***

— Принцессы уже не те. — А то ты не видел, кого спасаешь, — ну да, с привилегированными говорить — одно удовольствие. Андрей ухмыльнулся, представив, как Федя закатил глаза. Краснодарская «сталинка» — такой себе зáмок, с драконами удалось договориться, а на сокровище претендовать и вовсе было кощунством. — Крепись, рыцарь-поводырь. Федя было попытался выйти из комнаты, но Андрей наугад перегородил ему путь тростью. — Да погоди ты, — шаг, второй, как будто проходит первый раунд игры в «резиночку». Осторожно, чтобы не задеть. — По мерчу позвонить надо. — Эскиз мой? — насторожился Андрей. Идея, точнее. Художница с его слов одобрила, и он надеялся, что она не передумает. — Да! Пощупаешь, как пробные экземпляры пришлют, — голос Феди уже доносился с кухни. — Але, здравствуйте, — это уже было адресовано не Андрею. Рабочие моменты, ага, да, «артист все проконтролирует», ну вы в курсе, мы предупреждали. Ждем курьера на следующей неделе, спасибо. Еще даже альбом толком не анонсировали, а уже в производство футболок впряглись, потому что Андрею приспичило заранее устроить им краш-тест. «А то вдруг хуйню подсунут, а я не увижу», — на полном серьезе выпалил он при дизайнере и кожей почувствовал как тот старательно пялит в пол, выкручивая тактичность на максимум. «И на Брайле печатайте без ошибок, пожалуйста», — как можно вежливее добавил Андрей, от чего градус неловкости только возрос. Уж если качество печати рисунка оставалось на совести Феди и Беседина, то проверять нанесенные объемными точками название коллекции и сценический псевдоним Андрей собирался собственноручно. Вообще-то, они выступали в дуэте. Вообще-то, псевдоним Феди шел первым, и Андрей считал это справедливой платой. А ведь полгода назад он и подумать не мог, что когда-то ему придется решать, кого ставить первым на афишах: без пяти минут ноунейма pyrokinesis или — Бог ты мой, подумать только — самогó Sted.d. Потому что Андрей не ожидал, что тот приложит нехилые усилия, чтобы организовать их первый совместный концерт; на тот момент еще «домашний» для Андрея, на пробу. Пригнал в Краснодар, и по паутинам соцсетей и связей откопал приемлемое оборудование и клуб — хоть и полуподвальный и, кажется, полулегальный — куда распродали аж двести билетов, и где сами же потом сделали основную кассу на баре. — Это же, мать его, Стед, — удивлялась пьяная толпа. — Нихерово он за Пиро топить начал. А это правда, что… Внимание льстило. Те, кто пришел, действительно их знали. Кто-то знал отдельно Федю, кто-то знал Андрея. Кто-то особенно внимательный знал их уже вместе. Пара сотен единомышленников имели силу тысяч, обдавая жаром энергии, куража, любви. Тогда Андрей на пике перфоманса сменил темные круглые очки на шелковую повязку. — Надеюсь, что хоть зубами микрофон найду, — заранее отшутился он, опираясь на стойку. — И вы — а мне сказали, вас тут много — тоже можете закрыть глаза для полного погружения. Так будет лучше видно. Пойми, мы просто прикоснувшиеся к солнцу, как ода болезненной юности, ода тем, кто лишь хотел немного света. Андрей посмотрел на солнце так близко, что для него оно покрылось черной плашкой — тотал эклипс. Одноименный июльский альбом стал символом свободы, выстраданного троечного диплома, ориентиром в темноте — успех был хоть и скромным, но он был. Не жалеть, не плакать, не ждать — а лишь распускаться вишневыми бутонами поэзии в новых песнях; для художника словом даже пустота может стать холстом. Сняв повязку, Андрей еще долго стоял, зажмурившись и закрыв лицо руками, пока Федя не сунул ему под нос ставшие родными очки. На стеклах были нарисованы звезды, чуть выпуклые, они контурно чувствовались подушечками пальцев; толпа гудела как ненасытный океан, что вот-вот выбросит на берег разноцветные стекляшки с гладкими округлыми боками. Андрею бы досталась только пара прозрачных — последнее, что он запомнил, это то, как вместе со зрением его глаза, казалось, теряли и цвет. А здесь, в добровольно ослепшей на пять минут толпе, он чувствовал себя своим. По вискам и шее тек пот, и Андрей тяжело дышал, но Федя ободряюще похлопал его по плечу, выводя из оцепенения. Да, он лажал, местами не попадал в ноты и слетал с текста, слыша в ушном мониторе, как Федя вывозит окончания фраз почти из-за диджейского пульта, но все равно. Их приняли. Его приняли, ему подпевали, и к нему тянулись десятки рук, стоило лишь чуть податься вперед, вместо трости микрофонной стойкой нащупав край сцены. Наутро видео с их Первого Совместного Концерта разлетелось по соцсетям и пабликам, породив тонну домыслов и теорий: а правда ли? Войсовер на бэушном айфоне Андрея начал безбожно глючить, воспроизводя десятки комментариев, и Федя, присев рядом, вызвался прочитать их сам. Судя по голосу, он краснел, потому что зрительницы не скупились на завуалированные хорни-эпитеты, и что Андрей со своими фиолетовыми волосами и «еще слепее, чем обычно», выглядит как аниме-персонаж, про которого хочется писать рейтинговые фанфики нон-стопом. «Значит, краска еще не совсем вымылась», подумал Андрей и взлохматил пересушенную челку. Надо бы цвет обновить, надеясь, что не отвалится. «Божественно». Андрей невольно поморщился от того, как глухо и монотонно звучал собственный голос; но и записанный на Нокию 3310 звук нещадно трещал. Часть комментариев была адресована Феде. Вот молодец, все вытянул, пока этот идиот слова своей же песни забыл. «Они стопроц к Стеду поехали на афтепати», «а ты свечку держала», и прочее. — М-да, — с выражением произнес Федя. Обещал прочитать все — ну вот, читай. — Смотри, мог бы девчонку какую сюда привести, а привел меня, — Андрей тогда чуть не лопался от важности, что — ого — его после концерта не отправили домой к родителям, а дали потусить с поклонниками. А потом он напросился к Феде на ночевку. В гостишке на ресепшене даже спорить не стали — ну вы же видите, парнишка слепой, да еще и прибухнул душевно, ну куда его девать? — а в номере был такой изумительно удобный диван. На котором спал Федя, разумеется. Все лучшее — односпальная кровать и теплое одеяло — по праву досталось Андрею. — Какой рэп, такие и групис, — то ли пошутил, то ли посетовал Федя. Андрей ткнул его пальцем куда-то под ребро. — Это был разъеб. — Разъеб был бы, если бы ты своей тростью влетел в зеркало в холле. — Это был бы рок-н-ролл, — Андрей расправил на коленях ставшую счастливой повязку. Темно-синюю — цвет выбирал Федя; Андрей хотел красную, но на аргумент «это как черный, типа, полнейшая слепота, но с проблеском на надежду» крыть было нечем. По интернету ходили слухи, что Федя скуп на комплименты, «но вот Пирычу что-то респектует», и вытекающее из этого «а как вы думаете, кто читает Андрею комментарии?», и все в таком ключе. — А вообще, ты прав, — согласно поскрипел матрасом Федя. — Это действительно был разъеб. *** С Федей они познакомились на втором курсе универа, когда у Андрея оставалось около семи процентов зрения. Что ощущалось как полный ноль, и он уже вовсю пересел за компьютер со скринридерами — лет в четырнадцать сказали приготовиться: учи Брайль, пацан, пока можешь хоть как-то разглядеть то, что должен будешь нащупать, осваивай программы и метод слепой печати, ха-ха. «Считай, что повезло еще слабовидящим поступить», — отчеканили в деканате. А где семь процентов — там и угасание остаточного. Андрей уже знал, что будет защищать диплом — если не отчислят за хвосты — полностью слепым, а значит, стоило поторопиться. Пока может, пережить безответную влюбленность, дать волю сердцу и случаю, и наворотить ошибок. Желание сделать карьеру в киберспорте отошло на второй план, и его заменила безудержная волна рифм, что дилетантским рэпом ложилась на диктофон под кривой бит, подогнанный знакомым. Так первые всплески творчества Андрея перекочевали в интернет. Так в его жизни появились онлайн-баттлы. С Федей они познакомились из-за комментария «качество сведения не соответствует тексту», из чего Андрей сделал выводы, что: а) он неплохой автор, и б) что его треки сводил, по скромному мнению самогó Стеда, какой-то бабуин, на ушах которого сплясал канкан целый табун медведей. «не я тока слепой а не слепоглухой но уже сомневаюсь», ответил Андрей. Он было вспылил, но вместо этого дописал: «поможешь?» Потом сидел в нервном ожидании, пока скринридер не озвучил лаконичное: «помогу». Голос был роботизированный, женский — совсем не Федин. Их общение тут же перетекло в скайп, потому что Андрей хотел шикануть на все свои семь процентов и в пикселях разглядеть легенду андеграунда. — Что на тебе надето? — сразу спросил он. Федя подвис вместе с соединением. — Да я не в том смысле, — отмахнулся Андрей. — Просто хочу представить. Неопределенного цвета контур на экране шевельнулся. — Так ты и правда… Ого. Федя сразу понял, насколько все было — не сказать что «плохо» — скорее, странно. Чуть смущаясь, сказал, что ну вот, решил не наряжаться, подрубился в домашнем, но могу в следующий раз выебнуться, конечно, чтобы ты шорох парчи услышал. — И туфли с набойками, — докинул Андрей. — Будешь цокать как конферансье в театре. Только на каблуках и с бантами, а то не канон. — Да хоть чечетку, — Федя выдохнул с облегчением, поняв, что Андрей не обижается. Демки с первой планируемой ипишки были незамедлительно отправлены на растерзание — то есть на сведение — в растущие из ровного места руки, ну а что? Андрей и с названием заморачиваться не стал, так и окрестив: «5». Федя, в свою очередь, сделал все что мог, чтобы все четыре трека не звучали так, будто их записывали на пластиковые стаканчики. С Федей можно было поговорить обо всем, иногда по нескольку раз в неделю; Андрей тогда часто пропадал в больницах, ночами писал тексты и отрубался на учебе, проебывал пары и грезил поездкой в Питер. К Феде. Воочию послушать оффлайн-баттлы, если на фейсконтроле не развернут. — Ну куда тебе, — причитала мать, на всякий случай пряча ключи и вещи Андрея, которые он в своем вечном бардаке не мог найти и так. — Погубит тебя этот город. Столица криминала, наркотиков и разврата. Отец молча с ней соглашался. Андрей бунтовал. После окончания школы выворачивался как мог, устав от постоянных обследований, что не приносили результата — генетика, оба родителя в очках — а вы как хотели? Ничего не можем поделать, но медицина не стоит на месте, нужно только подождать. А дальше ждать было некуда. Хотелось просто проживать молодость, хоть так — на ощупь — и неважно сколько отпущено. Иногда Андрей сутками не появлялся дома, ограничиваясь по телефону сухим: «все нормально, мы у Левика музыку пишем», и выслушивая справедливое, что вообще-то, на носу курсовая, завтра прием у офтальмолога, а послезавтра приезжает бабушка. Доводить до белого каления никого не хотелось. Особенно бабушку, и Андрей возвращался, а через неделю срывался снова, доказывая, что разврата и всего прочего в достатке и в Краснодаре. — Чего тебе на месте не сидится? — мать уже не плакала. Действительно его любила, но ему была нужна независимость, и он не знал, как еще это показать. — Да насмотрелся я уже на этот сраный Крас, — Андрей гневно стучал наконечником белой трости об пол. — Даже слепым насмотрелся. В ответ тяжелой артиллерией подключался отец и говорил, что остаться будет куда лучше, вон, хочешь, на пенсию по инвалидности квартиру снимай этажом ниже — добрая женщина за полцены сдаст. Андрей не хотел «за полцены». Андрей не хотел у «доброй женщины», что и здоровалась с ним, едва скрывая жалость — ну как так, симпатичный мальчик, а такой несчастный, кто ж на него посмотрит? А на Андрея смотрели, потому что могли что-то в нем разглядеть. «Внешность ангельская», а значит пришло время проебать свой нимб среди люминесцентных ламп. Отключив осточертевший войсовер и игнорируя звонки, он заваливался домой под утро, дрожа от адреналина и холода обманчивого солнца. Пьяный, с обесцвеченными какой-то химозой волосами — запах аммиака потом преследовал его еще дня три; сказали, что желтит, а ведь у тебя был такой красивый русый! — и в круглых темных очках со звездами, после очередной вписки выкинув с крыши старые квадратные. Через блэкаут шторы не проникал свет окружающего мира, но Андрей чувствовал: вереницу свежих засосов, ползущую от скулы до ключицы, исцарапанную спину под футболкой, запах чужого парфюма и эйфорию. Ободранный локоть, потому что проехался по шершавой стене, убегая от старшей дома, что грозилась вызвать полицию за то, что они залезли на крышу. «Слепой, а все туда же», — обратив внимание на трость, раздраженно плюнула она. Андрей счел это за комплимент. Ему хотелось стать частью пролетающей мимо жизни, осязать все, что было доступно — просто потрогать, но иногда казалось, что он намертво душит собственные мечты. Тогда он начинал душить уже себя. У Андрея было слабое зрение, но крепкое сердце, которое, казалось, могло выдержать любые отходá. А дома ждали родители, чтобы заверить, что однажды он точно свернет себе шею, вдобавок к своим болячкам подцепит гепатит или сифилис, или что похуже, и вообще, ты что, куришь?! «Ну займись уже самодеятельностью, раз так неймется», — предлагали они. Не со зла, но это не подходило. Стихи Андрея были слишком мрачными для «самодеятельности», а писать по-другому он не мог. От отчаянья ночами звонил Феде — по видео, не выключая вебки, пусть видит его страдания — и тот говорил, что не стоит выжимать из себя то, что не идет. А то, что шло — болело не меньше. Но нужно было вывернуть все из себя в терапевтическом порыве, как вросшие в душу цветы, выкорчевать вместе с кишками и пропустить через призму иносказания. Андрею советовали посвятить себя Богу, но он решил посвятить себя музыке. Так в мучениях и студенческих загулах к концу третьего курса расцвела «Black Roze Garrote», шипами перфорируя грудную клетку, а за ней готическим букетом подтянулся и альбом. Первый настоящий, «взрослый», потому что Федя дал четкие инструкции и подогнал Левику лицензионный софт, чтобы записать голос. Вышло хоть и не идеально, но для Андрея это было больше, чем просто сага о маяках и скалах, и а где ты станешь мишенью для глаз? Обложку альбома он уже не видел. В комментариях писали, что черная роза вышла кривой, а перевернутый крест — и вовсе ужас и оскорбление всех-всех-всех, но Андрей уперся и не стал ничего менять. Стараниями зрячих знакомых нашел в Краснодаре тату-мастера, заявился к нему с эскизом, и сказал: хочу вот так. Да, без креста, потому что кто ж знает, когда мне к Всевышнему на покаяние. А вот розу, пополам черную и красную — хочу. А несколько месяцев спустя — ветки сакуры, клинок и красные мазки; да, я знаю, что будет на кровь похоже, бейте, все равно ведь не увижу. Федя по скайпу сказал, что вышло аутентично, что в переводе на бытовой можно было расценить как: «хуйня приторная, но ты, Андрей, тот еще романтик, так что на тебе это выглядит стильно». Федя вообще Андрею делал много поблажек, вроде как и с барского плеча, а вроде как и запал поддержать. К осени Андрея накрыло хандрой, что вылилось в еще одну ипишку с посылом «гореть чтобы умереть», неконтролируемые вспышки юношеского максимализма, «поплакать под Лану Дель Рей — передернуть под нее же», потому что отсылки. Потому что названная Эди Сэджвик стала музой для кого-то другого. Думал, что судьбы видеть может, а вот теперь едва ли хоть что-то хоть когда-нибудь. Федя говорил, что Андрею нужно переехать в Питер. Но впереди был четвертый курс, что ощущался как дно глубокого колодца. *** — Нормально? — Я… да, — Андрей с силой надавил пальцами на закрытые веки. Встал не с той ноги, причем буквально — с филигранной меткостью снеся все с тумбочки, пока пытался выключить тупой говорящий будильник. Нащупывая на полу телефон и зарядку, запнулся о трость и вписался лбом в шкаф, который вчера сам же и не закрыл. Утро начиналось просто отлично. Да еще и снилась всякая херь, будто отраженная в кривом зеркале — у образов не было четкой формы и размера, они постоянно растягивались и меняли цвет, как марочные фракталы. Как оптические иллюзии, на которые Андрея в детстве заставляли смотреть врачи, чтобы определить, на чем именно не может сфокусироваться зрение. От них почему-то начинала кружиться голова. Прямо как сейчас, и Андрей торопливо опустился обратно на край кровати, чтобы переждать, пока не отпустит. На шум пришел Федя. Ну вот, разбудил. — А буянишь чего? — знал уже, что у Андрея так бывает, поэтому не паниковал. «Кратковременная дезориентация», как ему сказали после нескольких МРТ, «мозг у тебя постоянно перегружен, обрабатывая информацию на слух и осязание, вот иногда и не справляется». По результатам анализов ставили еще и легкую анемию — на вот, витаминки попей, это сезонное. Вроде и ничего серьезного, и случались головокружения не так часто, но неприятно было — пиздец. Даже на улице пару раз размазывало, хорошо хоть добрые люди помогали до лавки дойти; а в пубертате говорили — внутричерепное шалит. А потом уже было поздно. Мозг будто забывал, что они не видят, по-привычке ждал от глаз визуального ответа и не успевал быстро переключать локации, план которых нужно было держать в голове постоянно. Иногда воображение Андрея не синхронизировалось с реальностью, и он собирал углы, бился о дверные ручки и падал на ровном месте, чем в общем-то не отличался от среднестатистически неуклюжих зрячих. — У меня перестановка, — в сложенные перед лицом руки пробубнил Андрей. С легким скрипом закрылась дверца злоебучего шкафа, которую он своей головой так и не захлопнул. Один из двух «пеналов», что они с Федей растащили под свои нужды по комнатам, оставив раздвижной купе в прихожей для верхней одежды. С навесными шкафчиками на кухне дела поначалу обстояли и того хуже — Андрей однажды с размаху влетел виском в угол открытой створки и, по словам Феди «залил кровищей все в зоне досягаемости». По словам Беседина, на пути в «травму» он куда больше переживал за бледного как смерть Федю, а Андрею было не очень-то и больно. Немного стильно подбрили волосы сбоку, чтобы наложить швы, сказали, что даже без сотрясения обошлось, и поудивлялись, как он вообще не вырубился. Феде, кажется, дали понюхать нашатыря. Беседин сказал, что чувствует себя курицей-наседкой. Родители Андрея и по сей день оставались в счастливом неведении. — Оно и видно, — телефон и зарядка аккуратно опустились обратно на тумбочку. К кровати, чуть касаясь колена, прислонили трость. — Ща умоюсь, кофейку въебу, и за работу, — как ни крути, альбом сам себя не запишет, а они уже начали тизить подписчиков. Несколько треков были сведены и ждали своего часа. — Сам встанешь? Андрей вместо ответа нащупал перед собой протянутую руку. Одно из правил, которому его учили на реабилитации — не отказываться от помощи, прямо озвучивать, как именно тебе надо помочь. Не хватать, не тащить, не трогать трость. Федя это понимал интуитивно; Андрей, в свою очередь, большую часть времени тусовался среди зрячих, поэтому проблем у него особо и не было. Федю только вот приходилось напрягать время от времени. Тот медленно довел Андрея до туалета и ушел к себе. Холодная вода немного привела в чувство, но его будто бы все еще пошатывало. А ведь вечером собирались в бар, а перед этим поработать на Фединой