у лестницы, в другом конце подвала. Иногда разносятся короткие фразы. Мужской голос, один, может, два. Неразборчиво, но точно не Леон. Скорее всего, они не знают, что Винсент уже очнулся. Возможно, им приказали просто стоять у входа. Если он зашумит, тогда они сразу ворвутся. Оружие будет при них. Сил отбиваться у него нет. Значит, шуметь нельзя.       Он ждёт, что дверь откроется, что кто-то спустится. Надеется, что это будет Леон, потому что если нет, если он здесь надолго, если его не придут добивать или допрашивать сразу, тогда у него будет шанс. Маленький. Но шанс.       Он прислушивается снова. Голоса затихают. Шаги отходят.       Теперь он один.       Ни одного рычага. Ни одной опоры. Ни возможности дотянуться до узлов. Только резь, да гудящая температура, но Винсент всё равно думает.       Если бы он был на месте Леона, он бы связал как минимум один узел сбоку, ближе к внутренней стороне запястья, и ещё один на груди, на перекрестье верёвки.       Пытается пошевелить пальцами. На правой руке они почти не двигаются. На левой сдавленные, но ещё реагируют. Наёмник чуть дёргает для проверки, потом сильнее, и ещё. Верёвка не поддаётся, но кожа под ней нагревается даже сквозь перчатки, начинает саднить. Он задерживает дыхание и дёргает теперь уже изо всех сил, со скрежетом зубов, с тем, что почти похоже на крик, но в маске слышится только глухим стоном.       Он пробует потянуть запястья вниз, поднимает их чуть выше, ощупывает спинку стула затылком и костяшками, вспоминая, как та устроена. На нём есть заводские сварные швы, которые давно облезли от краски, возможно, поржавели, может быть — оставили после себя что-то острое, за что можно зацепить волокно. Ему нужен край, какая-нибудь шероховатость. Нужна ошибка в производстве, трещина или излом, пусть самый мелкий, если только он может превратить его в режущее лезвие.       И он находит. Не сразу, а после нескольких мучительных движений, в которых участвует всё тело: с усилием сдавленные плечи и сведённые мышцы живота. Где-то под левым запястьем металл незначительно, но отчётливо задевает край верёвки. Он замирает, прислушивается к тому, как она сдвинулась. Проверяет и снова натягивает.       С этого момента он работает.       Он выбирает ритм. Резко вперёд. С натяжением назад. Поворот запястий. Снова. Снова. Он отбрасывает боль в плечах, не замечает, как маска полностью запотела изнутри, как кровь, которую он недавно выкашлял, уже подсыхает тонким слоем на внутренней части стекла. Сейчас это не имеет значения. Главное — усилие, которое повторяется снова и снова, которое он должен довести до автоматизма. Он почти не дышит. Лишь коротко всхлипывает остаточный кислород, когда мышцы не выдерживают.       Верёвка не рвётся сразу. Он это знал. Её не срежешь за одну минуту, не порвёшь за две. Ему нужно стачивать волокно по нитке, сошлифовывать её терпением, кусками своей кожи, пока не проступит мокрое тепло — сначала снаружи, потом изнутри. Но где-то внутри всё равно скреблось: он может не успеть. Может вырубиться раньше, чем петля сдастся. Он гнал эту мысль прочь каждый раз, когда она возвращалась.       Первые волокна поддаются неощутимо спустя, казалось бы, целую вечность. Это было не в звуке, не в ощущении, а в изменении сопротивления: натяжение становится чуть менее упругим, как если бы ткань поддалась усталости материала, или его кровоточащие запястья наконец принесли результат, не совсем ещё победу, но трещину в спаянной ткани, которую он точил собой же. Винсент чувствует, как мышцы под лопатками сокращаются уже сами по себе, без команды, в ответ на каждое движение, ставшее теперь рефлексом. Он сжимает зубы так сильно, что ощущает отголосок боли в ушах, и продолжает, не зная, сколько прошло времени — минуты или десятки, — потому что вся внутренняя мера его тела свелась к центру боли, сосредоточенной в одной точке между лезвием ржавчины и тянущейся через неё верёвкой.       