домашней студии, так что нужно было срочно оживать. Зубная щетка Андрея стояла слева на полке, в отдельном пластиковом стаканчике; с удобной прорезиненной ручкой, щетинками по кругу и полировочными пластинами. Мажор Федя пользовался электрической и, первый раз ощутив от нее вибрацию в ладони, Андрей неприлично громко хихикнул. Услышал многозначительный вздох, но от комментариев удержался. Зато так точно не перепутают где чья. Сквозь шум воды пробились Федины шаги — ага, пришел проверить; ожидаемо, немного неловко, но в глубине души приятно — и раздалось обреченно-нервное: — У Нюберга новый видос. — Пошел нахуй, — Андрей чуть не подавился зубной пастой, даже в голове все резко прояснилось. — Врубай. — «Разоблачение Пирокинезиса», — зачитал Федя. — Никогда не было и вот опять. Андрей закрутил кран и потянулся за полотенцем; у него было махровое цельное, а у Фединого по краям были проплешины из обычной ткани. Андрей так обрадовался таким тактильным мелочам, что они купили каждому по четыре штуки, чтобы менять. Цвет был не принципиален, но себе хотелось зеленые. А на фоне уже распалялся Нюберг. Их «конфликт» Андрей считал высосанным из пальца и никогда в медиаполе не признавал, лишь однажды, после очередного видео о себе ограничившись пространственным твитом: «великий человек конспиролог оксиэксперт и просто хуесос». В реплаях поржали, накидали мемов, парочку из которых Андрей лайкнул — по приколу, потому что подписчики подсуетились и начали слать ему картинки с краткими описаниями, чтобы их мог «увидеть» войсовер. Федя сказал, что только редкие экземпляры не совпадали, что было справедливо: взаимный троллинг никто не отменял. — И как он выглядит? — Да как и всегда: рыжий, козлобородый, и, — Федя выдержал театральную паузу. — В круглых красных очках. Андрей со стоном опустился на край ванны. — Полупрозрачных? — Ага. — Да че он так до них доебался, — Андрей нервно постучал пальцами по колену. — Ну видно было глаза, и видно. Он отыграл в них несколько концертов в начале года, но достаточно быстро понял, что стекла были слишком хрупкими, тонкая оправа и дужки легко гнулись, и при выходе в толпу очки на раз-два могли раскрошить прямо в его бедные глаза. «Голым» в слэм лезть тоже не хотелось, и Андрей вернулся к привычным — ставшими его фишкой — со звездами. О том, что эти красные кругляши могут их так подставить не подумал ни сам Андрей, ни Федя, который его без очков видел регулярно. Для него это не было событием. А для Нюберга стало. Если до этого он просто раскритиковал «Эклипс», назвав его слащавым и пафосным, Андрея — позером и самопровозглашенным мучеником, а перфоманс с повязкой — пустышкой, то после выступлений в красных очках его знатно понесло во все тяжкие. — И скажите мне, что это не край линзы, — взахлеб доказывал Нюберг. — Вот здесь, видите? — Он тут на паузу ставит видос и увеличивает кадр, — тифлокомментарием пояснил Федя. — Не видно нихуя, к слову. Твой правый глаз. — Левый красивее. Был. — Он теперь на левый смотрит, — «успокоил» Андрея Федя. Нюберг тут же нашел, как ему казалось, и вторую линзу. — Любителям Пиро просьба не баттхертить: я без проблем признáю свою неправоту, когда он или его офтальмолог выйдут со мной на связь и пруфанут «диагноз». — Вот ведь уебок — в кавычках показал, — Федя уже и сам начинал злиться. — А пока… Не советую спонсировать его «лечение»… — Блядь, опять кавычки, он издевается? — …и верить смазливой мордашке. Буквально: не ходите на концерты и не слушайте альбомы Пирокинезиса, он мошенник. Нюберг даже не скрывал самодовольства, ну конечно, он ведь журналист-ищейка, у него блядское чутье. — Хочется простого человеческого запихать ему в жопу трость на пять шестых, — с чувством поделился Андрей. — Погнешь. — Да она на первом же звене сложится. Помимо того, что Андрей врал насчет слепоты, конечно же, по версии Нюберга ни нормально читать рэп, ни петь, ни рифмовать он все так же не умел — и ему досталось еще и за это. «Понимаю, что ему можно дать, — невозмутимо продолжал Нюберг. — Из жалости. Хотя, кому захочется трахать слепого котенка? Осуждаю, если что». — Ну нихуя, — присвистнул Федя. — Так я ж напиздел, — призадумался Андрей. — Котенок реально слепой или нет? У него там тейк про зоофилию с блайнд-фетишем или просто? Что он там осуждает? Сам себе противоречит, короче, надеюсь, его за эту фразу по фактам разъебут, — а ведь самому лезть было уже не по статусу. — Очки еще нашел как у меня, сука. Честь их опорочил только. Меньше всего Андрею хотелось что-то кому-то доказывать. Особенно Нюбергу, который и смену освещения приписал к тому, что «а вот тут Пиро уже без линз — видите реакцию зрачка?» А потом Федя вдруг фыркнул, как будто изо всех сил пытался сдержать смех то ли ладонью, то ли спрятав лицо в сгибе локтя. — Что там? — насторожился Андрей. — Бля, прости, — Федя аж всхрюкнул. — Там просто комм в топе. Я не специально. — Читай. — Ну, э-э… — Да ебашь уже, — Андрей устало привалился к стене. — Лучше ты, чем айфоновская рободевка. Федя как-то слишком официально прочистил горло, перед тем как изречь: — «Трахать слепого котенка» — это цитата — и девушки, которые спали с Андреем такие: «три эмодзи ебала с Острова Пасхи», — Федя шумно потянул воздух носом. — Прости еще раз. Меня разъебало. — Ну, их было больше трех, — начал было Андрей, но Федя прервал его жалостливым «заткнись, пожалуйста». — А так — смешно, да, чернуха топ. «Смешно, конечно же, не было», — с интонацией Каневского прозвучало в голове. Нюберг раз десять повторил, что никого не призывает к травле, что «не стоит доебывать Андрея комментариями», ну прямо Д’Артаньян в белом пальто. Защитил так защитил, ебать спасибо, Андрей аж поклон отвесил в никуда. — Мне уже начали писать, — оповестил его Федя. — Типа, коммьюнити слепых против этой всей хуйни, которую Нюберг разгоняет. — И правильно. Я тоже, знаешь ли, против. Его пока что не травили, даже хейтеры в основном проходились только по текстам и метафорам, по дикции и читке, но слепотой тыкали очень и очень редко. Напрямую Андрей отвечал на нападки тоже раз в сто лет, и в основном по пьяни или с похмелья, то и дело путаясь во вводе. Всегда считал, что просто не скрывать инвалидность будет достаточно, но теперь от него хотели подробностей. А с подачи Нюберга и остальные «недокритики» яйца выкручивать могли начать уже основательно. — Да в пизду его, — теперь на краю ванны они сидели вместе. В темноте — Андрей не слышал, чтобы Федя клацал выключателем. Из солидарности, видимо. Такие мелочи очень ценились. — У нас сегодня запись по плану. Как будто боялся, что Андрей расклеится и подведет. Так тоже уже случалось, если честно. А у Феди ведь и помимо записи альбома Андрея работы было навалом; тому иногда казалось, что у них на всю рурэп тусовку только один саунд-инженер. — Тебя он вообще игнорит, — сказал Андрей. — Не завидуй. — Да было бы чему. — Тому, как охуенно я сведу альбом? — предположил Федя с легкой улыбкой в голосе. Андрей кивнул. Видео Нюберга на фоне наконец-то закончилось. *** Андрей за комментариями под чужими видео никогда особо не следил, но сегодня решил позволить войсоверу потрепать ему нервы. К популярному про девушек добавился ответ, который Мелена-или-как-ее-там предпочла прочитать как телеграмму: «Стед такой двоеточие» и какой-то эмодзи, на котором она зависла, но который Андрей по логике определил как «ебало с Острова Пасхи». И тут от смеха разъебало уже его. *** Рэп-символом шестнадцатого года стал Фаллен с его нетленкой про «собаку-поводыря». Андрей на том баттле по понятным причинам не присутствовал — в Питер не пустила мать, мол, по учебе совсем скатился, подтягивай; чуть успокоило то, что его там не особо-то и ждали, даже Федя на тот период смотал в родименькое Усолье — но мемы к нему пришли фактически с доставкой на дом. С описанием, и «тегайте Андрея, чтобы заметил». Баттлы проходили еще весной, но к концу лета, когда Андрей в полной мере явил себя краснодарской публике на концерте, цитаты заиграли новыми красками. По интернету разлетелось сделанное из толпы фото Андрея в слэме, в очках со звездами и с отрешенно-недоумевающим выражением лица — а попробуй сосредоточиться, когда тебе в любой момент ненароком может прилететь по лицу — и подписью: «целевая аудитория панча фаллена мц про поводыря». Андрей подъеб оценил и поставил мем в закреп в твиттере. Было дело, кто-то разгонял слухи, что сам Фаллен — слепой, запрос даже вышел в топ в гугле, но все мифы были быстренько развеяны прахом по ветру. Андрея же знали не настолько хорошо, а значит, после форса его «образа» и гуглили куда больше. Постепенно на смену запросу «фаллен слепой» пришел запрос «пирокинезис слепой», а следом и: «пирокинезис песни слушать». Так хиленькая монетизация на ютюбе начала давать первые плоды. Кисло-сладкие и жесткие, но это «лечилось» харизмой Андрея, его непосредственностью, и — лукавить тут было бы наглостью — тем, что его протежировал Федя. Для Андрея он был звездой, и ему было очень странно осознавать, что для кого-то уже он сам — звезда. Ведь их двое, как парный рисунок на стеклах его темных очков. Там, где у Андрея еще спрашивали паспорт, с Федей уже здоровались за руку. Хоть он был всего на год старше, и Андрей сомневался, что выглядел прям уж солидно; такой же обычный парень, только зарекомендовавший себя не как распиздяй. «1703» встретил их вязким пятничным галдежом, что патокой затекал в уши, и вычленить в нем что-то конкретное было сложно. Заведение и репутацию приобрело — весьма сомнительную, важная ремарка — благодаря «Версусу». Сегодня никто не баттлил. Андрей сомневался, что их бы вообще вписали на съемки, даже Федю, но интереса ради попробовать стоило. А еще стоило расслабиться, разгрузить голову и наконец-то сложить трость, потому что сегодня у него был штурман. — На стойку? — предложил Федя. Бармен был его знакомым, уже зазывал, едва завидев. — Стулья со спинками? — Не-а. — Пизданусь, — пообещал Андрей. — Понял, — Федя спорить не стал и, поддерживая под локоть, как будто он уже накидался, повел к диванчикам. Обивка типа гобеленовой, даже, вроде бы, чувствовалась какая-то вышивка; Андрей представил барокко. Спинка прилегает к стене — прохладный кирпич, минимализм — особо падать некуда. Возле ног столик, не стеклянный, что очень дальновидно. Андрей запрокинул голову и устало помассировал натертую очками переносицу. — Я больше не могу думать. Но компактно утрамбованную трость положил рядом, на случай, если Федя вдруг прибьется к какой компании знакомых а-ля клиентов, и кругозор Андрея вновь ограничится только двумя шагами впереди. Зеркала тут если и были, то только в туалетах, и явно не во весь рост, но бар ощущался очень тесным, как обтягивающий синтетический свитер. Без сопровождения нужно быть асом, чтобы не зарядить никому по ноге роликовым наконечником. Асом Андрей не был. Спьяну мог и вовсе войти в стену, но от возлияний это его не останавливало. Федя ушел за первой партией шотов. Он даже не успел добраться до стойки, как его с радостными возгласами окружили несколько девушек, прося о совместном селфи; Андрей слышал только их смех и Федино «да-да, конечно, давайте быстренько», а потом заметили и его. Он едва успел переложить трость на колени, чтобы на нее впопыхах никто не сел. К Андрею прижались сразу с двух сторон, выдавив из него жалкое «э-э, здравствуйте». Потом наверняка напишут, как мило он стесняется, и все такое. На этот раз фотографировал Федя. К Андрею пока подходили достаточно редко, и он еще не привык, но никогда не отказывался; ему положили голову на плечо, мазнув по скуле ежиком волос. У второй девушки были длинные ногти. Очень длинные. Она, перед тем как встать, поцеловала его в щеку. — Спасибо? — сама растерялась, кажется. — Хорошего вам вечера. Андрей отсалютовал тростью. — И вам. С Федей напоследок обменялись еще парой комплиментов, и он со второй попытки таки принес шоты. Сел рядом, поставил поднос так, чтобы Андрей знал, куда тянуться. Отмечали готовность половины альбома. — У тебя помада там. Да не тут… — еще бы пальцем показал, ага. — Ладно, оставь так, — смирился Федя, пока Андрей яростно тер щеку. Действительно — пусть остается, невелика беда. Стресса и так сегодня хватило. Сюда они приехали на метро, с которым у Андрея пока были напряженные отношения. Постоянно вспоминалась одна из первых самостоятельных поездок, когда его уронили на эскалаторе, неожиданно потянув за трость; Андрей мертвой хваткой вцепился в поручень, но от рассинхрона скоростей его едва не протащило как целлофановый пакет по товарной ленте. Он уже было попрощался с конечностями, но кто-то среагировал и экстренно остановил эскалатор. Перепуганного Андрея за шиворот вздернули на ноги — он лишь немного оцарапал ладони о металлическую гребенку — и с проникновенным «ну е-мое», осторожно помогли подняться оставшиеся несколько ступеней. Кто-то, видимо, виновник его падения, отхватил вербальных пиздюлей от дежурных. А его спасителем был крепкий высоченный бугай — разговаривали откуда-то сильно сверху — щедро пахнущий пивом. Кажется, Андрей таки облапал его чуть больше обычного, так что запомнил каждую трещинку на его кожаной куртке с миллионом заклепок. Не хотел говорить об этом Феде, но тот к вечеру сам узнал из местных пабликов — видео с камеры наблюдения выложили ну примерно везде. На вопрос «а куда это тебя, блядь, так жизненно необходимо понесло?» Андрей молча указал на проколотую второй раз мочку левого уха. Федя аж перестал гневно стучать по клавиатуре. — Чтоб ты знал, я сейчас закатил глаза. — Я мужика такого прикольного встретил, просто е-мое, — поделился Андрей. С немного напускной беспечностью, но страх уже начал отпускать. — А говорят, панк мертв. Несомненно, Федя перед ним снова закатил глаза. Это произошло вскоре после новогодних праздников, а теперь Андрей сидел в «семнашке» и нервно теребил уже заживший прокол. Первым еще в Краснодаре отметился, в период подросткового бунтарства — кололи швейной иглой прямо у знакомого дома, так что после этого руки профессионального пирсера легли бальзамом на душу. — Чего задумался? — Да так. Радовало, что обратно на метро они уже не поедут. Андрея и трезвым на злоебучих эскалаторах заносило до сих пор; в планах было только подышать свежим весенним воздухом, пока ждут такси. — Ща приду, — Федя с чуть сбитым прицелом просочился между столиком и коленями Андрея. — Туалет показать тебе? — Давай потом, — отмахнулся тот. — Я сейчас правда не запомню. — Ну как хочешь. Федины шаги утонули в шуме музыки где-то слева. Андрей со скуки залил в себя очередной шот. Но долго скучать ему не дали. — Водочку пьем? — на диван плюхнулись с таким энтузиазмом, что Андрея со своей стороны чуть не подкинуло. Примостившуюся рядом каланчу Андрей узнал по параметрам и одеколону; заочно были знакомы, но пообщаться пока что не доводилось. Так, пересекались на тусовках пару раз, но официально их друг другу никто не представлял. Андрей наугад махнул рукой перед собой и тут же нащупал выставленный перед лицом средний палец. Так часто делали, стеба ради, ну и чтобы убедиться, что он реально нихера не видит. После четвертого раза Андрей начал приветствовать всех самурайской отмашкой. — Третий глаз не обманешь, бля, — с гордостью сказал он, пожимая открытую уже ладонь. — Букер? — Он самый, — руку энергично потрясли. Букер, он же в миру — Федор, он же Букер Д. Фред. — У тебя инстинкты как у Мэтта Мердока. Андрей картинно вздохнул. — Если бы мне платили каждый раз за это сравнение, я бы уже сколотил состояние и купил себе новые глаза. — И что, часто сравнивают? — Ты второй. У Букера в стакане булькало что-то свое, что чуть не выплеснулось Андрею на джинсы, когда они чокались «за знакомство». — А вы же со Стедом альбом мутите? — спросил вдруг он. Андрей осторожничал, чтоб не сглазить. Но кивнул, ведь секретом это не было. — Уже какой по счету? Андрей задумчиво потер шею. — Третий, если ипишек не считать. — Хуя продуктивность. — У меня просто льготы. Федя в свою святую святых — отведенный под студию угол в комнате — не пускал практически никого. Или работал с уже скинутыми ему материалами, или сам выбирался «в поля», чтобы кого-нибудь записать под личным контролем. Так что Андрей на правах соседа по квартире был на особом счету; Федино оборудование стоило как его почка, и питаться в основном приходилось фаст-фудом и всем-что-по-скидке. Ну ничего, вот альбом выстрелит, и тогда... Беседин как-то сказал: «если у вас в рэпе карьера не сложится — будете жить на Андрюхину пенсию по инвалидности». Андрей же скромно называл социальные выплаты «пассивным доходом». — О, знакомые все лица, — Федя, судя по всему, отстоял в туалет по меньшей мере километровую очередь и теперь вернулся очень довольный жизнью. — Засланный казачок антихайповских? Звуки рукопожатий, похлопывания по плечу, еще пара шотов для верности. «Ну так что, залетай на фит?» — «Да уж лучше вы к нам», и прочие дежурные фразы. Стакан Букера неумолимо пустел, о чем он сообщал после каждого глотка. Андрей неумолимо напивался и даже раскрутил его на совместное фото как веху в начале его богемной жизни. — А я тоже в темных очках, — сказал вдруг Букер. — Ну чисто Бони и Клайд. — Спина к спине, Бони, — Андрею даже удалось нормально встать. Спина у Букера была широкой; если оба не упадут, то будет вообще прекрасно. Андрей накинул на голову капюшон худи — вроде как, дизайнерского, но рисунок на нем ему никто внятно описать не смог. Значит, точно надо было брать. С запарами телефона Андрея разобраться мог только он сам, поэтому Федя фоткал на свой. Обещал переслать потом. В свою очередь, Андрей обещал потом отметить Букера. Букер сказал, что вообще фотографироваться не любит, но «Пирокинезису хуй откажешь», а еще добавил, что Нюберг — мудила. — Не смотрю, — задрав нос, соврал Андрей. Отчасти, это было правдой. — И правильно, — отхлебнув еще своего чудо-коктейля, одобрил Букер. — Ну, я полетел. И исчез так же быстро, как и появился. — Контингент, — с неопределенной интонацией протянул Федя. — Домой пора ехать, — он со звоном поставил перед собой и Андреем два последних шота. — Завтра тоже работаем. И послезавтра. И вообще, пока не закончат, и удовлетворенный звучанием Федя не перестанет выдрачивать Андрея за каждую строчку. А говорят, лоуфай опять в моде, ага. Федя был неисправимым перфекционистом, а у Андрея просто был характер не подарок. «Ящик Пандоры, — в сердцах восклицала мать, на пару с отцом ловя его пьяное тело возле входной двери. — И как только умудрился». Родители хотели для него спокойной жизни с проверенными маршрутами. Он хотел, чтобы его протест услышали. Федя сказал, что такси уже подъезжает; Андрей ухватился за знакомый рукав, и его повели в сторону выхода. *** Федя заключил своеобразный пакт с «драконами», и те, наконец, поняли, что Андрей не собирается прятаться всю жизнь за шкафом и искать работу в инклюзивной среде. К осени после окончания универа ему дали официальное разрешение на выход из замка, но весь разговор сквозил легкими нотками панихиды. — Ты только уж Андрюшу одного не бросай, если что, — умоляла мать. — Мне сообщи, я его заберу. Потому что иначе он неизбежно «подпишет что-нибудь не то», и его продадут на органы или в секс-рабство. И Федя сказал: — Не брошу. Его предупреждали, как тяжело жить со слепым, и что Андрей «вещи свои разбрасывает, а потом не может их найти, и перепады настроения у него, ой, Федя, ты взвесь все сто раз, конечно», и Андрей думал: неужели правда? Неужели с ним настолько невыносимо? Они еще только в аэропорту, а Федя, поди, уже заебался. А ведь сам предложил: «снимали с другом двушку, да вот он недавно в Москву по работе свалил, а одному дороговато тянуть, а так можно будет работать не отходя от кассы». Правил было всего два: не водить девчонок и содержать санузел в чистоте. Андрей на такие условия был согласен более чем, «только забери меня из ебучего Краснодара, пожалуйста». — Нихера у тебя приданого, — прокряхтел Федя, взвалив на спину чемодан. Андрей для себя решил твердо: что бы ни произошло, обратно он не вернется. — Будь благодарен, что я свою коллекцию книг на Брайле не взял, — Андрей вывернулся из скупых объятий отца и нащупал перед собой Федю. — Рэп почитаешь, — отшутился тот. Понравился родителям до слабой улыбки в голосе; ну надо же — друг по переписке оказался таким серьезным мальчиком, дай-то Бог. На посадку они с Федей прошли едва ли не взявшись за руки, как под венец. Под терновый венец, от которого при взлете ломило виски. Андрею досталось место у иллюминатора. *** Первое же утро после переезда встретило сюрпризом: на кухне Андрей с маху влепился носом в чьи-то длинные волосы. Мягкие, ухоженные, приятно пахнущие, и подумал: Федя вот так уже нарушает первое из своих же правил? Ладно, хозяин — барин. А потом подумал: ну значит, можно и мне. — Прошу прощения, мадам, — Андрей резко отскочил, чуть не снеся спиной магнитики с холодильника. Тот, что из Краснодара, теперь висел прямо по центру, чтобы Андрей на случай тоски по дому то и дело натыкался на него руками. Скучать по Краснодару Андрей ближайшие пятьдесят лет не собирался, а на его гусарские извинения совершенно не мадамским голосом ответили: — Очень приятно, Владислав. Так, под смех вырулившего из душа Феди, Андрей познакомился с Бесединым. Потому что вообще-то, им нужен был менеджер, надежный человек, которому можно будет делегировать финансовые вопросы и организацию концертов, ведь «для Стеда Ди и Пирокинезиса уже есть интересные предложения». А значит, можно придумать себе ржачный райдер. «Ого, — подумал Андрей. — У нас будет райдер». Их радовало хотя бы то, что охрана щемила не слишком сильно. А тут все становилось более… профессиональным. И как будто они подавали надежды, у Феди стали чаще заказывать сведение, Андрея хотели видеть на интервью, а в интернете уже вовсю разгорались споры, кто кого тащит в их тандеме. Ну и: когда в Екатеринбург, ребят? Когда в Нижний? — «Готова лично быть собакой-поводырем для Андрюши, если он приедет в Кемерово», — прочитал Беседин. — Ладно, — Андрей опустился на табуретку и привалился к стене. Рядом, зашумев, отключился электрический чайник. — Пусть пока проходит курсы. — Федя вон не проходил. — А у него врожденный талант. — А у тебя в комнате обои в вырвиглазный цветочек, — довольно ухмыльнулся Федя. — Теперь ясно, чего друг твой в Москву съебал, — не остался в долгу Андрей. К новому чайнику и френч-прессу нужно было привыкнуть, а вот делать кофе в привезенной из дома кружке он мог почти с ювелирной точностью. Поначалу, как и все дилетанты, определял уровень пальцем; тренировался на кипятке до тех пор, пока не потерял чувствительность. А потом приноровился ориентироваться по звуку, весу и теплу стенок кружки. На прошлый день рождения ему подарили звуковой индикатор, но Андрей благополучно закинул его в ящик стола и забыл. С кофе и чаем еще можно было разобраться самостоятельно, а вот с цветами дела обстояли сложнее. Хотелось нормальный определитель оттенков, который бы различал и сложные узоры, а не только однотонные поверхности. Таких пока, вроде бы, не изобрели; как не изобрели и нормального сканера ценников для магазинов, и приходилось постоянно обращаться за помощью. Ну и вообще, о наболевшем: при покупке сигарет так и норовили подсунуть «импотенцию» вместо «слепоты», которую Андрей всегда упрямо просил. Ну или «инсульт», на худой конец. Андрей лишь примерно представлял, как выглядит сейчас, но судя по тому, с какой частотой его просили предъявить паспорт на кассе, с подросткового возраста изменился он не сильно. А вот хипстерский вишневый чапман за последние два года нехило подорожал. А вот скринридеры и прочие «говорящие» программы и девайсы все так же вызывали эффект зловещей долины своими роботизированными голосами. Да, в них был функционал, но не было души, как будто ты в полнейшей темноте сидишь и умоляешь киборга-помощника не тупить. Это нагоняло жуткую тоску, поэтому Андрей любил общаться голосовыми. Слушать аудиокниги, начитанные профессиональными актерами и дикторами; слушать музыку. Даже конкурентов иногда. Несмотря на возню с переездом, новогодние каникулы они провели по семьям. За квартирой согласился присмотреть Беседин, а Андрей, вернувшись в Краснодар, тут же сник. Убеждал себя, уговаривал, что это всего на несколько недель, а там уже концерты в Москве и Питере, а там уже работа над альбомом, и все будет хорошо. Краснодар будто бы отшибал все инстинкты, начиная с инстинкта самосохранения; Питер же был сахарной сказкой, еще не успевшей разочаровать. Федя вернулся первым, опередив Андрея на два дня. Не с пустыми руками — привез из Усолья музыкальную гирлянду, что на ебанутой громкости орала монофоническое «Джингл Беллз», заставляя Андрея жалеть, что он не глухой. — Это для атмосферы, — сказал Федя, повесив гирлянду где-то под потолком в коридоре. Конечно, звук выключался одним нажатием кнопки, но побесить Андрея «новогодним настроением» было делом святым. — Вот на ней я и вздернусь. Андрею в краснодарском ТЦ какой-то парнишка сунул в руки плюшевого Пикачу — сказал, что узнал, спасибо за песни, вот тебе подарок — и, смущаясь, уточнил, что покемон желтый, с красными щечками. В начале нулевых Андрей еще мог видеть, так что с мультсериалом был знаком непосредственно. Но все равно было очень приятно, как отсылка в далекое детство, когда еще даже до первых очков оставалась пара-тройка лет. Беззаботное время, так что Пикачу отправился с Андреем в Питер. Покемон, в отличие от Фединой гирлянды из ада звуков не издавал, и был очень приятным на ощупь, так что его торжественно поселили возле подушки. — Не заболел? — настороженно спросил Федя, садясь за стол рядом с непривычно притихшим Андреем. Тот помотал головой и произнес: — У меня есть идея для названия альбома. *** Пальцы касались рельефных точек, нанесенных поверх печатного рисунка. Венец эволюции, и чуть ниже: Пиро. — Ошибок нет, — вынес вердикт Андрей. — Если испытание стиралкой пройдет, так хоть завтра на продажу. — Рисунок тоже нормально напечатали, — сказал Федя. — Ничего не расплылось. Андрей кивнул. Теперь нужно будет в этих футболках как бы невзначай где-нибудь засветиться, чтобы подогреть интерес. Обвитая терном костлявая рука, сжимающая сердце. Трекам под стать; под стать и общему настроению альбома. «Безнадега опять», — вздохнул Федя, когда первый раз услышал тексты и концепт. Не сказать, что Федя сам писал что-то более радостное. Говорил, что у Андрея посыл стал более лиричным. «Перебесился», — ответил тот. Ну, пусть Федя так думает, чтобы ему было легче. Но как писать песни о депрессии и наркотиках так, чтобы мама не волновалась? Андрея после каждого звонка грызла совесть, «нет, ты что, это лишь образ». Ящик Пандоры, действительно. Федя еще даже руку до дна не запустил — так, поворошил поверху в лапше упаковочной бумаги, не зная, что под ней скрывается капкан. Андрей не хотел кусать руку, которая открыла для него окно в новый мир; чувство было сродни тому, как когда он поменял старенький кнопочный «Флай» на подержанный айфон, на который накопил сам. Казалось, что в выпуклых кнопках ориентироваться проще — он даже научился отправлять СМС на т9 по звуку — и в быстром наборе с телефонной книгой. Но с адаптированным конкретно под свои нужды гаджетом Андрей буквально прозрел. Система, бывало, глючила, как и его мозг, но это было лишь издержками. Федя же помогал ему постигнуть непостижимое, почувствовать себя целым. Готов был подстраховать на случай, если Андрей заблудится в подземке или потеряет наушники в радиусе трех сантиметров. Андрей понимал, что начинает лениться, поэтому периодически устраивал организму встряску в качестве самостоятельных вылазок на эскалаторы в ТЦ и походов в магазин. Переезд же приравнивался к переходу с винды на мак. Город и город, а хер поймешь, что где. С операционками было так же, но для работы нужно было что-то более гибкое. Мышкой Андрей практически не пользовался, обходясь горячими клавишами, а вот тачпад стоило освоить ювелирно. Разработчики, правда, не уточнили, что для освоения всех тонкостей слепому нужен будет кто-то зрячий, чтобы прочитать всплывающие инструкции — их войсовер игнорировал. Но человек — тварь социальная, вот Андрей и не брезговал иногда позаимствовать у кого-нибудь зрение. А теперь и сам уже контролировал нанесение Брайля на собственный мерч. — Думаю, до июля управимся с альбомом, — Федя захлопнул ноутбук и с хрустом потянулся. — А в конце осени уже турик до новогодних. Вывезешь? Андрей нервничал. О туре они еще не говорили. Беседин работал теперь непосредственно с ним, разбирал почту, которая с недавних пор пестрела письмами с предложениями от организаторов. Андрей еще никуда не выбирался один так надолго. — Сколько городов? — Ну, десять-пятнадцать точно уже готовы нас принять. — Нас? — Андрей чуть не упал со стула вбок. Нас. Блядь, пожалуйста, пусть это будет именно то, что Федя имел в виду. — А ты против? — с ехидцей спросил он. — Да Боже упаси. Теперь он сидел и улыбался как дурак. Федя, несмотря на прорву работы поедет с ним, морально и физически поддержит на сцене и за кулисами, потому что Андрею будет тяжеловато в одиночку выдержать такой марш-бросок по ориентированию. У Беседина тоже не десять рук, чтобы контролировать все одновременно, так что да — Андрей нервничал. Да еще и Федя начинал гнать вперед, чтобы успеть к выставленному им же самим дедлайну. Видимо, принял слишком близко к сердцу сведенную когда-то песню. — Давай, еще раз с того же места, — Федя перевел переключатель своей личности в режим звукаря. — Не зажевывай окончания. Они встали в восемь. Сейчас было что-то около двух часов дня. Андрей уже не понимал, чего от него требуют. — Я есть хочу. Ну серьезно, утренний кофе не в счет. А Федя уже завел свою «а я говорил, завтракать надо было» шарманку. Жаворонок ебучий. Андрей сглотнул эпитет вместе со слюной. — Щас быстренько перезапишем и пойдешь есть, — не сдавался Федя. Была в нем такая командирская жилка, которая Андрея бесила до колик. Мягкий до поры до времени — веревки вить можно — но при нажатии превращался в неньютоновскую жидкость. — Вот упаду в голодный обморок — ты будешь виноват, — настроение резко устремилось к плинтусу. Еще и носки липли к пролитому когда-то на линолеум энергетику. Этикетка на футболке — обычной, не «венца эволюции» — царапала шею. И вообще все начинало раздражать. — Ничего ты не упадешь. Давай, давай, не тяни время, — Федя трижды хлопнул в ладоши. — Андрей. «Твой ведь альбом пишем, не выебывайся», — примерно такой смысл был вложен в интонацию, с которой Федя произнес его имя. С драматичным вздохом пришлось встать и снова подойти к микрофону. *** В начале весны Беседин внезапно увлекся ЗОЖем и начал передвигаться исключительно на велосипеде несмотря на погодные условия. Невзначай сказал курящему возле подъезда Андрею, что читал статью о незрячем мужчине, который участвовал в велогонках, ориентируясь на слух. Дух авантюризма не заставил себя долго ждать. — А я в детстве катался, — Андрей быстро потушил окурок о металлический бок урны. — Потом мне поставили астигматизм, и велик пришлось продать. Сложно было рулить, когда перед глазами все плыло, постоянно появлялись точки, зигзаги и пятна; с утра, бывало, пелена спадала, но к середине дня застилало снова. Все симптомы того, что совершенно точно не было астигматизмом окулисты просмотрели с блеском. Очки с диоптриями не помогали от выпадений полей зрения, но к моменту, когда отслойку сетчатки, наконец, удалось заметить, от первых проявлений в несколько месяцев она считалась уже старой. А значит, жрать ебучую чернику до аллергического зуда было уже бестолку. Зрение нужно было спасать. А потом, под угасающий видеоряд окружающего мира, понеслось: первая трость — еще телескопическая, пока Андрей рос, чтобы было удобнее оперативно подобрать длину, потому что технику ориентирования надо было осваивать уже тогда — и череда складных, начиная от тонкой «сигнальной», и заканчивая безлюфтовой алюминиевой с прорезиненной ручкой, чтобы ладони на холоде не примерзли. — Я ни на что не намекал, если что, — Беседин запоздало попытался откатить велик, но Андрея было уже не остановить. Это он сам так думал. Оградке возле палисадника было насрать. Там даже вместо кустов еще были одни только неоперившиеся ветки — как только глаза не выкололо — и талый снег. На приличной скорости шею можно было еще в полете свернуть с гарантией, но внезапно вышедший из запоя ангел-хранитель не дал. От жесткого приземления дезориентировало знатно: Андрей долго не мог понять, с какой стороны его зовут, и его ли. — Живой? — Федя почему-то стоял за ним и пытался поднять под руки. Андрей пожал плечами. Сломать себе что-то под двумя слоями одежды казалось проблематичным. — Ладно. Ему помогли перешагнуть через злосчастную оградку и попросили не творить хуйню. А ведь он действительно не забыл, как ездить, просто сбился с колеи. Подумалось, что по ровному треку бы вполне потянул пару кругов, если потренироваться. Весна просто выдалась снежная и скользкая — Андрей еще даже с зимней насадки-шара на трости не перешел на облегченную полусферу. — Могу вам велотренажер подарить, — предложил Беседин. — У меня дома без дела стоит. — Не, — помотал головой Андрей. — Это не то. Жить, ничего не исследуя, было скучно, а от скуки Андрей начинал творить пресловутую хуйню. Но они были полностью погружены в работу над альбомом, и это должно было отвлечь от всего. Но не отвлекало. Как ни странно, отвлекали видео Нюберга, что выходили с завидной регулярностью. Почему-то именно на его «творчестве» ютубовский плеер начинал нещадно лагать в программах экранного доступа, хотя обычно справлялся на ура. После того, как Нюберг фактически оклеветал Андрея, обозвав мошенником, по его душу наступило затишье, но потом Федя вновь доложил, что «рыжее мудило» разразилось очередным видеоопусом. — Новый формат у него, видите ли, — Федя уже скипал надоедливую рекламу. — Ты на превью между Фалленом и Рудбоем. Загадывай желание. Андрей бы загадал не быть там, конечно. Он отложил наушники, в которых играл сборник стихов Бродского. Казенный тифлофлешплеер так и остался собирать пыль в Краснодаре за ненадобностью, а ведь говорили, что без него как без рук. Это так, к слову. Надо бы захватить что-нибудь на Брайле из спецбиблиотеки — благо, таких в Питере было аж две — чтобы не растерять навыки. А писал на Брайле Андрей и вовсе так давно, что было стыдно; вместо ковыряния точек грифелем привык делать заметки или пользоваться диктофоном. — По какому принципу? — Глаза. — И нахуй я спросил, — Андрей подвинулся на кровати, чтобы Федя сел рядом. — Ладно. Я готов страдать. Одеяло потянули на себя — ну куда, ноги же мерзнут! — а из динамика телефона раздался знакомый уже голос. Нюберг начал издалека. Долго благодарил подписчиков, донатеров и «адекватных людей», которые сжалились над Андреем и не пошли бомбить к нему в комментарии. Просадок по прослушиваниям он тоже не заметил. — Любителям Пиро привет и спасибо за просмотры. Андрей с глухим стуком ударился затылком о стену. Видео вышло на удивление пустым для заявленного хронометража в пятнадцать минут, десять из которых Нюберг обсасывал имидж и линзы-склеры Элджея — белые, но его Андрей никогда не видел, и представлял себе что-то хтоническое — это, по его мнению было почти что эталоном «торговли ебалом». В то время как «Пирокинезис — товар для малолеток». — С гетерохромией, да еще и наркоман — ну чем не мечта девочек-подростков. Прямо таки маленький принц русского рэпа. А «Рифмы и панчи» и рады стараться. — Он тут фотки приложил с разных ракурсов, где сбоку глаза чуть-чуть под очками видно, — сделал акцент Федя. — Ну, и там оттенки эти твои заметно немного. Но надо прям приглядеться. Я, типа, вижу потому что знаю, наверное. У Андрея побежали мурашки по спине. Отдавало это уже чем-то… нездоровым. Скрупулезно, до фанатизма рассматривать сделанные в спорном качестве фотографии, искать, где стекла очков попали на просвет, чтобы докопаться до того, что Андрей на публику даже не озвучивал. А Нюберг вот выкатил его гетерохромию так просто, и Андрея теперь будут задрачивать в комментариях, чтобы показал блеклые радужки, затянутые белесой пленкой, как будто с них еще не сняли заводскую упаковку. Но одно дело — выйти на публику в полупрозрачных очках, которые лишь подстегивают фантазию, а вот без них — совершенно другое. Он не стеснялся. Просто это было слишком личным. — Андрей, я знаю, что ты смотришь, — к нему обратились уже лично. — Завязывай с этой хуйней. И я сейчас не о твоей якобы слепоте. Обратный отсчет, начали: «Стед не уследил», ну да, ну да, были прецеденты; вписки, химия, синтетика, на собственном опыте носом почуять, куда ведут все дороги. Вовсе, блядь, не в Рим, прикинь? Зрачки уже не реагировали, Федя сказал. Такое вот наблюдение. Просто Андрей был по натуре ученым, не зря же физтех с горем пополам окончил. В Питере их постоянно куда-то звали, и Андрей иногда за неимением зрения хотел усилить другие чувства. Потому что мифы о том, что слепые лучше слышат и тоньше чувствуют на то и были мифами. А для забега на длинные дистанции нужен был допинг. «Феденька, — сказала как-то мать Андрея по телефону. — Он от нас вывернулся, вывернется и от тебя». Да куда там, мам, я ведь говорил уже — это просто образ. Федя от последнего тезиса Нюберга как-то весь сжался. Но промолчал. — Так же как и другой наш пациент — Фаллен, — его притянули за то же, чем закончили часть об Андрее. Как будто все это было лишь фарсом и поводом выпустить еще одно видео о нем. — У них вообще много схожестей: зависимости, полное отсутствие голоса и слуха, мнимая слепота, — наверное, если бы Нюберг хоть на пять минут заткнулся об этом, в ядре Вселенной сдетонировали бы все мирные атомы, приведя к ядерному коллапсу. — Различие лишь в том, что творчество Фаллена ориентировано на быдло, а Пирокинезиса — на условных винишко-тянок. Да он и сам среди винишек бы за свою сошел. Андрей понял, что ему жизненно необходимо запостить в инсту фото с бокалом вина на фоне какой-нибудь обнаженной статуи. Вот — осязаю, окультуриваюсь. А потом на полной громкости заорала реклама танчиков, и он дернулся так, что чуть не спихнул Федю с кровати. — Бля, — тот и сам подпрыгнул. — Вот это скример был. Андрей откинулся на подушку и