Разрыв — не триумф, а почти неразличимый щелчок. Один виток сдался. Но Винсент не замедляется, потому что знает: остаток может оказаться крепче, может сдвинуться с изреженной зоны, может заставить его начинать заново. Он работает запястьем, которое почти уже не чувствует, потому что кровь там застоялась и одновременно истончилась, отступив под кожей, которая теперь напоминает что-то рыхлое, вспухшее, с застывшими сгустками у костяшек. Вторая нить рвётся не громко, но ощутимо — кисть срывается чуть резче, он дезориентируется от собственного рывка, и вдруг — без всякого предупреждения — левая кисть становится свободной.       В ушах не прекращает гудеть. Мужчина опускает подбородок, ощущает влагу не только вокруг рта, но и на спине. Он поднимает левую руку вверх, по инерции, почти не веря, что она больше не привязана, и тут же цепляет пальцами верёвку на правой, начинает работать снаружи, вслепую, без точности, но с накопленной яростью.       Он полностью освобождается с таким внутренним надрывом, будто отрывает не руки от стула, а себя от чего-то, что намертво приросло. Стул глухо скрипит, но остаётся устойчив. Он с усилием опускает руки вперёд и сразу проверяет, как именно закреплены его ноги. Петли обмотаны вокруг обеих лодыжек, затянуты на узлах и стянуты к ножкам — не вразнобой, а аккуратно, с натяжением, без лишнего люфта. Плохо. Здесь не получится повторить то же, что с руками.       Винсент замирает на миг, затем поворачивает стул на бок — резко, тяжело, с глухим ударом о бетон. Всё тело скручено, грудная клетка сжата, но теперь он может достать до узлов пальцами. Срывает витки, не разбирая хода петель, тянет, просто нащупывая край и рвёт с силой, которая уже не подкреплена мускулами. Один узел поддаётся, другой держится дольше, натягивает сухожилия, дёргает пяткой, ни на секунду не останавливается. И в какой-то момент правая нога вырывается, хромает в сторону. Левая — следом.       Он сдёргивает маску резким, почти злым движением, и ремешки с треском рвутся, отбрасывая пластиковую морду в сторону. Лицо от подбородка до носа холодит — липкий след крови тянется под скулой, обволакивает носогубную складку, щекочет ноздри, и если бы кто-то увидел его сейчас, не разобравшись, мог бы решить, что он рвал зубами сырое мясо.       Тело словно проваливается внутрь себя — колени подкашиваются, и он не сопротивляется падению. Бок ударяется о холодный бетон, и несколько секунд он просто лежит. Грудная клетка натянута, как переполненный резервуар — чувствует её каждую секунду, каждое движение подаётся эхом в плече, боку, глубоко под лопаткой. Он ужасно устал, но всё ещё не выбрался.       Открывает глаза, медленно приподнимается на локтях.       Винсент встаёт медленно, в дрожащих коленях нет уверенности, руки не держат равновесие, и всё внутри работает с задержкой, словно организм, наконец-то освободившись, вдруг понял, насколько сильно изношен. Левая ладонь скользит по пыльному полу, отталкивается слабее, чем нужно, вторая опирается ближе к груди, и только за счёт скрученного движения корпуса и опоры на локоть он может откатиться с бока на колени. Он не торопится встать: сначала проверяет дыхание — короткими вдохами, с задержкой, чтобы не провоцировать новый хрип — потом, чуть согнув спину, вытягивает ноги вперёд, с усилием подтягивает корпус и, опираясь локтями на стену, почти сползает вверх, спиной, как будто боится, что иначе соскользнёт обратно. Ноги не сразу держат, но он замирает, ждёт, пока кровоток восстановится, пусть и тяжело, с болью и с жжением. Затем осторожно выпрямляется.       