засмеялся, вытирая выступившие под очками слезы; истерический моментик, да. Вокруг него разворачивался такой театр абсурда, что хоть билеты продавай. Привязался же рыжий клещ, клещами не оторвешь. И не только к нему. Бедному Рудбою в видео вообще досталось ни за что — его и добавили в подборку только за тем, чтобы упомянуть срачи антихайповских и окситабора. Семь раз отмерь, а рэпер Охра пошел нахуй. Вместе со своим астигматизмом. Насколько Андрей понял, у Рудбоя зрачки были расширенными буквально всегда, что уже и не казалось странным. Зрение тоже, вроде как, идеальным не было. Ну хоть кому-то, походу, диагноз верно поставили, надо бы у него контакты окулиста попросить, а то вдруг Нюберг — непризнанный гений, который первым заметил, что у Андрея сохранилась остаточная реакция на свет. Так ведь и продолжит доебываться. «Андрюш, ну скажи ему», писали под постами и твитами. А что сказать — иди с миром, но вслед за рэпером Охрой? С какого вообще хера Нюберг объявил себя ликом правосудия? — Могу диз поставить, — предложил Федя. — Дизы ведь тоже продвигают, — Андрей потянул одеяло обратно на себя. — Много чести. А в топе ожидаемо висел комментарий: «ставь лайк, чтобы Андрей увидел». *** — Ты реально притащил меня на крышу, чтобы посмотреть на белые ночи? — Ну да. А Федя умел удивлять. Наверное, в следующий раз будет развод мостов показывать. — А в Эрмитаж когда? — Да хоть завтра, Тоф, — Федя осторожно придержал Андрея за руку, помогая сесть. — А то столько тут живу и ни разу не был. Андрей слушал аудиоэкскурсии с подробнейшими описаниями, но в них не было огонька жизни. Может быть, Федя со своей перспективы обывателя и описал бы картины куда интереснее. Не стоило списывать его со счетов, конечно, а Андрею нужны были свежие референсы: из живописи, философии, современной и не очень культуры. Он успел увидеть слишком мало, и приходилось как-то выкручиваться. Надеялся, что успеет накопить визуальный багаж знаний хотя бы до двадцати пяти, но на глаза надели шоры куда раньше. Успокаивало только то, что слепее стать он уже физически не мог. А как и писал — видел только крах, собственные проебы, и продолжал переть на свет, пока хрусталики не расплавило, как не выложенную изо льда «вечность». Полумесяц в неуклюжем танце рассек солнце надвое, и Андрею досталась темная половина. Но он все равно мог ощущать кожей тепло, которым сочилась другая сторона. Еще процентах на семидесяти зрения Андрей худо-бедно — очень худо и очень бедно — освоил отцовскую классическую гитару и старенький синтезатор. Со временем захотелось поменять нейлон на металл, а до клавиш в полной мере руки не дошли и до сих пор, но наиграть вслепую что-то простенькое он мог. Иногда казалось, что он падает в пропасть окружающей его черноты. Где-то внизу отдаленно шумел город. Это был не их дом, даже не их район; типовая панелька, и мозг давал Андрею сигналы, что они чувствуют высоту. Страха не было, скорее, защемило где-то в области солнечного сплетения от осознания, что он смог: в Краснодаре довелось погулять только по трехэтажке. Федя вылез на крышу первым, и потом контролировал Андрея, который с собой даже трость не взял, потому что доверял безоговорочно; потому что был безрассудным дураком. Крыша была прямой, и сидеть на ней было вполне сносно, упершись подошвами вэнсов в нагретый солнцем рубероид. — Что ты видишь? — спросил Андрей. Сидящий рядом, плечом к плечу, Федя задумчиво хмыкнул. — Расскажи. — Вижу парапет, — начал перечислять тот. — Сумерки такие, знаешь, фейковые. Дразнят. Вроде вот-вот стемнеет, а вроде и нет. Здесь, наверху, намного светлее, чем во дворах. Середина июня, самый пик. Середина июня, уже можно смело анонсировать свой «Терновый венец эволюции». А Федя сказал: «это же тебе все острых ощущений не хватает, вот — держи». Казалось, сделай шаг и свалишься. Или затронешь какую-нибудь антенну и оставишь весь дом без телевидения. Или током ударит. А Федя сказал: «нам просто нужно развеяться». Отдохнуть заранее, ведь график предстоял напряженный: выход альбома, две презентации «для своих» — в Питере и Москве — потом тур. Андрей сказал: — А я ведь даже не знаю, какой ты. На просьбу «потрогать лицо» Федя отреагировал сдержанно — они сидели в гримерке перед краснодарским концертом, и в Андрее уже плескалась пара шотов. «Процедура идентификации, Федь, ниче такого, ага». Андрей толком не знал, что нащупал — щетину на острых скулах, прямой нос, подбритые виски и совершенно дурацкую свернутую бандану, что была повязана вокруг головы — но составил для себя примерный портрет. Федя сказал, что у него темные волосы и глаза, и что они будут одного роста «если ты перестанешь так дико сутулиться». Андрей был ростом выше среднего и частенько бился головой о самые неожиданные предметы и поверхности, и сгибался уже скорее интуитивно. — Все такой же, — ответил Федя. — На мне белая футболка с рисунком моря, и адидасовские шорты. А у тебя разные носки — один черный, другой полосатый. Андрею нравилось устраивать себе лотерею с носками, и он специально не разбирал их по цветам после стирки — Федя поначалу добровольно вызывался помочь — и просто сваливал в кучу, рандомно выбирая по два, а там уж как совпало. У них был график: Андрей мог пользоваться стиралкой в любой четный день, Федя — в любой нечетный, так что риска перепутать одежду практически не было. «Такие вот мы молодцы, — радовался Андрей. — Ловко придумали». — Мы тоже разные, как носки. — Да уж, — Федя не мог не согласиться. — Что ты слышишь? — Шум листвы, — Андрей зажмурился, чтобы сосредоточиться. Сердце колотилось как после стометровки. — И как будто провода гудят, будто все на одном уровне, хоть и не должно, но тут много пространства, и реальность так прикольно искажается, знаешь? Он рассказывал взахлеб, теряя ход мыслей и зажевывая слова, от чего срочно надо было отучаться, но водоворот ощущений был сейчас важнее дикции. Андрей знал что джинсы на нем — синие, потому что на них сбоку цепь, которую надо было каждый раз пристегивать после стирки, чтобы не перепутать с такими же, но светло-голубыми. Еще были любимые черные, с дырой в правом кармане — ключами проткнул когда-то давно. Андрей пошарил ладонью вокруг себя, чтобы убедиться, что не оказался на краю шероховатой текстуры. Дул легкий ветерок, и волоски на руках встали дыбом, как от возбуждения. Федя рядом как-то заерзал. — Голова не кружится? — Не, нормально. Пока он четко представлял, где именно они находятся. Да и на Федю можно было опереться, если что. — У тебя волосы фиолетовые до сих пор, — «освежили» давеча, ага. Эстелевский «баклажан» держали минут сорок, и вот результат — за два месяца смылось едва ли на тон, по скромной бесединской оценке. У Андрея уже начали спрашивать, чем он волосы красит. У Андрея продолжали спрашивать, на чем он сидит. Шутки кончались, отмазки тоже. И источники вдохновения, что особо пугало. Хотелось иногда позвонить среди ночи такой же сове по биоритмам Максиму Плакину, и чтобы он до рассвета читал откопанные за неделю белые стихи, пока черная дыра исписавшегося творца не наполнится. Как будто у них был подпольный самиздатовский кружок поэтов. Федя вот тоже был поэтом, хоть белые стихи и не любил. И лириком себя не мнил, но вот так сидеть с ним на крыше было прямо-таки блядской романтикой платонического пошиба. Он вон вместо того, чтобы лечь спать, вместо того, чтобы как обычно пойти в бар или на какую тусу, привел незрячего на крышу, потому что тот видел сердцем. На чем сижу? Да хер знает, просто зависим от социума, без которого останусь в кромешной тьме. Такие вот дела, братишка, смотри в оба, а то глухие к просьбам осуждать слепых горазды. Андрей на время закрыл мысленный диалог с хейтерами. Рыжими и не очень. А потом они сидели и курили, каждый свои. Перебрасывались фразами, будто тактильными картишками. Так, о жизни. О том, что Андрей рад, что в детстве успел увидеть море и его величие, потому что для слепого оно теперь было бы не более, чем лужа. И что все зависит от воображения, и вот — теперь о море хочется писать. Хочется представлять, что в окно панельной общаги смотрит космос, рассыпаясь звездными искрами по пустоте. А Федя поражался, как быстро все меняется, и сколько всего надо успеть — пока молоды, ебашить искусством как артиллерией по щитам. Искать болевые точки и метить прямо в них. Дарить на концертах розы без шипов. Дома, почему-то, так легко и гладко дела не обсуждались. Андрей начинал упрямиться, а Федя включал босса, и разговор заходил в тупик. А вот сегодня целый клубок распутали. А вот сегодня перетекло в завтра, тонким хвостом утягивая песок на дно колбы. — Птицы, — Андрей поднял палец вверх и прислушался. Федя рядом от неожиданности аж дышать перестал, а до этого вроде как зевал. — Уже рассвет. Эхо разносило утреннюю трель переклички, а питерский феномен белой ночи таймлапсом пролетел мимо затмения. — И правда, — удивленно отозвался Федя. Подался вперед, забирая тепло из-под бока. — Отсюда видно, как фонари гаснут. А где-то все еще горят. Так странно. Вроде бы рассвет для всех одинаков, — он или забывал, или не замечал намеренно. Андрей снял очки, чтобы протереть их футболкой. — Значит, для кого-то ночь еще не закончилась. Фонарям лучше знать, ага. Фонари превращались в карманные фонарики без батареек в комплекте; Андрею оно было без надобности. С ним можно было нехило так сэкономить на электричестве. С ним можно было разориться на аллегориях. Федя не торопил, не говорил, что им пора домой. Просто был рядом, и этого было достаточно. Андрей запрокинул голову к небу и представил, что видит облака. *** Вместе с анонсом альбома пришла новая волна комментариев; неоднозначных, как было с самого начала, но теперь их стало больше в разы. Популярность росла, а вместе с ней, как опарыши, множились и мнения. «из-за Андрюши я начала изучать шрифт брайля <3» «Пиро, вроде как, популяризирует слепоту, но не делает на ней достаточного акцента. Просто челик в темных очках, так и не скажешь, что не видит.» «андрюха братан я сам от рождения слепой и пишу этот комм через спич-ту-текст но блять от души тебе спасибо за музыку» «а че, теперь обязательно инвалидом надо быть, чтобы охваты поднялись? ну лол.» И конечно же: «Кто тут после видосов Нюберга?» Но это было уже привычным, скорее. Стандартным. А было и еще кое-что, давно назревало гнойником, и вот теперь прорвалось. «Если идеальный парень — то только незрячий» И страстно кусающий губы эмодзи. Такое и раньше всплывало, по типу «Пиро знал, что он делал, когда придумывал фишку с повязкой», и «я бы его в этой повязке…», и «мы с девушкой практикуем повязки, потому что она фанатка Пирокинезиса». — «Вся жизнь — это фап на Пиро, а ты в ней Стед», — Федя не обиделся, нет, что вы, Федя вообще ни на что не обижался. Феде бы просто читать поменьше комментариев в паблике Андрея. Тот заинтересованно вскинул голову. — Ты переживаешь, что на тебя мало дрочат? — Блядь. Андрей. — Да что? Это ведь ты тут булгаковские чтения устроил, — Андрею и самому было особо не до шуток. — Я вот, например, только что узнал, что из-за меня люди начинают встречаться с незрячими, а потом абьюзят их за то, что они — не я. «Андрей с такой легкостью вывозит свою незрячесть, как будто это реально особенность, или даже суперспособность, и постоянно говорит, что слепые — такие же как мы. Я познакомилась со слепым парнем в Тиндере, мы начали встречаться, но оказалось, что он полнейший бытовой инвалид, и постоянно ныл о том, как ему тяжело. Я не говорю, что он или Андрей не правы, но блять. Просто захотелось попробовать. Теперь его песни уже так не откликаются.» Он сам нашел этот комментарий, что от механический читки войсовера стал еще более жутким. — Попробовать, понимаешь? — у Андрея дрогнул голос. Он-то войсовером не был. — Целенаправленно искать слепого, чтобы потом писать мне такое. Сука, думала, что я не увижу? В блок, нахуй. «Пиро романтизирует слепоту, а не популяризирует, называйте вещи своими именами», сразу следом. Федя даже временно перестал грустить о недостатке дрочки на свой светлый образ. Кто-то ответил: «он просто пишет, а не романтизирует». На что была закинута предпосылка к срачу, что пишет Андрей слишком художественно — а ведь так не страдают — и вообще: если бы ему было действительно плохо и тяжело — он бы и строчки из себя выжать не смог. «стиви вандер тоже поет» — «но андрей блять не стиви вандер» К этому он тоже уже привык, скорее. Хули такой довольный жизнью, ты ведь инвалид, нужно быть скромнее, чтобы тебе остальные незрячие не завидовали. Не у всех ведь есть такие возможности, как у тебя, а мы тут, вообще-то за равноправие. «Доступная среда» идет лесом и в пизду. Андрей делал несколько постов об ошибках на брайлевских табличках в транспорте и в магазинах, с маршрутами и адресами, говорил на интервью, что в метро в неровно сбитых стыках тактильной плитки застревает трость, и что «нескользящее покрытие» на ступенях вообще-то пиздец как скользит. Андрей не бил себя в грудь и не называл себя активистом — он просто был незрячим парнем, живущим в мегаполисе. Несколько табличек потом заменили, но это было каплей в море. Тяга к изучению Брайля, что была позитивным фактором, тоже имела свои нюансы: зрячие, походу, начали раскупать тактильную литературу, чтобы просто поиграть и забросить, а ее в некоторых городах едва хватало и слепым. На это тоже жаловались в паблике Андрея: «глазастые фаны пиро, кто покупает книги на брайле: если прочитали или вам надоело изучать, то сдавайте их в библиотеки пожалуйста а то нам нахуй читать уже нечего» Андрей лайкнул. От следующего комментария у него пригорело уже основательно. «Рассталась с МЧ, потому что он не захотел отыгрывать слепого(» «ебанутая?» — ответил он. Под постом с анонсом, датами релиза и камерных презентаций в столицах проходила перепись адекватов, неадекватов, слепых и слабовидящих, и реальных мошенников, что зазывали на фейковые страницы с реквизитами. Беседин тоже был онлайн и банил их удаленно, но то и дело вылезали новые. Как пища для Нюберга, чтобы он мог сказать, что вот видите — Пиро собрал вокруг себе подобных. Мошенников. И вообще — его музыка ориентирована на зрячих. «Андрей пишет слишком безграмотно, чтобы самому придумывать такие тексты». А это они еще альбом не слушали, ага. Андрей вздохнул и открыл твиттер; там тоже творилось черт-те что, но он решил подкинуть дровишек для полноты картины, и написал: «ставь лайк если пойдешь на концерты пирокинезиса чтобы послушать стеда д» *** Федя говорил, что проводить в Питере презентацию на следующий день после выхода альбома, пока он не «настоялся» — неблагоразумно. Андрей не соглашался, ведь ковать железо надо было пока не стихли обсуждения. — Ну двести человек всего, Федь, по приглашениям и принципу «кто успел». Бесплатно. Там мерч купят, после канцыка на баре потусим в теплом интимном кругу, пообщаемся, ну чего тянуть-то. Беседин, на удивление, идею поддержал, а его предпринимательскому чутью можно было доверять, и Федя сдался. Все двести приглашений были разобраны буквально за несколько часов. — Вслепую, — радовался Беседин. — Еще ведь даже программу не знают. И на мерч идут запросы на дозаказ, потому что тебя, блядь, на какой-то крыше в нем видели. Типа «ой, Андрей такой романтик». — А, — Андрей рассеянно почесал в затылке. Про их вылазку Беседин не знал. — Это мы с Федей белые ночи смотрели. Слушали. Встречали рассвет, мне неловко, короче. Это не промо было, мы просто заебались. Он надеялся, что теперь из-за них подростки толпами не попрут на крыши. — Будь готов еще больше заебаться, — оптимистично подготовил его Федя. Андрей был готов, вот так просто, по-пионерски, ожидая дня релиза так, как будто это был чей-то альбом, а не его. Не их с Федей, который снова засветился на фите, и которого ждут в туре, потому что твит Андрея про «концерты и Стеда» стал случайным прогревом. Они опубликовали треклист «ТВЭ» и теперь читали догадки относительно содержания. Федя попутно работал еще и над своими треками, что-то сводил для заказчиков и тоже готовился заебаться еще сильнее. В «кружке фетишистов» произошло пополнение, и сторонние наблюдатели теперь спрашивали у Андрея еще и то, как он к этому относится. Как будто он был президентом слепых людей и мог одним словом утешить любого, кто как-то пострадал от зрячего партнера из-за того, что не дотягивал до уровня медийной персоны. Андрей пока отмалчивался. Трусливо, может быть, но подходящих слов у него не было. А хотелось, чтобы однажды у кого-то нашлись слова и для него. В ночь выхода альбома творилось что-то необъяснимое. Они с Федей скромно полагали, что «Терновый венец эволюции» зайдет лучше предыдущих творений, но такого отклика никто из них не ожидал. Да, кто-то был популярнее, кто-то концептуальнее, но это самое близкое к «наравне», которое могло получить дитя постмодернистского андеграунда. Цитаты залпами фейерверка разлетались по статусам, артам, группам — кажется, за первые часов пять в репостах отметились все крупные рэп- и инди-паблики. Андрей не писал ради популярности, он писал, потому что не мог не. Популярность была лишь вставшей на ребро монеткой, номинал которой ему было никогда не разглядеть, но по форме и размеру она очень напоминала медный грош. Популярность ничего не стоила. «Стеду спасибо, вытянул» «искренне надеюсь что останови меня, энигма и девчонка оседлавшая молнию написаны не по личному опыту а то за пиро стремно пиздец» — «а от берн ту дай и прочего не было?» — Комментарий автора? — осведомился Федя. Как у него еще язык не отсох читать все это вслух и в лицах. Даже Андрей уже устал слушать. — Лирический герой — долбоеб с тягой к саморазрушению, — вот ведь, слушатели такие молодцы — «нашли» то, что Андрей не скрывал и так. — Был, — поправился он. — А сейчас? Андрей привычным движением почесал нос. — Сидит тут с тобой. Ужинает вином, чтобы позавтракать энергетиком, потому что спать сегодня ложиться никто не собирался. И без веществ крыло, а у Феди до сих пор иногда проскакивало «Андрей, это пиздец», как пошло с первых строк. — Я думал, ты преувеличиваешь, а ты, сука, преуменьшал. Сублимировал в творчество, припудривал как мог, но штукатурка намертво въелась в мозг. Вдохни белую полосу, чтобы на черной вывезти; «да я только пробовал», и так почти два года, вдоль по зебре на пешеходном без говорящего светофора. Подняв белую трость как белый флаг — просишь, чтобы пропустили, а они думают, что ты сдался. И дальше, на полной скорости. А у Феди, походу, был синдром спасателя, и он не смог пройти мимо сбитого на обочину Андрея, который так искренне, со вкусом и практически больным мазохизмом страдал. Просто потому что родился, а не потому что слепой. У Андрея вообще с логикой были проблемы. Последние месяца два страдалось чуточку поменьше, но перо помнило. На презентации в Питере не страдалось вовсе. Потому что там собрались такие же воодушевленные идиоты, что отхватили приглосы нахаляву и не спали всю ночь в предвкушении. Андрею пришлось убрать трость в рюкзак и вцепиться в Федю, чтобы пройти через толпу перед клубом — а то ведь наступят — а в руки совали подарки и маркеры для автографов. Беседин в очередной раз сказал, что они все сделали верно — сначала создали «свою» атмосферу для маленького количества гостей, чтобы те пыльцой разнесли впечатления по соцсетям. Чтобы всем остальным стало завидно и любопытно. Уже вовсю шли переговоры с площадками на предмет осеннего тура, и средняя вместимость варьировалась от трехсот до тысячи с чем-то, но это было утопией. Пятьсот — вышка. Семьсот — стеклянный потолок. — А Нюберг будет? — в спину спросил кто-то, пока они продирались через плотно сбитую в единое целое человеческую массу. — А кто это? — отрикошетило от зубов прежде, чем Андрей это осознал. Туда же, в спину — где-то между лопаток, потому что говорящий был чуть ли не на голову ниже — посмеялись. Снимали, наверное, тоже, да похуй. Иронии и так было хоть отбавляй, потому что Нюберг, действительно, хотел вписаться через Беседина, но тот лично послал его дежурно-вежливым: «мест нет». Потому что Андрей смалодушничал и сказал: «нахер он мне там нужен». Теперь будто опасался, что тот как-то да проберется. Через свои каналы, а Андрей если и обладал техниками боя вслепую, то весьма спорными; а им с Федей писали уже: ну что, когда Пиро и Нюберг раз-на-раз? Сегодня не хотелось забивать себе голову. Нужно было хотя бы на один вечер запомнить целый новый клуб, покатые ступени и низкую сцену; благо, мониторы буфером стояли по периметру, обозначая край. — Тут сбоку что-то типа занавеса, — сказали Андрею. — Не запутайся, как будешь выходить. Саундчеком рулил Федя, да и как будто бы всем в принципе. Гримерка крошечная, как какая-то кладовка, в которой было нечем дышать; где-то справа с характерным хлопком достали пробку из винной бутылки. В руки сунули бокал. «Местный» звукарь, ага, массивный перстень звякнул по стеклу. Ну вот, а потом снова начнется: «кто напоил Андрея», ну Федя, как будто ты сам не пьешь. И так уже в ранг святых возвели, нимб не жмет, не? Ну вот, а у меня анемия, мне полезно. После двух бокалов красного анемия обычно пропадала, потому что Андрей о ней забывал. — Волнуешься? — Ага, — Андрей рукой нащупал край стола, что по размеру больше походил на табуретку. Поставил бокал, чуть попутно не уронив бутылку; ее придержали, и он выдохнул. — Успокоительное вот. — Не перестарайся смотри, — Федя, мать твою при всем уважении, ты и сам с бокалом стоишь. Ты пьешь, Федя, я знаю. Андрея начинали бесить собственные мысли, которым было тесно, а созидательного выхода для эмоций у него не было. — «Стараться» и «смотреть» в моем случае — это несовместимые вещи. Зал начал наполняться гостями. Они кричали, свистели, звали Беседина, который наскоро нанял волонтеров из толпы, чтобы проверять приглосы. Скандировали тексты песен, а Андрей так и не заучил сетлист, который в рукописном варианте у них был только один. По минусовке сориентируется. Но между песнями нужно было тоже что-то говорить, а язык уже начал заплетаться. — Через пятнадцать минут выходим! — Бесединским голосом крикнули со стороны двери. Андрей потянулся к бокалу, но Федя убрал его вместе с бутылкой. Допил из своего, и поставил все вместе на подоконник — по шагам ведь слышно. В бутылке плескалось чуть меньше трети, оставили Беседину. Андрей сдвинул очки на лоб и долго тер лицо. — Давай пятюню, — ладонь у Феди была сухая и теплая, а у Андрея они всегда пиздецки потели. — Вот. Все будет охуенно. Беснующиеся поклонники требовали Стеда и Пирокинезиса; о внезапном появлении Нюберга никто, вроде, не докладывал. Пора было выходить и разъебывать танцпол, как обещано. На повороте к сцене один из техников — тот же, что предупредил о занавесе; от него пахло вишневой «Эссой» и всей модой ноль-семнадцатого — на ухо спалил, что возле диджейского пульта стоит коньяк. Их приняли горячо — от чего сразу же захотелось принять горячительного на грудь — толпа не стихала с самого приветствия. Уже знали, учили песни, чтобы подхватить вместе с Федей, когда Андрей опять забудет. Звук был неважный, потолок низкий, казалось, выпрямись во весь рост и упрешься макушкой. Но ни это, ни хрипы микрофона не мешали их триумфу, шаловливым рукам, что так и норовили коснуться щиколотки или потянуть за шнурки. — Бля, если развяжете, то я упаду прямо на вас и концерта не будет, — полушутливо предупредил Андрей. И так уже пытался запихивать кривые бантики вбок, под язычок вэнсов, но они постоянно вылезали. Снова пришлось поправить пальцем, поставив ногу на один из мониторов. Играли и Федины треки — как и всегда, но сегодня было особенно что показать: вот, смотрите, я тут попутно не сидел без дела, пока с этим вашим Пирокинезисом возился. Потому что презентация, она для всего и разом; для нового альбома, стедовских синглов и, может быть, даже новых себя. Это ж почему у меня раньше такая чернуха перла — это я еще в Питере не жил. А теперь что? Меньше ее не станет, потому что старое еще не отболело. Они вручили несколько роз парочкам, что сотрясали танцпол очень уж романтично. Надо бы сделать это доброй традицией. Коньяк зашел как родной. С колой, чтобы быстро не вынесло. «Зеро», ага, надо же за здоровьем следить. А Федя как-то подозрительно следил за Андреем, направлял на сцене, уже в открытую хватая за плечи и разворачивая в нужную сторону, подтягивал к себе и раз за разом поднимал микрофон с пола. Еще немного, и с пола бы пришлось поднимать уже пьяного Андрея с повязкой на глазах, но. Это был разъеб, это был рок-н-ролл, это было инфернально. Кажется, под конец Федя начал сомневаться, а не пришибут ли Андрея в слэме, поэтому стоял впереди, будто прикрывая. Андрей держался за него одной рукой, сминая футболку, пока их мотало из стороны в сторону. Обступили плотно, едва ли можно было упасть, но ноги им оттоптали знатно, а где-то на галерке опрокинули стол с остатками мерча, едва не сметя Беседина с ним же. Они с Федей устроили перекличку прямо из эпицентра событий, пока Андрею кто-то упорно пытался залезть в пустые карманы джинсов. После последнего трека на сцену подниматься уже не стали, сразу же выйдя на «бис» в афтепати. Пьянка после пьянки, фото с такими же разгоряченными фанатами в нестандартном сознании; Андрею за счет заведения каким-то жутко сладким коктейлем понизили градус под Федино многообещающее «блядь». Типа: «дома поговорим». «Вот так и распадаются семьи», — подумал Андрей, вдруг загрустив. Ну и сопля. Вроде всегда сентиментальным был, но сегодня прям особо перекрыло. — Андрей! Федя! А можно с вами… — Не-не, — быстро отреагировал Федя, пока Андрей не успел ничего ляпнуть, даже прижал его всем лицом к своему плечу, только заткнись, пожалуйста. — Мы ща тупо спать едем. Их уже охрана начала разгонять, аренда, мол, закончилась, допивайте свои брутальные лонги-хуенги и уматывайте. А в гримерке Андрей упорно вис на Феде, и в сотый раз спрашивал: — У нас ведь все нормально? — бубнил куда-то ему в шею, потому что башка уже не держалась и не соображала нихера. Даже в вечной черноте какие-то искры проскакивать начали, ну или это от подступающих «вертолетов» глюки начались. — Нормально, нормально, — успокаивал его Федя. Федя только после выступлений радовался, когда убеждался, что они не особо сильно налажали. А сегодня — особо. Язык тела выдавал, потому что интонацией этот словоплет прикрываться умел мастерски. И дома — как быстро доехали, ну надо же — Андрей все так же лез обниматься, просто чтобы убедиться, что рядом кто-то был. — Все хорошо? — кажется, спрашивал уже, но от Феди ответа хуй дождешься. Он торопливо отзвонился Беседину, что да, только вот добрались, Андрей в говно почему-то, в такси отрубился, но еще не протрезвел. Тащу. Тяжелый, зараза, хоть и кости одни. Ну да, я тоже не Тарзан, бля, и слава Богу. — Да, все хорошо, да, — ну вот, а терпение на исходе почему-то. Даже мастерство интонирования уже не помогает, Андрей уже и об этом тоже думал, но блин. Расстраивать Федю не хотелось, честно. — Ложись спать. — Но… — Пожалуйста. — Федь. А если бы я был зрячим, мы бы подружились? Андрея уронили на кровать; прямо на покемона, что попал под какой-то там позвонок, и пришлось долго шарить рукой у себя под спиной, чтобы достать. Координация ни к черту. Они только что выпустили альбом, и у них все хорошо. Хорошо же? Андрей был счастлив, но боялся радоваться. Потому что, ну. Это ведь не жалость, как Нюберг говорит? Это ведь потому что в нем действительно есть что-то типа таланта? Нет, совершенно точно не жалость. Потому что тогда Федя не укрывал бы его одеялом так, будто хочет придушить. Стало спокойнее. Кажется, Федя смог таки выродить «подружились бы», но сквозь сон слышалось уже нечетко. *** — «Лирический герой Пиро — зрячий?» — Федя отставил энергетик, чтобы снова не опрокинуть. Прямо-таки смачно ударил жестяной банкой о поверхность тумбочки. — Он послушал, держу в курсе. — А я и не сомневался. Андрей откинул влажные волосы со лба. Вчера сил на душ не было чисто физически. Сегодня дополз, наконец, но теперь было как-то стыдно находиться с Федей в одной комнате, хоть и в своей. Да еще и новый реакт Нюберга. И похмелье. Карма уже и так догнала и харкнула в спину, так что Федя мог обойтись и без нотаций. Сидеть вдвоем на кровати и смотреть по утрам обзоры на себя стало уже какой-то ебанутой традицией, но Андрей не возражал. Федя тапнул по тачпаду. — Ну, погнали. Андрей собрался с духом, когда пенопластом по стеклу раздалось надменное: — Начну с того, что я честно пытался попасть на презентацию альбома в Питере и лично поговорить с Андреем, но его менеджер, видимо, настолько меня боится, что не прислал приглашение. С нытья начал, конечно же. Так вот честных «журналистов» и «критиков» никто не уважает. Особенно Беседин. — Так потому что ты нас заебал, — совершенно справедливо, как он считал, подметил Андрей. Правда, он не психовал. И так голова болела, где-то за глазами стучало, как скопившийся гной. — Короткий видос какой-то. Десять минут всего. — А тебе нравится, когда он меня по полчаса хуями кроет? Удружил, спасибо, Федь. Охуенный друг. Нюберг, на их общее удивление, сегодня крыл хуями как-то неохотно, вполсилы, как будто бы выдавливал из себя доебки. «Андрей, который по его же логике в жизни видел плюс-минус нормально лет десять от силы, знает о визуальной составляющей мира как-то подозрительно много. Я бы ожидал более интересных метафор от незрячего». — Так это ж полжизни, — прикинул Федя. — Я его постиронию, бля, вообще уже не выкупаю. В кромешной тьме без намеков на светотень Андрей жил уже два года. Но воображение и воспоминания вывозили. — Будет еще указывать, что мне видеть, а что нет. Захочу, вообще песню про цвета радуги напишу, чтобы у него жопу подорвало. На него обиделись, это понятно. Как это так — ебучий «маленький принц русского рэпа» со своими розами и повязками не ломанулся с пеной у рта защищать репутацию. Ни одного поста напрямую не сделал, хоть это и наивным казаться начало. Но у Андрея и без того было проблем выше крыши, которая уже тоже начала подтекать. Полным ходом шла организация тура, который собирались анонсировать в конце лета. А до этого нужно было сделать презентацию в Москве, в таком же формате, и «да, если Нюберг будет и туда вписываться — слать нахуй не глядя». — А пока Пиро продолжает от меня бегать, скажу: альбом вышел ну… слушабельным, но ему будет реально сложно себя переплюнуть. Это вот — граница, предел. Возможно, через несколько лет он выпустит какой-нибудь магнум опус по его мнению, но «Терновый венец» так и останется венцом творения. Нюберг бы наверняка кинул микрофон об пол, если бы они с Андреем были на баттле. — Хм. — Не начинай, — Федя резко поставил видео на паузу. — У него тут сквозит личная неприязнь. Андрей никак не мог понять — за что. Нюберг не доебывался до Феди, отметив, что сведение было «достойным» и «да пожалеем уши Стеда», не доебывался до битов Левика и ко — знакомые знакомых подогнали несколько интересных. Просто окрестил их «середнячком» и забил с миром. К Андрею же он возвращался каждый раз с новой порцией критики, уже и прямых упреков, будто ждал в свой адрес угроз, страйков за авторские, и прочего. До крупных исполнителей ему практически не было дела, когда это не касалось целования задницы и лысины Оксимирона. «Успокойся, — хотелось сказать. — Он тебя не выебет, ты слишком старый». Нюберг не мог даже толком раскритиковать альбом в отрыве от творца; да, гусеницами проехался по теме зависимостей — тоже мне монашка, бля — но исключительно из-за того, что об этом говорил Андрей. Об алкоголе и наркотиках писали все поголовно, но только он делал это неправильно — «ох ебать, вложил второй смысл в слово «скорость», и думает, что он гений». Что уже на таком раннем творчестве скатился в самоцензуру. От осыпания пустыми тезисами хотелось залезть под одеяло с головой. — А тебя буллили в школе? Андрей от внезапного вопроса конкретно завис. — Из-за очков? — догадался он. Федя рядом что-то угукнул. — Нет. У меня были модные, пиздатейшие очки, пока ставили астигматизм. Мне шли, я ж еще видел тогда. Там не то что буллить, там померять просили. И правда, детство во Львове вспоминалось с какой-то теплотой. Как в третьем классе сбегали с уроков, чтобы пойти в компьютерный клуб, потому что дома мало у кого были компьютеры. Приходилось соблюдать конспирацию, чтобы родители не узнали. Но все равно узнавали. Да еще и «ну хватит глаза портить». — А меня буллили. — И без очков? — Да просто так, — Федя вздохнул. — Не приглянулся, суровая Сибирь, знаешь. У всех футбол, у меня музыкалка и кружок по шахматам, ненавижу, блядь, шахматы, — тут добавил уже со смехом, мастер интонирования ведь. — Ну и… стрелки мне забивали вплоть до выпускного. А потом он поехал учиться в Питер. А потом понял, что музыкалка-то в жизни была не зря. И книжки читал не зря. Андрей вот жалел, что поздно читать полюбил — уже лет в двенадцать, когда из-за частых мерцаний долго в книгу смотреть было невозможно. Зрение не падало, оно спускалось по ступеням, по нескольку месяцев задерживаясь на плато надежды. «Ну куда уж хуже», — каждый раз думал Андрей. И каждый раз становилось хуже. — Ну вот ты вырвался из ссылки, — Андрей вкинул ожидаемую шутку. — Я вообще вслепую погнал в другой город. Мы реально своими силами чего-то добились в отличие от, — он кивнул на звук включенного фоном видоса. Слушать было нечего. А в комментариях писали, что Нюберг не очень-то и прав, и что «ТВЭ» ощущается как чистый глоток звука для ушей. А в комментариях писали, что «Пиро — то еще хуйло, и Стеда на дно за собой потащит». Полярность мнений хоть уже и не трогала так сильно, но удивляла все равно. — Ты тоже так думаешь? — спросил Андрей, потому что еще не научился замалчивать. И Федя ответил: — Нет. Даже голове полегче стало, как после аспиринчика, ну вот. В одно окно смотрели двое, все дела, один видел солнце, второй чувствовал тепло его лучей. *** В самостоятельную жизнь Андрей вошел, вооружившись фигурными скрепками и зажимами, потому что документы, результаты анализов и обследований надо было как-то различать на ощупь. Некоторые было практически ни с чем не перепутать по форме и текстуре, но в тонне одинаковых бумаг формата А4 запутаться было легче легкого. Как и в коллекции рентгеновских снимков; Андрей как-то сказал: вместо винила однажды выпущу альбом на своем рентгене, зуб даю. Иногда злые женщины в клиниках путали скрепки, а то и вовсе их снимали, как будто им было не понять, что скрепка-круг — это исследования глазного дна прошлого года, а треугольник — свежие. Как будто не ожидали, что на вопрос «а ты, что ли, без сопровождающего?» он ответит «ну да». Сам доехал, сам пришел. На ощупь, как видите. Они видели, поэтому и не понимали. В документах творился какой-то бардак, за что потом люди в белых халатах тоже могли отчитать. А ведь сами и сваливали все в кучу. — Федь, — Андрей ввалился на кухню, наскоро ощупав стол рукой, чтобы не плюхнуть свой талмуд в яичницу. — Это что? Он чувствовал только сколотые степлером бумажный отрез и что-то пленочно-гладкое и плотное. Такого добра у него было навалом, поэтому тактильные ориентиры не помогали. — КТ мозга, — прожевав, сказал Федя. И удивленно-встревоженно добавил: — От июня этого года. Ты в июне проходил томографию? Зачем? — он аж тарелку отодвинул в самый угол стола. Приятного аппетита, блин. — Почему мне не сказал? — Бля, — Андрей не думал, что так вот вытянет из колоды результатов крапленый козырь. Нет бы за прошлый год, а то теперь этого паникера корвалолом отпаивать придется. — Мне раз в полгода по показаниям надо скан мозга делать, хер знает, наверное, чтобы убедиться, что он никуда не делся. И раз в год — полный чекап. Да еще и переезд, другая клиника, все такое, а в электронном виде кое-что вообще проебалось, вот надо везти восстанавливать. Потому что я на учете, вообще-то, — иногда и Феде надо было все разъяснять как пятилетке. — У инвалидов свои приколы. Доброе утро, Федь. А ведь все началось из-за чертовых скрепок, ну просил же; от добрых докторов натерпелся без малого больше, чем от Нюберга, но ведь их «врачебная этика» не может травмировать? И для следующего альбома идеи так и лезли, будто прыщи в пубертате — хотелось написать какой-нибудь героический эпос, ну хотя бы что-то чуть-чуть похожее. И чтобы было мрачно и мистически. Нужно было подумать. Андрей хотел было свалить со своими бумажками восвояси, но его тут же окликнули. — Кстати, — некстати, конечно же. — Беседин сказал, тебя на интервью хотят в среду на следующей неделе. «Неудобные вопросы» добрались. Ты как, да-нет? Это было одновременно хорошо и плохо. «Неудобные вопросы» проходили в неформальном формате ночевки, где гостя под винишко и обманчиво-дружескую атмосферу раскручивали на интимные — зачастую — и неловкие подробности о жизни. Хорошо, потому что ведущие — парень и девушка — в открытую респектовали Андрею, и был шанс, что сильно валить его бы не стали. Плохо, потому что по пьяной лавочке он и сам мог сболтнуть лишнего. А так, он был согласен, но было одно «но»: — В среду точно не могу, — он покрепче прижал документы к груди. — Мне в больницу надо. Федя проехался ножками табуретки по линолеуму. — Зачем? — На ЗППП анализ сдать, перед туром провериться, ага, — Андрей с раздражением запрокинул голову, будто взывая к высшим силам. Судя по паузе, Федя принял ответ как данное и смирился. Сейчас еще Беседину доложит, и будет вообще весело. — Да к офтальмологу я еду, Федь, не тупи. — Ты зачастил что-то. — Да забил наоборот. Андрей не особо любил врать, но не договаривать — вполне. Специально записывался на прием в дни, когда Федя торчал с клиентами на студии, чтобы избежать вот этого всего. Федя и так уже припомнил все разы, когда у Андрея случались головокружения, или он вдруг что-то ронял. Бывали такие дни, да. — С тобой не поехать? — У тебя ж запись, — Андрей прервал Федю прежде, чем тот предложит перенести. — Все нормально. Сам доберусь, не первый раз, да и не последний явно. Только давай, короче, интервью после презы уже. Федя успокоился, вроде бы. — Щас напишу Беседину, — уже деловым тоном сказал он. — С датой мы обосрались по всем фронтам, конечно. Андрей только махнул рукой. — Да я бы и так не пошел. Федя скептически фыркнул, но честно — они первыми застолбили свою августовскую дату, кто ж