В правом углу, у двери, ржавеет старый массивный замок, щеколда вмурована в раму, сверху дощечка, на ней тускло выделяются грубо заколоченные гвозди. Он подходит ближе, держась за стену, и, наконец, видит его целиком: это не просто защёлка — там полноценный запорной механизм с язычком, который уходит внутрь, с внешней стороны он может быть закрыт на болт, или даже на висячий замок, но изнутри — ничего. Только гладкий металл и толстая планка, которую не сдвинуть голыми руками. По крайней мере, он так думает: в его состоянии точно знать невозможно — всё кажется будто во сне, туманно, неточно, но он верит в это, потому что иначе — бессмысленно.       Он прикасается к ней кончиками пальцев и проверяет, не ходит ли хотя бы верхний край, не сдвигается ли петля, но замок мёртв. Мужчина смотрит на петлю ещё пару секунд и принимает решение: если дверь не откроется изнутри, это значит, что должен быть кто-то, кто откроет её снаружи. Замок не поддастся. Значит, ему нужен шум. Ему нужно быть услышанным.       В комнате мало чего осталось, всё, что было лёгким, вероятно, давно унесли, а всё тяжёлое либо вмуровано, либо прибито, либо сломано и рассыпано в крошево. Он оглядывается — глазами, потом телом — идёт вдоль стены, ступая медленно, с почти детской сосредоточенностью, проверяя, могут ли его ещё держать ноги. Он ищет взглядом что угодно с весом: кусок арматуры, отколотую плитку, что-нибудь, способное заменить кулак.       В углу, где раньше, быть может, стоял шкаф или медицинская тумба, под грубо наваленными досками торчит ржавая труба погнутой формы, сантиметров пять в диаметре и с обломанным краем. Он наклоняется, с усилием просовывает пальцы между щепками, вытягивает её на себя — холодная, но не ледяная, легкая, но достаточно прочная, чтобы при ударе резонировала. Он проверяет её вес короткими движениями руки, и подходит к двери, не дожидаясь восстановления дыхания.       Теперь нужно, чтобы услышали.       Наёмник встаёт ближе, напротив щеколды, прицеливается, чтобы ударить не сильнее, а громче. Нужно эхо. Нужно, чтобы металлический гул пробежал по стенам, отразился, пересёк коридор и задел хоть чьё-то ухо. Он поднимает трубу обеими руками, как можно выше, делает короткий замах, и бьёт по двери — один раз, резко, так, что отдача возвращается в плечо и локоть. Потом ещё. И ещё.       — Эй! — голос почти неузнаваем, сорван, но звучит с неожиданным напором. — Он там что, дверь выбивает?       Всё резко замирает, как и он сам. За дверью — тишина. Потом лёгкий скрип, словно приоткрыли замочную щель, потом опять темнота и напряжённое ничто, в котором каждый вдох становится длиннее и тяжелее, каждый удар сердца — всё громче.       Винсент остаётся стоять. Замер. Плечи чуть опущены, труба висит в руке. Но через несколько секунд медленно отступает — шаг, другой — не сводя взгляда с двери. Она всё ещё закрыта, и воздух в помещении, кажется, стал плотнее, как в замкнутом отсеке. Он чувствует, как что-то пульсирует в висках. Веки дёргаются. Сердце срывается с ритма.       Что-то шевелится на периферии зрения.       Не человеческий силуэт, не точно, скорее, фигура из воспоминания, вытянутая, искажённая, как в кривом зеркале. У неё нет лица, только тень, а на месте рта — белое пятно, распускающееся навстречу, как цветок. Плотное. Мясистое. Беззвучное.       Он с усилием отводит взгляд.       Над ухом раздаётся голос. Очень тихо, не громче шёпота — прямо над ухом, словно кто-то наклонился: «Она ждёт». Винсент не оборачивается. Не дёргается. Просто сжимает зубы так, что хрустит челюсть.       Нет. Нет.       Он дышит. Он здесь. Это просто остатки яда, голод и обескровленность. Это не взаправду. Он сжимает трубу обеими руками, немного опуская корпус, как будто готовится к броску, к рывку. Капля пота скользит по щеке, будто что-то живое, и он чуть подрагивает, но глаза не отрываются от двери.       Щелчок.       Замок проворачивается. Снаружи слышны шаги.       — Если он там себе башку разбивает, Леон нас всех поднимет, — с усталым раздражением. Рядом раздаётся хруст обуви. Тяжёлые подошвы. Один.       Винсент прижимается к стене, на полусогнутых, почти присев. Воздух в лёгких перестаёт двигаться. Руки висят напряжённо, почти дрожат. Он смотрит в щель между дверью и стеной и видит, как в комнату входит охранник.       — Что за… — не успевает тот договорить. Его глаза лишь фиксируют пустой стул и болтающиеся, обрезанные верёвки.       Удар приходит раньше, чем он может дёрнуться. Труба впечатывается в основание шеи, где начинается позвоночник. Резко, коротко, с тем усилием, которое приходит не от силы, а от отчаяния. Тело охранника провисает, гаснет. Он валится на колени, затем на бок и падает.       Судорога пробегает по телу — он ещё жив, но без сознания, и в темноте подвала нельзя терять ни секунды. Винсент отбрасывает трубу, опирается одной рукой на бетон и, тяжело дыша, начинает быстрый обыск: развязывает сбившийся с плеча ремень, стягивает брезентовую жилетку, шарит по карманам — грубая ткань шуршит под пальцами, попадаются обломанный нож, пустая фляжка, сложенный пополам бинт, который пропитался потом так, что превратился в обычную нестерильную ветошь. Он выуживает охотничий нож с истёртым набалдашником на рукояти в кожаных ножнах и прячет за пояс, а затем сдёргивает с бедра кобуру и вытаскивает из неё пистолет — тяжёлый, старый, с поцарапанным корпусом, но надёжный, хотя бы внешне.       Патронов, кажется, немного, но сейчас это не имеет значения.       Он медленно поднимается, с трудом удерживая равновесие, перехватывает оружие обеими руками и отступает к краю стены, где бетон немного отсырел. За углом, в нескольких шагах, начинается проход — не основной коридор, а узкий и техничный, ведущий вдоль инженерных ниш и ржавых шкафов с подтёками на дверцах. Он бесшумно сдвигается в щель прохода, встаёт вплотную к стене, и замирает, прислушиваясь.       Ненадолго замирает всё, кроме хриплого дыхания, которое вырывается наружу сквозь стиснутые зубы, а потом доносится топот, два, может, три человека, бегут на шум, кто-то зовёт:       — Эй! Эй, что там случилось?!       Вскоре доносится шорох — они входят в ту самую комнату. Сначала тишина. Потом:       — Он в отключке!       — Верёвки перерезаны. Чёрт, он выбрался!       Лязг оружия, короткая ругань, шаги — быстрая, слаженная реакция.       Винсент не двигается, даже когда мышцы сводит от неподвижности — он ждёт, пока не убедится, что все, кто мог среагировать, туда и направились. И только потом, аккуратно и почти бесшумно, отделяется от стены, находит просвет между ящиками, скользит вдоль стены, стараясь не прикасаться к металлу, не задевать ничего ботинками, замирает на развилке и выныривает из темноты в заброшенный боковой коридор, ведущий вверх, где бетон уже суше и пахнет воздухом, настоящим, холодным.       Лишь дойдя до лестничного пролёта, он вдруг вспоминает.       Маска.       Останавливается, откидывает голову и прижимается затылком к стене. Маска осталась там, брошенная на полу, и теперь он без неё, и от этого в груди возникает дрожь, какая-то инстинктивная паника, будто ему сорвали последнее укрытие, обнажив лицо, рот, кожу — оставив всё открытым, уязвимым.       Он вжимается плечами в стену, пережидает подступившую дурноту, чувствует, как темнеет в глазах, но знает: возвращаться бессмысленно. Даже если бы мог стоять ровно, даже если бы воздух не бил по лёгким, как острым стеклом, даже если бы не плыл потолок перед глазами — зачем? Чтобы снова дышать этим удушающим, замкнутым воздухом и поставить под угрозу всё, что у него только осталось?       Винсент тихо выдыхает, гортанно, почти с рычанием, и отталкивается от стены, продолжает движение, цепляясь взглядом за тени, за ступени, за металлические поручни, будто выдирая их из пелены расплывающегося сознания.       Нельзя останавливаться. Нужно вперёд.