знал что исторически-хуевый баттл Оксимирона и Гнойного будет проходить в тот же день. Как снег на голову. Слава лично предложил вписать, что было совсем уж за гранью фантастики, но переносить презентацию в Москве, куда уже расхватали все двести пригласительных, Андрей не стал из чистого упрямства. Да и как слушать баттл, зная, что в нескольких метрах от тебя на каждый панч дрочит главный окси-блядь-эксперт, который уже везде растрепал, как лихо и с почестями его туда пригласили. Нет уж, спасибо. Потом опять скажет — «Пиро зассал», и похуй что он в это время был в другом городе. Андрея начало напрягать, что он подсознательно выстраивает жизнь так, чтобы ненароком не встретиться с Нюбергом. Прямо-таки до дрожи. — Да я бы тоже не пошел, — сказал Федя. — Хули там делать. Это радовало. *** Федя был уверен, что в Москве Андрей снова напьется. Прямо так и сказал, и что, в принципе, понимаю — твой альбом, все дела, так уж и быть, сгружу тебя спать, только: — Давай чтоб ничего больше, ладно? Андрей не был особым любителем или постоянщиком, честно — просто так получалось. Ни один ведь еще не признал, правда? Да он и то на время обследований притормаживал — во всех смыслах — надеясь, что метаболизм выгребет. Везло пока что. Но когда Федя начинал докапываться до него из-за банального насморка — это был пиздец. Больным Андрей не считал себя никогда. Так, просто с ебанцой по зрению. Сегодня было только вино. Пара бокалов до, пара на сцене: за любовь, за здоровье, за то, чтобы ебучую анемию перестали, наконец, подтверждать. Это кроме шуток. Железо пропить, что ли, пока молодость не пропил. Сегодня было жарко, и шнурки какая-то крыса в первом ряду таки умудрилась развязать. Ладно Федя и несколько сердобольных девчонок заметили, а то точно бы упал. — А прямо сейчас в Питере Оксимирон проебывает баттл Славе КПСС, — Андрей поднял бокал под задорный галдеж с танцпола. — И похуй. Спасибо, что выбрали нас! И да, Федя был уверен, что Андрей к концу концерта будет уже в дрова, поэтому, когда этого не случилось, отчего-то запереживал. Его вообще было сложно понять иногда. Но зато они стойко выдержали слэм, едва не словя по паре зуботычин, выдержали вывернутые карманы, в которых один хер ничего не было. Мерч раскупили еще до концерта. Кажется, Федя зафлиртовался с кем-то, но гостиничный номер у них был один на двоих — «а ебани-ка мне румтур, пока я ничего тут не разнес тростью» — а ночевать с Бесединым Андрей не планировал. Тот в ванной торчал по три часа и смотрел трукрайм без наушников. Подсознательно хотелось догнаться, уехать к кому-нибудь — «Андрюш, а проверь — на моей футболке правильно Брайль нанесли?» — и всю ночь убеждать себя, что да, без зрения ощущения круче. Как будто бы было, с чем сравнивать. Зрячим-то и вовсе не довелось. Интуиция, как думал Андрей, тоже не усилилась, но: — Пиро! Бля, — его резко дернули от барной стойки; на ней кто-то сидел и гладил его по волосам в надежде, что они вот-вот поедут учить Брайль. — Ты, нахуй, прав! Какой-то парень собрал вокруг себя толпу, и все они разными словами обсасывали только одно: Оксимирон проебал баттл. Так выпьем же за это, вот тебе бокал, широкий и неудобный — пиздец, смотри, не облейся. И ведь запомнили его выкрик со сцены, ну реально, надо было с Федей на шоколадку спорить. Тот был уверен, что все куплено. Ну, если только без продажи души не обошлось… В бокал плеснули чего-то из горлá для увеселения, и градус клубничного дайкири резко повысился. — Ты как Ванга. — Я как Симпсоны. Где-то над ухом глупо хихикнул Федя, которому, видимо, тоже кое-чего подлили, чтобы кислой рожей кайф не портил. На кой-то хрен выпили за антихайповских. И за альбом. За вечный союз Стеда и Пирокинезиса. Федя был уверен, что Андрей напьется и в Москве, а Андрей любил оправдывать ожидания. *** — Надо открыть благотворительный сбор. — Интересная мысль в пять утра. — Для помощи детям с патологиями зрения, — добил Андрей, отпив своего кофейного «гудрона». Недавно кофе-машинкой обзавелись, вроде бы на слух понятно, чего она хочет. Эспрессо ебашит, и слава Богу. Они сидели на кухне, потому что не спалось. Не спалось, потому что Федя заебал вопросами. Или правда волновался, или чувствовал ответственность перед родителями Андрея, на случай, если тот вдруг загнется в Питере. — Точно все нормально? Андрей поднял брови и подпер подбородок кулаком. — А когда не было? — Да так. К интервью надо было готовиться, наперед придумать самые мерзкие вопросы и ответить на них перед самим собой. Опять же, он процентов на девяносто был уверен, что все пройдет на лайте. Сказали взять с собой одеяло и одеться как для слиповера, чтобы создать ощущение невинности. Снимать собирались поздним вечером, для атмосферы. Самое то, чтобы выпить кофе и лечь спать. — Я серьезно, — Андрей отставил кружку. — Про сбор, если что. Потому что он-то еще видел, когда был ребенком, и теперь искренне хотелось хоть как-то помочь тем, кто не мог. Потому что ну, кризис. Иногда тоска по детству ощущалась особенно остро. Осознание, что волшебник не покажет кино, а даже если бы и показал — ты бы хрен что понял без тифлокомментариев. Вертолеты и вовсе прилетали только с перепоя, а маги в белых халатах были бессильны. Врата Изумрудного города опечатали судебные приставы, а золотой ключик за ненадобностью переплавили на золотые грилзы Карабаса-Барабаса. Русалка запуталась в неводе из пластиковых бутылок, исполняющая желания рыбка подавилась лопнувшим гелиевым шариком, что упал в море после выпускного — а взрослые говорили: пусть летит, чтоб сбылось. Прекрасное далеко вблизи было уродливо, но Андрей чувствовал эту уродливость только кончиками пальцев и придумывал себе красоту. — Ты бледный какой-то. Андрей пожал плечами. Ему редко говорили, как он выглядит; в основном, это был или Нюберг, или когда с ним было что-то не так. — А ты нудный, Федь. — Ты ведь понимаешь, что тур — это нихуевая такая нагрузка? — Да ладно? — Андрей непроизвольно хихикнул. Ну ебаный абсурд. — Как альбом сутками писать, так «ниче с тобой не будет, потом пожрешь», а как турик со мной катать, так запереживал, что я в обморок где-нибудь пизданусь? Андрей, вообще-то, хотел сказать что-нибудь другое, но от недосыпа язык выделял исключительно токсины. — Блядь, — протяжно выдохнул Федя. — Ну да, мне ведь правда не похуй. А я типа… — он отстраненно пошуршал конфетами в вазочке. — Ну, может, гоню тебя в своем ритме, а тебе тяжело, я ж не знаю, где у тебя там предел. Да Андрей и сам не знал. Все было так в новинку. Для Феди тоже, не стоило об этом забывать. — Поедешь со мной? — наконец решился Андрей. — В тур-то? — На интервью. — А, — Федя аж поперхнулся кофе. — Так меня же не звали. — Так а кто запретит-то? С оператором почилишь, звучок поконтролируешь, — Андрей уговаривал уже без зазрения совести. Вдруг понял, что ему будет некомфортно находиться там одному; импровизированная студия находилась на квартире, а где ночевки — там и вписки. А где вписки — там соблазны, куда Андрей был не прочь засунуть свой нос. Федя выпендриваться не стал. Сам ведь сказал — волнуется. — Хорошо. Только сейчас ложимся, договорились? Андрей молча кивнул, и вот только понял, как он на самом деле вымотался за неделю. *** — Одинаковые? — Не-а. Один желтый, другой розовый в крапинку. Зеленую. — Заебись, — Андрей присел на край кровати и начал надевать носки. Значит, все сложится удачно. Федя осторожно закрыл шкаф, потому что Андрей, которого и грабли в лоб ничему не учили, опять забыл. — Все хотел спросить: а откуда у тебя вообще такая коллекция? — Так я наугад всегда беру. Иногда носки попадались скучные, иногда с какими-нибудь утятами. За радужные в Краснодаре можно было и пизды отхватить, но Андрей любил пощекотать себе нервишки. Они реально решили ехать в пижамах — таксист все стерпит, а августовский вечер выдался жарким. Андрей сунул телефон в карман клетчатых шорт — он знал, что они клетчатые, потому что они у него были в принципе одни — и первым вышел за дверь. Трость взял чисто «для красоты», потому что один хрен ведущие попросят показать палку. А так, Федя уведет-приведет. Андрея вообще мотало от приступов самостоятельности до стыдного желания, чтобы его везде водили за ручку, и ему не надо было мысленно считать шаги до дверного косяка или прощупывать асфальт на предмет луж. Ведущие «Неудобных вопросов» — Рин и Лин — были парой, о чем говорили их совместные страницы в соцсетях. Их с Федей встретили возле подъезда и, не дав опомниться, увезли на лифте на восьмой этаж. Это была тесная квартира-студия, где под ноги тут же попали провода оборудования. — Не упади тут, — предупредил Рин. — О. Федя, привет, — смущенно поздоровалась Лин, и уже сама отвела Андрея к большому дивану, на котором были разбросаны подушки и лежало несколько одеял. Его личное — голубое с белыми звездочками, подаренное с любовью и описанием — легло поверх. Тут же подумалось, что сразу же после интервью нужно будет постирать, потому что вряд ли кто-то делал химчистку этого «вписочного» дивана. Андрей и так забился в самый угол, наткнувшись затылком на гриф стоящей возле подлокотника гитары. На столике рядом стояли шахматы, которые он едва не сбил с доски. — Твои любимые, — обратился он к Феде. Тот хмыкнул. Андрею объяснили правила формата: по глотку вина за каждый отвеченный вопрос, и по два «штрафных», за неотвеченный. Так или иначе, выйти отсюда трезвым шансов у него не было. Федя ушел куда-то в сторону кольцевой лампы; Андрей и узнал, что там стоит лампа, только потому что чуть ее не снес, не вписавшись в поворот. — Начинаем, — Рин дал отмашку оператору. Андрей повернулся наугад. — Куда смотреть? Это было забавно, по его мнению, и это можно было вставить в тизер в начало ролика. Повисла тишина, в которой его всем корпусом развернули по направлению, как он понял, к камере. А Федя вот молодец, посмеялся. Потом Андрей отхватил пару комплиментов про свои носки от Рина, выдал: «ты тоже классно выглядишь», перехватив бразды правления неловким тоном интервью. Нужно было постараться снять с минимальным количеством склеек; заморочились, даже петличку на воротник футболки прицепили. Начали с половины бокала почти залпом и вопросов про альбом. Конечно же, пряничными крошками рассыпали похвалу — искреннюю, но в два раза меньше, чем требовалось. — Да это Феде Стеду Ди спасибо, — отмахнулся Андрей. — Сведение, мастеринг — все на нем. Фит. Как бы «эксперты по слепым котятам» ни пытались ввернуть свои пять копеек, не шаря. Фактически, он передал привет Нюбергу. Знал, что не вырежут, и тоже, скорее всего, пойдет в тизер. — Ну, на этом удобные вопросы закончились, — оповестил его Рин. Голос доносился с противоположного угла дивана. Рядом ощущались сладкие духи Лин. — Дальше по правилам, — он явственно перелистнул страницу. Целую анкету напечатали, как у девчонок в школе. — Тебе ведь сейчас двадцать один? Андрей деловито поправил очки и выпрямился. — Да. — И на момент того перфоманса с повязкой на первом концерте ты был уже полностью слепым? — Да, — вырвалось у него с нервным смешком. — И стрельнул, — подключилась Лин. — Как думаешь, вышло бы, если бы ты был… — Зрячим? — Андрей задумчиво почесал подбородок под ее едва слышное «ну». Не хотела его валить, что ли. — Этого мы уже не увидим, а так… Ну, мне повезло. Нет у меня какого-то охуенного рецепта популярности. Сложились факторы, где-то, возможно, удачно посветил ебалом, и все. Если уж начистоту. Стед помог. Кто-то в интернете долго не знал, что я слепой, кто-то и по сей день думает, что это все фарс и театральщина. В квартире было душно, попросить бы, чтоб окно открыли. И курить хотелось. Он никак не мог определить, сколько пили сами ведущие, но ему винишко подливали исправно, потому что питьевой режим опережал график. Выпуски были примерно по часу, и Андрей скромно догадывался, насколько сильно успеет накидаться за это время. Бедный Федя. Андрей дергался то и дело, хрустел пальцами и кусал ногти, хотя вроде и не нервничал. Освоиться толком не дали, как нарочно. Без внимания Рина его жестикуляция не осталась. — Сидишь на чем-то сейчас? — Ага, — Андрей демонстративно потер нос. — Железо начал пить. Феде, блядь, на радость, чтоб отстал. А то еще немного и начнет экспресс-тестами пугать. Опять. Андрей когда-то писал в твиттере, что хочет стать новым лицом мема «не вижу ничего такого», но Лин, ссылаясь на старую шутку, сказала, что пока не стал. Он ответил картинно-печальным «бля», на что ему припомнили форс панча про поводыря с его фоткой. Бокал был допит не глядя. Ха. Уже нехило дало по мозгам, а отсутствие зрения создавало и вовсе эффект вакуума в голове; куда ни повернись — темнота. Местная шпана перебила все фонари, и вот добирайся домой как хочешь теперь. А в черной взвеси кишели паразиты, норовя вползти в глазницы и опустошить их окончательно. Рядом перелистнули еще одну страницу. — Слушаешь ли ты порно? Горлышко бутылки снова звякнуло о стеклянный край. Ну, раз пошла такая пьянка… — А вы знали, что существует раздел порно для слепых? — Андрей сел поудобнее, обняв скомканное одеяло. Не залить бы тут все к чертям винишком. Нет, ведущие не знали, конечно же не знали, потому что в такие дебри занести могло только причастных. — Так вот, представьте себе при выключенном экране, ну, я ведь не вижу, зачатки, значит, сюжета. Мне попалась какая-то хуйня про офис, и там босс и секретарша сначала шуршали документами как в АСМР, а диктор за кадром кратко пересказывала, что там происходит, — он даже бокал отставил, так хотелось поделиться впечатлениями, а никому не рассказывал еще. — Типа «секретарша кладет на стол годовой отчет и расстегивает две пуговицы на блузке», и все в таком духе. Ну и, потом под стоны описание поз, там у кого пирсинг в соске или в… — Понял, понял, — со смехом прервал его Рин. Лин только сдавленно хихикала, потянув его за рукав футболки, чтобы не выпадал из кадра. Там, наверное, Федя у стены со стыда самовоспламенился, но ему не понять, а у Андрея вот наболело искренне. — В общем, я так охуел, что даже не подрочил, — реально, Федя, не суди строго — все мы люди. Андрей и сам взмок, и теперь махал себе на лицо рукой. — Тут можно такое говорить? Хотя. Ну вы же сами спросили. Короче, это было что-то типа секса по телефону, но так странно, что я в какой-то момент тоже начал ржать, ну, как вы сейчас. Не то, на что я рассчитывал, конечно, но стресс, вроде бы, сняло. Похер, зацензурят, если что. У него от такой эмоциональной речи аж очки на кончик носа сползли, и он постоянно их поправлял. Стекла заляпал, кажется, надо бы протереть. Особо отдышаться ему не дали. — Снимаешь ли ты очки в постели? — на этот раз спрашивала Лин. Голос у нее был приятный, все же — бархатный такой, хорошо поставленный. Андрей даже сначала не понял вопроса. Последние минут двадцать она то и дело касалась его как бы ненароком. То руки́, чтобы он сильно не заваливался на диване, то волос, потому что растрепались, то «ого, а это правда Брайль», водя пальцем по рисунку. Последние минут двадцать Андрею нужно было отлить. — Типа перед сном? — и тут понял, как затупил. — А. Бля, это. Да, — ну, они падали иначе. — Вы бы охуели от того, какие красивые у меня были глаза. Ему говорили, что он все равно постоянно закрывает глаза или жмурится даже без очков. Он особо и не замечал. Как будто привычка от былой светочувствительности, что ему уже не грозила. Как будто глаза болели и слезились до сих пор. — То есть, чтобы увидеть твою гетерохромию, обязательно нужно с тобой переспать? Андрей нихерово дернулся, потому что Лин, поправляя сбившееся одеяло, скользнула ладонью по его бедру, до середины прикрытому штаниной шорт. Наверное, он просто был уже пьяный, и поэтому принимал все провокации близко к сердцу, и все бы ничего, но Рин был крепким таким качком. Андрей имел честь пощупать эту гору мышц, пока они жали руки за встречу и приобнялись «по-дружески». Андрей не любил, когда его жалели. Но вот так ни за что получить по лицу тоже не хотелось. Особенно от того, кто ниже тебя сантиметров на десять. — Ну, можно просто быть Федей, — Андрей кое-как отодвинулся. — Но ты бы быстро перестала ему завидовать. Потому что, Федь, — он начал выпутываться из одеяла и шутливо вытянул руку, как дама, которой надо вылезти из кареты. — Мне нос припудрить. Потому что он в душе понятия не имел, где в этой халупе находится ванная. Что с тростью, что без, можно было легко запутаться в проводах, а после вина Андрея отчаянно шатало. И тоже ведь не вырежут, как он после разговоров о порно и прикосновений девушки резко подорвался на «технический перерыв». И так понятно, о чем подумают. А теперь еще и Федю в кадр втащил, получается. Тот вытянул его из кокона и, оттаптывая ноги ведущим и оператору, повел по коридору. — Там полки стеклянные и бойлер справа возле двери висит, — предупредил Федя. — Не убейся. Андрей с благодарностью кивнул и проскользнул за дверь. И только там, в тишине, когда собственные мысли догнали, понял, что напился сильнее, чем изначально казалось. Поплескал в лицо холодной воды и потом, как ни пытался, не смог нащупать полотенце, так что вытер руки о футболку. На выходе Федя тут же взял его за плечи и направил на путь истинный — обратно к дивану. А рядом настойчиво топал кто-то еще. — Андрей! — тот махнул ладонью и попал в, предположительно телефон оператора, что совали ему в лицо для подсъема. — А можно мастер-класс на тему, как незрячему ровно поссать? — Сидя, — выпалил он. — И это не только для слепых работает. Да тут и трезвые зрячие не справляются, с него-то какой спрос. — Андрей, а давай блиц? — предложил оператор, перегородив им с Федей путь. — Отвечай, не думая. — Ну давай, — как будто бы у него был выбор. Думать он перестал еще бокале на третьем. — Окей. Начали, — телефон поднесли еще ближе, Андрей чувствовал это физически. — Как это — быть слепым? — Дорого. Кто считал расходы на клиники, обследования, терапию, реабилитацию и качественные трости — тот в цирке не смеется, а преподает. — Слепой человек может быть счастливым? — Да блядь, — Андрей начинал злиться от того, что под его панцирь методично тыкали зубочисткой. Вот-вот доберутся до мякотки. Надо было срочно брать себя в руки. В свои пьяные руки. — Да, может, а что в этом такого-то? — Ну типа. Ты вот себя даже никогда не увидишь, не боишься забыть? По ебалу бы тебе «забыть», ага. — Не факт, что прям никогда, — пробормотал Андрей, ощутив, что его достали. Не в смысле «заебали», а просто задели за живое. От них отвязались после этого, и уже в комнате Рин помог ему снова влезть на диван. Стыдно будет смотреть выпуск с собой, Андрей даже прибуханным это понимал. — У тебя была уникальная возможность встретиться с «экспертом по слепым котятам», — перешла к десерту Лин. — Почему не вышло? Потому что Андрей бы лучше удавился, чем перенес презентацию альбома. — Потому что Оксимирона не существует, — а что говорил после, он уже едва ли вдуплял. Просто выпустил поток сознания наружу. — Потому что это был баттл Славы КПСС и голограммы ебаной, над которой работают тридцать восемь человек, пишут ему тексты и следят, чтобы людское магнитное поле не дало ей захиреть. Ведущие немного оторопели. — Откуда такая шизотеория? — Оксимирон потрогал Славу за грудь сорок два раза, — Андрей с важным видом поболтал вино в бокале. Для раскрытия вкуса, пора бы уже оценить купаж. Как узнал, что именно сорок два? Да мне сказали. Видите, насколько историческая была хуйня, что раз даже слепой парень знает, что там происходило. — А Слава даже не дернулся, потому что не чувствовал, как его трогают, потому что Оксимирон — это, блядь, Фантомас. Потому что они оба лысые, чего непонятного-то? За кадром ржал Федя. — Андрей. Заткнись, — в сложенные руки фыркал он, но это только подначивало. Потому что Андрей, наконец, смог выродить что-то настолько по-пирокинезисовски бредовое, что самому зашло. И вообще: Оксигнойный — мой канон, потому что фактически, они оба вымышленные персонажи, а значит — их нормально шипперить с моральной точки зрения. — Нас ведь с Федей шипперят, — пожал плечами он. — Да у нас и преза была в один день с баттлом, потому что мы не зассали, что к нам не придут. Кто бы, бля, из Москвы на эту хероту поехал. — Андрей, — ах да, предложение Феди заткнуться было все еще в силе. — Андрей, — эхом повторил Рин. — У нас еще пара вопросов. Вот вечно так: только найдется интересная тема для разговора, и все сливаются. Курить хотелось все сильнее, но пару вопросов можно было потерпеть. — Слушаю. — Что бы ты выбрал: жить совершенно обычную нормисную жизнь зрячим, или как сейчас? Грубо говоря, быть зрячим офисным планктоном или слепым рэпером, по которому сохнут девчонки? — То есть вариант быть, например, киберспортсменом не рассматривается? — уточнил Андрей. Ему сказали, что нет, только «традиционные» профессии. — Тогда пусть все будет, как сейчас. Для слепых были свои компьютерные игры с черным экраном, ориентированные исключительно на слух и ловкость пальцев, и Андрей ради интереса даже запускал парочку, но это было не то. Не так, как в детстве в компьютерном клубе или у богатого друга, у которого была приставка. Андрей представлял, как сейчас вырос геймдев, превратившись в искусство, и вот тут — да. Вот тут он завидовал зрячим. Компьютерные игры совершенно точно стали бы еще одной его зависимостью. После разгонов про Фантомаса градус накала интервью как-то спал. Андрей сказал, что не особо ответственно пользуется гаджетами для слепых — вот, начал осваивать навигатор; «значит, добровольно ограничиваешь свои возможности?» Выходит, что так. Но он верил тому, как ему описывают мир. Уж относительно цветов, узоров, пересказов фильмов и бытовых деталей Федя и Беседин точно были его доверенными лицами. «Думаешь ли, что пиаришься за счет своей особенности?» Ребят, это инвалидность. Это не особенность, я, блядь, не вижу ничерта, это вообще-то нихуевая такая проблема. Андрея почему-то проняло, даже глазам горячо стало. — Какой у тебя диагноз? — дошли, наконец. Если вопрос про Нюберга был десертом, то этот — сахарной вишенкой на верхушке. Ну и, время пришло. Не «официальное заявление», а так, между делом. Только близкие знали, в медиаполе до этого не озвучивал. Федя с Бесединым тоже держали языки за зубами. А сейчас вот — пора. И не потому что пьяный, нет. — Отслойка сетчатки, — Андрей подтянул одеяло к груди и уперся подбородком в колено. — Генетическая херня, ошибочно ставили астигматизм. Ну и, долго не могли понять, что не так. Сначала во Львове, а потом Краснодар меня уже добил. — Ты из-за этого больше не можешь там жить? — Лин опять начала было гладить его по руке, но Андрей ее отдернул. Так и до жалости два шага. Уж лучше пусть ее парень по шее наваляет. — Отчасти. Нельзя было обвинять в своих бедах несчастную кляксу на глобусе, но Андрея порой переполняла обида, перемешанная с юношеским максимализмом. У него было этакое амплуа сорвиголовы — ну да, отсылка — чтобы не сожрали, чтобы не сочувствовали, чтобы ему не было равных в самостебе. Но в закулисье накрывало иногда. Когда случайно разбивал посуду, когда тянул дверь с надписью «от себя», когда в сотый раз бился о незакрытый шкаф. — Очки снимешь, чтобы мы дали крупный план? — Рин как-то слишком уж воодушевился, и даже удивился искренне, когда Андрей отрицательно покачал головой. — Почему нет? — Ну, во-первых, это не вопрос, а действие, — Андрей отставил пустой бокал. На сегодня хватит, а то Феде его еще домой тащить. — А во-вторых, вы бы стали просить человека с, например, стомой ее снять? Или ампутанта пройтись без протеза по студии? — тут «неудобные вопросы» задавал уже он. — Так почему тогда меня можно? И снова пауза, но не такая, как после «а куда смотреть?» Концовка из-за высказывания Андрея вышла смазанной. Его и анонсировали как «особенного» гостя, как будто с ним было не о чем поговорить, кроме слепоты. А ведь это был даже не медицинский формат; когда к ним Олимпия из «Литтл Биг» приходила, с ней разговаривали о музыке, а не о росте. По мнению Андрея, вот она их уделала. А он не дотянул. Что ж. Троечник не может страдать синдромом отличника. — Что хотел бы изменить в мире? — Победить стигматизацию, — Андрей взъерошил волосы и потянулся к бокалу. Вспомнил, что пустой, и опустил руку на одеяло. — Вот вы думаете: «он ебанутый, потому что слепой», а те, кто посмотрят потом видос будут думать: «он ебанутый, потому что алкаш». И прикол в том, что все неправы. Я ебанутый, потому что я — это я. — Звучит как тост, — одобрительно сказал Рин и чокнулся с Лин бокалом. Андрей же раскланялся, все еще сидя, и к нему подошел оператор, чтобы отцепить петличку. На этом можно было заканчивать. Интерес к его персоне угас сразу же, как выключилась камера — вроде как, позорился в уже привычном диапазоне, плюс-минус. Но неудобно было, как и обещали. — Такси и домой, — Андрей устало потер глаза под очками. Хорошо, что Федя с ним поехал. Оставалось только надеяться, что до родителей это интервью не дойдет. *** За время подготовки к туру Андрей успел обзавестись еще парой партаков. Один — на плече — силуэт девушки под косой полумесяца, а еще один он четко не видел даже в своем воображении. Что-то типа скалящейся рожицы. Хотелось забить рукав, и если ничего больше не придумается, то таких можно будет нахерачить хоть восемь штук. А еще он начал учиться использовать говорящий навигатор и вносить объекты на карту. Новая версия была сырой и забагованной, но хотя бы отличала забор от соседской тачки. У Андрея был черный пояс по топографическому кретинизму даже когда он еще хоть что-то видел, а теперь полагаться оставалось разве что на высшие силы и технику. Поскольку система «Говорящий Город» частенько посылала его на три веселых всеми имеющимися датчиками — будка контролера в подземке определялась на ура; контролер этому рад не был — купленному за свои кровные «Ориентиру» он не доверял. В Краснодаре дела обстояли и того хуже — Андрей настолько заебался уезжать не туда, что по-старинке спрашивал людей на остановке, какая именно маршрутка к ней причалила. Несмотря на громкие заявления, в Питере с навигацией все тоже было неидеально. Там Андрей дал «Ориентиру» второй шанс и проебался. Потому что исследовательская натура не давала сидеть на месте; потому что ему нужно было чем-то заполнить пустоту перед глазами. Потому что жизнь и была той самой видеоигрой при выключенном экране. Жизнь любила давать пощечины, будто Андрей был олицетворением общественного вкуса. Он отказался еще от пары интервью после выхода «Неудобных вопросов», сославшись на плотный график. Ему лично писали редко — хоть он и читал, и отправлял почту через клиент — но в эти разы как-то занесло. Выкуси, Беседин, я и сам могу дать от ворот поворот. В основном, потому что ничего интересного больше спросить не могли. Да он бы лучше по приколу в кулинарное шоу участвовать пошел, чем сто раз обсасывать тему слепоты, тему вдохновения и того, как его вдохновляет слепота. Жизнь любила играть в русскую рулетку, приставив дуло пистолета ему к подбородку. Цитаты разлетелись на мемы — интервью выстрелило. «Нюбергу будет что посмотреть» «главный оксиподсос так расстроился от проебанного баттла что забыл обосрать новое интервью пиро» Андрею не хотелось скрещивать пальцы, потому что блядь, ну повзрослей уже. Андрей не был суеверным, но, наверное, стоило бы. — «Неудобные вопросы: реакция. Конец расследования», — Федя зашел к нему в комнату гонцом с вестью неопределенного статуса. — Щас посмотрим или позже? Утро. Традиция. Одно одеяло на двоих, в битве за которое Федя скоро окажется на полу. — Давай щас, — Андрей привычно уже подвинулся к стенке. Ноут. Адблок, чтобы ничего не отвлекало. — О, у него тут дисклеймер в этот раз, — удивленно пробормотал Федя. — «Вся озвученная в данном ролике информация была получена законным путем без использования шантажа, подкупа и угроз». Пинкертон ебучий. — Чего? — Андрей недовольно заерзал на кровати. Совсем уже с ума сошел, рыжая ублюдина. Да еще и запоздал так, но популярность выпуска, видимо, покоя не давала. Отрывки гуляли по интернету, он даже будучи слепым был в курсе. — Сейчас узнаем. — Начну с того, что я был не прав, — донеслось из динамика. — Андрей, чтобы ты знал: я сейчас складываю руки в молитвенном жесте, пусть Стед тебе подтвердит, — Федя быстро ввернул, что да, так и есть. — Прости. Ты продолжаешь меня игнорировать, но я очень хорош в поисках фактов, и поэтому сделал всю работу за нас двоих. У Андрея внутри все похолодело. — Че он несет, — резко захотелось выключить видео и выбросить Федин ноут в окно. По «Неудобным вопросам» Нюберг прокатился катком критики, начиная от качества звука, потому что «Андрей вечно хуй разберешь, что мямлит» и, естественно, во все щели осуждая количество им выпитого. «После глаз у тебя откажет печень», — пообещал он. Как будто хотел добавить «поскорее бы», но сдержался. — Мастерству Андрея сидеть на всех стульях одновременно можно только позавидовать, — так он отреагировал на ответ Андрея про счастье. — Тут он такой весь из себя бодипозитивщик, и Бога чуть ли не в пятки целует за то, что ослеп и на этом хайпанул, а на деле бегает по обследованиям в надежде вернуть зрение. Оно и понятно — хочется же видеть, кто по барам фоткает твое бухое ебало. А то Стед со своей функцией поводыря не особо справляется в последнее время. Понимаю тебя, братан. Федя рядом замер так красноречиво, что тишина зазвенела. Или зазвенело у Андрея в ушах, потому что он и не думал о том, что его могут сфотографировать возле клиники, снять на видео, слить в сеть. Что он может стать веткой на Реддите, где неравнодушные будут накидывать теории относительно его состояния. Мир для него сузился, как начинало сужаться поле зрения, и центром сейчас был голос Нюберга, бросающий булыжники в его сад камней. — Откуда я знаю то, о чем буду сейчас говорить? — он наслаждался вопросом самому себе, смаковал вместе со сливками ответа. — Скажем так: я нашел очень квалифицированного специалиста — естественно, мы работаем в условиях полной анонимности — который по поведенческим особенностям Андрея, по его скудным рассказам, небольшому количеству фото глаз и известной всем истории жизни собрал практически полный анамнез, — открещивался, отбрехивался, подстилал заведомо сырую соломку, зная, что будут поджигать. — Андрей, прошу, перестань отмалчиваться. Выйди на связь, поправь нас, если мы в чем-то ошибаемся. Мы будем только рады тебе помочь. Да, блядь, ошибся уже — когда начал форсить тему, что зрачки Андрея в определенных моментах реагируют на свет, и это потом не шло у него из головы. Так он записался на дополнительные обследования, которые для Феди были лишь «обязательной программой жизни незрячего». Уже ошиблись и врачи, когда сказали, что «надежда есть всегда». Надежды не было и до этого, но Андрей хотел верить, что была. В ту ебучую среду — «Федь, ну я не могу на интервью, мне в больницу» — на заключении, воткнутом между двумя датами, он думал, что его добили. Но нет, всегда может стать хуже — добивали его сейчас, на многотысячную аудиторию вываливая самое личное. Между презентациями в Питере и Москве была целая пропасть: в Питере Андрей напился, потому что думал, что счастлив. В Москве — потому что это было неизбежно. Погрешность в виде трезвости в промежутке — буферная зона для радужных иллюзий. — Наш Андрюша аж праведный образ жизни вел на момент чекапа, — не преминул уточнить Нюберг. Ну да, если Пиро не в говно — значит, шифруется от врачей, все логично. — Ну и, наконец — то, чего вы так долго ждали: диагноз Пирокинезиса, — он начал нагонять саспенс. Галочка, ты щас умрешь. Раз-два, Галочка, я приду и выклюю тебе, нахуй, зенки. — Дело в том, что Андрей родился с тяжелой патологией глазных сосудов, с которой все и началось. До подросткового возраста ему ставили астигматизм — он это и сам говорил — но по итогу это была тракционная отслойка сетчатки. Зачитываю: «вследствие натяжения стекловидного тела», я не медик и не знаю, что это, но, — но мне все поднесли на блюдечке. — Судя по последним исследованиям, у Андрея, вероятно, уже произошла атрофия зрительного нерва, так что его слепота необратима, — с ноткой скорби заключил Нюберг. — Я бы тоже напился, наверное, если бы узнал такое. Андрей не чувствовал себя неполноценным от таких слов, он чувствовал себя униженным. Он и не удивился бы уже, если бы узнал, что его слил именно врач, который все еще ведет его кейс. Но у него не было доказательств, потому что Нюберг «этично» не тряс никакими сканами или результатами анализов — Федя сказал, что даже скриншоты переписок с его «информатором» были обрезаны — он просто говорил все то, что Андрей слышал лично. Он знал. Немного другими словами, по-дилетантски, но суть оставалась верной. Из перманентной черноты в голове ему уже не помогла бы выбраться никакая операция, сколько ни рисуй на асфальте классики цветными мелками. Сколько ни сожри таблеток, от которых уже не плыли перед глазами бензиновые пятна. Андрей ничего не говорил Феде, потому что сказанное вслух становилось правдой. Потому что Федя заслуживал думать, что Андрей скоро накопит денег, вылечится и съедет от него куда глаза глядят. Андрей ничего не говорил Феде, потому что ему нужно было самому привыкнуть. Ведь после того рокового похода в больницу все вроде бы было как обычно, если об этом не думать, а теперь, преломленное Нюбергом, оно грызло, кусало до зуда как постельные клопы. Андрей ничего не сказал Феде, потому что не успел. — Но не смотря на все это, Андрей все еще остается тонким манипулятором, умеющим вовремя надавить на жалость, — продолжал колоть Нюберг, заменяя шипы на иппликаторе Кузнецова гвоздями. — Вот взять того же Стеда. Такой талантливый саунд-инженер, а вдруг посвятил жизнь тому, чтобы нянчиться со слепым парнем с целым букетом зависимостей, — показушно сокрушался он. — Федя, если тебя держат в заложниках, моргни два раза. — По рогам я тебе моргну, — Федя даже поставил на паузу. — Два раза. Козлина. И безжалостно снова нажал на «плей». — Его на «Неудобных вопросах» даже в кадр не позвали бы, если бы Андрей не спалил контору. А жаль, было бы приятно увидеть хоть капельку адекватности в этом блядстве, — а на фоне проигрывания момент с порно для незрячих. — И еще жаль, что всем предельно ясно, кто в их «дуэте» — тут воздушные кавычки, Андрюш, это для тебя тифлокомм — главный артист. Он нескромно считал себя хорошим текстовиком, поэтом; автором, если изволите. Но у него не было слов, чтобы описать свои чувства. Сказать, что «мир рухнул» было бы неправильным. Андрей мог бы только спотыкаться о руины, задыхаться от жгущего ноздри напалма, но его пугало нечто другое. То, насколько «ничего не произошло». Это как наступить на осколок стеклянной бутылки на мелководье — сначала лишь онемение в пальцах и осознание, что ты порезался, распорол кожу до сухожилий, и только потом — кровь и расходящиеся края зияющей раны. Ранки, раночки — да, глубоко, но даже штопать не придется, ты только не наступай на ногу неделю, и все. Главный артист, но вторая ракетка. «Стед сделал ему имя и отошел на второй план». Субъективное мнение, конечно. Это чтобы без обид. — Федь, — начал было Андрей. Вместо Нюберга извиняться теперь придется именно ему. — Ты ведь знаешь, что я так не думаю? — Знаю, — легко согласился Федя. Легко, а значит не взаправду. Помириться на мизинчиках, чтобы переломать их друг другу. — Он уебок. — Мягко говоря. Андрей перетянул на себя все одеяло, завернулся, чтобы спрятаться от монстров, как в детстве. Но монстры уже были внутри него. Демоны, что хохоча кружили возле красной кнопки самоликвидации. Можно было уже не досматривать, но они все равно досмотрели. Нюберг закончил свое видео тем, что призвал всех донатить в сбор, организованный Андреем. Потому что ну, «мы ведь понимаем, что тебе тяжело». Понимаем, поэтому сделаем, чтобы стало еще тяжелее. Чтобы ролик не снесли, ведь там в описании такая полезная ссылка. — Я не буду делать никаких заявлений, — твердо сказал Андрей, опередив Федю на одно предложение. — Но… — Если хочешь — делай, — он сполз, устраиваясь головой на подушке. Федя захлопнул ноут громче обычного. — Тебя ведь тоже обложили ни за что. А мне-то что, не нюдсы же слили — а стоит и об этом подумать; мало ли кто и где и что заснимет — переживу. — Не буду, — Федя поднялся. Не хотелось, чтобы уходил, но нужно было побыть по одиночке, чтобы не наговорить лишнего, и Андрей это понимал. — Мне похуй. И Андрей не нашел ничего лучше, чем соврать: — Мне тоже. *** Ничего не произошло, но озвученное градусником 37,9 говорило об обратном. Желание уткнуться в стену и лежать так сутки, обняв многострадального Пикачу и с головой накрывшись одеялом говорило об обратном. Андрей то впадал в лихорадочное забытье, то возвращался в безвкусную реальность. Слышал, как несколько раз заходил Федя, проверял что-то. Наверное, дышит ли. Дышать было больно, как будто в грудь напихали иголок. Может быть, Нюберг сделал его куклу Вуду и теперь ставил на ней опыты. Андрей закрывал глаза и представлял, как к нему подходят с соболезнованиями на митках, потому что «ну мы тоже верили». Да забейте уже. И я забью. Кальян или себя молотком — еще не решил. В дверь позвонили. Андрей было напрягся, но потом раздался голос Беседина. — Вы как? Бодро звучал, из прихожей через закрытую дверь тараном прошибало. — Я-то норм, — Федя звучал не особо «норм». — У Андрея температура ебнула. От стресса, видимо, ну, он как-то говорил, что у него такое бывает. Лежит у себя. Спит, не спит — не знаю. Такие вот подарки перед туром. Беседин с Федей прошли на кухню, и их голоса потонули в преграде еще одной двери. Андрей вздохнул и плотнее уткнулся носом в подушку. Как вам — депрессивный эпизод без диагноза? Они не стали читать комментарии под видео. Может быть, Андрей был бы больше подготовлен, если бы рассказал Феде, и они были бы по одну сторону баррикад. А теперь была только запертая клетка квартиры, плавящийся от жара мозг и рассыпающееся карканьем вороны «невермор». Ему снились перья. Иссиня-черные, щекочущие пальцы, из которых так и норовила выскользнуть рукоять меча. Тело тянуло к земле под весом кольчуги и доспехов, а мир вокруг походил на музейную экспозицию, грозя растрескаться и рассохнуться от огня из драконьей пасти. Дракона даже не было поблизости, но у рыцаря, как ни крути, была только одна участь: пасть жертвой собственного меча и безрассудства. Погибнуть за нитку жемчуга, что лежала морской пеной в волнах волос прекрасной дамы. За прикрытую веером улыбку. Он умел ценить красоту, лишь рисуя ее в своем воображении, но во снах всегда был зрячим. В награду. В напоминание о том, что потерял. Время здесь текло по-другому, растягиваясь как сальвадоровы часы. Отвыкнув от концепта ви́дения, Андрей забывал о реальных пропорциях; съешь меня, выпей меня, ах, Алиса, какая же ты глупышка, снова поверила зеркалу. Амальгама собиралась ртутным шариком и травила, дразня, заставляя пойти рябью полотно реальности. Драконы никогда не были чудовищами. Ими становились рыцари, сделав неверный выбор. — Андрей, — он вогнал меч в камень, да поглубже, когда его потянули за край доспеха. — Просыпайся. За плечо трясли уже как-то слишком нервно, толкали в спину, стягивали одеяло. — Чего? — нехотя отозвался он. Хороший ведь был сон, ну. Грубо прервавший его спячку Беседин уже сидел на кровати. — Ты как? Андрей раздраженно отмахнулся, попав тому по локтю. — Только ради этого разбудил? Кажется, уже действительно прошло больше суток, за которые он вставал едва ли пару раз. — Тут э-э… По работе. — У меня выходной, — пробурчал Андрей и снова отвернулся к стене. — Запой. Связь с космосом потеряна. Пусть отъебутся. Даты на тур были уже забиты, предварительные формальности с площадками улажены. Даже, сука, райдер — сигареты и вино, ну и кола «зеро» чисто по-приколу — озвучен. — Это «Амбутек», — пошел ва-банк Беседин. — Ищут амбассадора в России. Пиар прошел на ура, ну да, ну да, аж флагманы кленового листа заинтересовались. Теперь благодарить Нюберга, что ли? Пусть подавится своими просмотрами. — Я не буду их рекламировать. — Почему? — Нахуя мне канадская клюшка? Обойдутся, серьезно. Андрей еще в универе повелся на распиаренный бренд и приобрел себе их композитную трость, которую ему через месяц сломали в переполненной маршрутке, даже сложить не успел. Пришлось звонить матери, чтобы привезла уже проверенную, алюминиевую, но рангом пониже — которую он, впрочем, потом благополучно проебал на одной из студенческих пьянок, но это была уже совсем другая история — из-за чего сильно опоздал на экзамен. На «Амбутек» он после этого как-то персонально обиделся, хоть и ситуация была бытовая. Но переходить на их продукцию уже не хотелось. — Я тебя услышал, — по-менеджерски отреагировал Беседин. — Напишу им, что ты занят и не можешь сейчас участвовать в их кампании. — На тест трости не выслали? — оживился вдруг Андрей. Ну, халява она и есть халява. Всегда можно сказать, что люфтят и не зашли. — Не-а. — Жмоты. Тогда тем более отказ. Беседин ведь и приехал не столько из-за контракта, сколько по просьбе Феди — в этом Андрей не сомневался. По очереди будут следить, чтобы Андрей от своей грусти не учудил чего; он сквозь сон слышал, как Федя это говорил по телефону. «Сегодня вроде бы норм, а завтра на люстре висит. Или на гирлянде. Влад, мне, блядь стремно так». Было в Фединых словах что-то мрачно вдохновляющее, что Андрей пока никак не мог нащупать. — Можем в суд подать. На Нюберга, — до тошноты осточертевшая фамилия слизняком соскользнула с бесединского языка. — Врачебная тайна, все такое. Право неприкосновенности личной информации. — Не буду, — Андрей снова накинул одеяло на голову. — Смысла нет. — Моральная компенсация? — А всем, кто его видосы смотрел предлагаешь память стереть? — тут он начал уже заводиться по-настоящему. — Это блядская Лернейская Гидра. Отрубишь одну голову, а две других уже вовсю ебут тебя тентаклями. Беседин неопределенно хмыкнул, видимо, представив. На кухне гремела посуда. Пахло жареной картошкой, значит, скоро Федя позовет на ужин и начнет впихивать в него еду. Нужно было соглашаться, пока на нем совсем крест не поставили. Андрей справится, как до этого справлялся с каждым падением зрения и с собственным — в пропасть. Выдержать можно все что угодно, вопрос только — какой ценой. Пожалуй, из словосочетания «пить железо» стоило убрать «железо» как элемент, опять не закончив курс. *** Андрей больше не знал, как он выглядит в зеркале, но очень хорошо знал, как стучит о стол кредитка, что линует порох, и как звучит его собственный исступленно-объебанный смех, на зажеванном окончании перетекая в расслабленный стон. В темноте, на полной скорости за рулем блядского паровозика из Ромашково, пока в отходах не размажет о стену. Детство закончилось, а префронтальная кора мозга обещала сформироваться только к двадцати пяти, но никто так и не дал ответ — а что делать в промежутке? От чистого истока до паленого стаффа, в надежде, что дорога выведет. Когда-нибудь потом у него начнет клинить челюсть, так, что на всех фото он будет поворачиваться в объектив исключительно «рабочей» стороной. Так, что придется выдавливать давно знакомые строчки сквозь зубы, спотыкаясь языком о слоги. Но это все когда-нибудь потом. А пока — Он был кукловодом самого себя, на автомате управляя марионеточными конечностями. Из носа неконтролируемо текло, ноздри начали шелушиться от того, как часто Андрей проводил по ним ребром ладони. После слов Нюберга о Феде в нем тоже что-то надломилось. Или от того, что Андрей пришел на запись лайва нанюханным, но ему сейчас было тяжело сложить два и два. Ему бы за минимум свой парт вывезти и на бэках Феде не налажать, чтобы второй дубль снимать не заставили. Надо было без промаха, чтобы как в названии. Потому что потом в их с Федей расписании стояло: «ты когда успел», «ты почему не позвонил», и хит сезона: «где ты, блядь, был»?! Отлучился на часок, к другу, ага, Федь, у меня есть друзья кроме тебя, прости. А потом, ну, «да я клянусь, что это не толчок на студии», «да не храню я ничего дома», и загнанное «отъебись» под занавес. Еще немного, и Андрея выставят за дверь с вещами. Его все злило. Ебучий химический насморк. Странная артикуляция на онемевшем лице и подергивания в шее, стоило только замереть по стойке смирно. Нервные Федины шаги по кругу, и с особой агрессией выкрикнутая реплика про партию в шахматы. Выплесни в творчество, если на объект не можешь. То значит, дальше пушка по рукам — хорошо, что не сам Андрей на очередной тусовке — и он сдвинул черную оправу на лоб, ободком собирая выцветшую челку. А еще вчера все было хорошо, и Федя спрашивал, надо ли красить снова в сиреневый или еще какой. Андрей сказал, что хочет побыть ветреной блондинкой, ведь «Пиро — это просто капризная сучка Стеда», как писали под видео. Еще вчера все было хорошо, а сегодня Федя потащит его домой силком и отберет ключи. А Андрей не будет возражать, потому что хочет, чтобы его остановили. Федя нещадно слетел с ноты, едва не прервав съемку, ведь Андрей, смутно представляя, где стоит камера, смотрел прямо в нее без очков. Скрывать больше было нечего, а от трезвого мышления не осталось ни крошки — разве можно было сильнее жалеть о чем-то? Парт Феди он уже почти не воспринимал, зачитывая свои куски на автопилоте; знал, что когда опускал очки обратно, его на секунду вынесло из кадра, прямо в обитую шумкой стену. Невелика беда, раз Федя не сказал прерваться. Пока Андрей на ногах — съемка идет. Негласное правило, на котором Федя съел пуд соли. Андрей любил метафоры и когда его ничего не беспокоит, но сегодня не сложилось ни с тем, ни с другим. С этим лайвом они собирались анонсировать осенний тур на шестнадцать городов аж, не считая столиц. Андрей сполз по уже знакомой шумке на пол сразу же, как услышал «стоп, снято», и долго тер шею, пытаясь расслабить зажатые мышцы. На пересъем, если Феде вдруг приспичит, сил не было. В носу жгло. Андрей снова провел под ним пальцем. — Давай, я не буду спрашивать, что это была за хуйня, а ты просто больше не будешь так делать? Идет? — звук шел прямо в лицо, значит, Федя присел на корточки, чтобы быть на одном с ним уровне. Это как разговаривать с ребенком, наклонившись. Андрей втайне надеялся, что Федя никогда не опустится до его уровня. — Идет, — одними губами прошептал он. Рожденный ползать и жить под землей, как крот, мог лишь грузом тянуть за собой, туда, где зрячим запорашивало глаза. Но ему подали руку — опять, и помогли подняться — опять. *** — Вот думаю: а хочу ли я знать, чем ты занимался, что тебя так загнуло. Андрей в ответ только глухо простонал что-то невнятное. Последствие от температуры. Или от употребления. К вечеру после съемок боль в шее перетекла в плечо, отстреливая под правую лопатку, а на следующее утро заныла уже поясница. Еще сутки диета Андрея состояла исключительно из обезбола и сигарет, а еще через одни Феде стало его жалко, и он предложил сделать массаж. День «жалости» Феди иронично совпал с выходом лайва-анонса. Так что Федя мог мучать Андрея одновременно физически и морально, зачитывая ему комментарии. Там были в основном восторги от дождавшихся местных, которые уже обещали показать им все, что можно посмотреть и пощупать в их городах. — «Объебанный Андрюша — это искусство», — а большой палец Феди уперся просто в пиздец какую болевую точку у шеи. — Нормально? — Я после твоего массажа не встану. Костоправ, блядь. Фанатки бы с ума сошли, если бы узнали, что он сидит на Фединой кровати без футболки, а тот разминает его задеревеневшую спину. — Тебе двадцать лет, бля, а ты разваливаешься. — Мне двадцать один, — поправил его Андрей. — Третий десяток разменял. А где тридцать, там и шестьдесят, ай, — его выгнуло, как при сеансе экзорцизма. — Федя, сука. Когда у Андрея что-то болело, он становился самым невыносимым человеком на земле. Федя, будто в наказание за нанюханный перфоманс, только сильнее нажал на перетянутую струну мышцы где-то в области лопатки. Андрей заскулил, перекрывая себе кислород ладонью. — Терпи, ща легче станет, — авторитетно заявил Федя. И тут же скромненько добавил, что он сам, вообще-то, в массаже не шарит, просто ему в Тае его делали пару лет назад, и он вот — запомнил. Что-то подсказывало Андрею, что у Феди спина на тот момент не болела. — За такое полагается уже как минимум с окончанием, — выпалил он, за что ему тут же досталось ребром ладони по позвоночнику. — Да шучу я, блин, Федя, а то че ты. Сказал «а», говори «бэ». — Разогнуться не можешь, а все о том же. — Поза креветки — наше все. Федя сидел сзади, а значит, находился в более выигрышном положении. Чтобы свернуть Андрею шею, например. Перед Андреем на табуретке стоял раскрытый ноут, с которого Федя последние десять минут и читал комментарии. Двойное наказание с полным погружением, спасибо. — «Нюберг — мудила и должен извиниться», — Федя сжал плечи Андрея так крепко, что тот захлебнулся матерными эпитетами. — Согласен, если честно. — Я на это никак реагировать не буду. — А на это: «Плотненько Пиро сидит, конечно. Бедный Стед»? — Вранье. Да и воздалось уже за грехи в полной мере — вон, от пинка судьбы аж спину переклинило. Кожа горела, когда Федя начал кое-как растирать ему поясницу. Лечь на живот для удобства Андрей не смог, потому что в принципе не мог выпрямиться, а тут с Федиными стараниями бы вообще от болевого шока не помереть. Так что сидел и думал, а было бы ему менее больно, если бы он видел и мог отвлечься от своих ощущений. А к вечеру оказалось, что Федя действительно его пожалел и читал комментарии выборочно. Андрей уже лежал в постели, когда решил вдруг отдать мнение о себе на откуп скринридера, и под механическую читку со сбитым темпом созерцал пустоту потолка над собой. «А ведь у него действительно красивые глаза, и зачем скрывал?» «Ебать, рил гетерохромия» «Не зассал и снял очки, красава!» Это все были комплименты, от которых выворачивало наизнанку сердце, но потом началась настоящая кроличья нора, приправленная эмодзи, которые в прошивку забиты не были. «Не, ну конечно зрячий Пиро не был бы таким пиздатым» «А может быть, оно и к лучшему, что зрение Андрея не вернуть… Так у нас есть такой уникальный артист» «Я в глубине души боялась, что Андрей сделает операцию и станет обычным» — «Выдыхай, сучка» «Прогнулся под Нюберга» — «Нет, это плевок Нюбергу в ебало», и прочее, и прочее, и прочее. Андрея разматывало от каждой буквы, как клубок, в центре которого находилась свернутая вчетверо бумажка. Будто послание в бутылке, но он прекрасно знал, что на дне ничего не было, кроме утреннего похмелья. Андрей отключил скринридер и положил телефон на тумбочку. Спина больше не болела. *** Шумиха постепенно стихала, закручивалась гайкой, так и норовя сорвать резьбу. Московский концерт ощущался как удавка на шее, но Андрей продержался стойко. От саундчека до митки, от одного вопроса к другому, от рукопожатия к рукопожатию. Даже не пил почти — по своим меркам — чтобы реабилитироваться за презентацию. Ну бывает, потому что «это ведь Андрей, он никогда не отказывается», потому что хочешь, не хочешь — надо, раз налили. На питерском все обещало быть так же — оно и было, честно, лишь в разрезе пары бокалов больше; за ними пара шотов, но это не считается, ведь Федя не видел — но. Всегда было «но», застрявшее палкой в колесе. Они выступили вполне нормально, даже Федя потом почти не бурчал. В гримерку набилась куча народу: знакомые, знакомые знакомых, и Андрей в пылу разговора выскользнул на улицу покурить. Не собирался задерживаться, так что и толстовку застегивать не стал, хоть под конец сентября уже уверенно холодало. А потом вдруг услышал до боли знакомый звук. Кто-то шел по направлению к нему, маятникообразными движениями просматривая перед собой асфальт — наконечник слишком маленький и тихий для полусферы, значит, роликовый конус, скорее всего; немного странный выбор для задворок клуба, где вдоль бордюров собиралась слякотная жижа и трость могла завязнуть. — Там лужа прямо возле мусорных баков, — предупредил Андрей. — Сантиметра три в глубину точно. Шагах в пяти от тебя. Его собственная трость была зажата в свободной руке, сложенная, потому что сползти по ступеням, держась за перила, получилось вполне сносно. — Спасибо. Я знаю, — отозвался голос молодого парня. — Я на минутку. Андрей нащупал урну и долго тушил окурок о металлический край, а то вдруг еще полыхнет. — Слушаю. Он настолько редко общался со слепыми, что было стыдно, как будто избегал. В основном — в реплаях в твиттере, а на концертах и вовсе не встречал. Или они к нему не подходили. — Я только начал тростью пользоваться, — сказал парень. — Меня Денис зовут, кстати. — Очень приятно, — Андрей протянул руку, даже не успев сказать «ну, давай руки пожмем, что ли», после чего нужно было бы как-то деликатно нащупать друг друга. Но его ладонь тут же сжали. — Ого. Ну, я Андрей, а то мало ли. Денис засмеялся. — Да я в курсе. Потому и пришел. Андрей попутно «ненароком» потрогал рукоять трости, отметив, что ее держат неправильно даже в позиции ожидания — рукоять должна упираться в центр ладони, а резинка облегать запястье. Да и трость была телескопической и слишком тонкой — сигнальной, такую на выбоинах спальных районов сломать — раз плюнуть. А ведь жалко, даже если и на алике за копейки куплена. — Слабовидящий? — навскидку прикинул Андрей. А что, руку ведь как-то разглядел самостоятельно, техника на нуле — ну новичок, это ладно, освоится еще. Но добрался сюда резво до похвальности. — Не, — беспечно отозвался Денис. — Я отыгрываю. Андрей надеялся, что ему послышалось. — Ты что делаешь? — Отыгрываю роль слепого. Ну, и девушку ищу, чтобы тоже по этому угорала, — начал объяснять он. — Это я сейчас без накладок на глаза, так что не беспокойся — я вижу. А дома учусь уже с ними ориентироваться, чтобы можно было в город так выходить. У Дениса был очень отвратный парфюм, о чем так и хотелось сказать ему в лоб. И походка слишком вразвалочку, слепые так ходили только в гололед — об этом тоже хотелось сказать. И чтобы хуйней не страдал, но это так, дружеский совет. — Так для вас это реально кинк, — небрежно сплюнул Андрей. Достал вторую сигарету, потому что нервы были ни к черту. Подышал, ага. Зажигалка барахлила. — Так можно знакомиться с людьми. Находить единомышленников не только в сети. Зачастую, если кто-то хочет встречаться со слепым, это касается только секса, а скажи, я не прав? — Денис поджег Андрею сигарету своей зажигалкой. — Твоя кончилась, — уведомил он. — Потому что это и есть самое прикольное — заботиться, когда вам обоим этого хочется, трахаться с повязками на глазах, чтобы ощущения были сильнее. А бытовуха по типу плохо помытых чашек и перепутанных носков — нахуя? — То есть ты пришел, чтобы напомнить мне, что я инвалид? — Андрей взвесил свою сложенную трость в ладони, прикидывая, с какого удара его тут уложат, начни он сейчас драку. — Спасибо, блядь, а то ж я не вижу — ой, погоди! — Нет, ты чего, — Денис не на шутку обиделся. Да правда, что ли? — Хотел сказать тебе спасибо, что вдохновил меня попробовать такое. Выйти из зоны комфорта. А после твоих концертов можно найти девчонку под впечатлением, которая будет только «за» то, чтобы кто-то на ночь побыл для нее Андрюшей. — То есть, тебя вообще не смущает, что она будет представлять меня? — Нет. — Нездоровая хуйня, братан, — второй окурок тоже отправился в урну. — Я видел таких как ты в коммах. Так вот, пользуясь случаем, скажу: вы все — ебанутые неадекваты, фетишисты обоссанные, и это я только начал, — он бился словами о стену, как птица в стекло. Стене было все равно. — Пиздец ты жалкий, а, что тебе надо слепым притвориться, чтоб дали. Андрея несло, и крышу начало срывать уже основательно. Он нормально относился к косплеям — да, тамблеровские «винишки» то и дело переодевались в них с Федей для фотосессий или на Хэллоуин, но вот это было уже за гранью. И на нем лежала ответственность за это. Отчасти. Его жизнь была для них лишь костюмом, который можно было просто убрать в шкаф на съедение моли, когда надоел. Андрею же, хоть вылези он из кожи, было не избавиться от душащего его тернового венца «особенности». А кто-то, вот — добровольно лишал себя зрения, чтобы привлечь внимание его фанаток. — Тебя на всех все равно не хватит, — просто ответил Денис. Андрею стало мерзко. То есть, еще более мерзко, чем было до этого. Надо было пить больше, чтобы случайно не спросить: — А хотел бы ослепнуть по-настоящему? Денис будто и не думал ни секунды. — Если бы из-за этого у моей парадной выстраивались симпатичные тянки, готовые водить меня за ручку куда угодно и создавать мне уют дома — то да. — Ты больной. — А ты хочешь быть здоровым, — его панибратски потрепали по плечу. Андрей вывернулся и чуть не упал, в последний момент ухватившись за перила. — Но у всех свои недостатки. И он просто ушел в никуда, шаря перед собой ненужной тростью, пока Андрей не мог перевести дух, будто только что пробежал марафон. В ушах шумела кровь, а во рту горчило. Хотелось отмотать время на двадцать один год назад и никогда не рождаться, не создавать проблем родителям и Феде, потому что он уже чувствовал — вот сейчас у них всех будут проблемы. Наверное, именно так ощущалось психологическое насилие. Наверное, ему не стоило реагировать на сигнал машины и приветливый зов: — Андрюха! Давай к нам! И он пошел, прямо через лужу, что чуть намочила носок его вэнса, но он едва ли заметил. Хотелось закончить этот день так, чтобы он навсегда стерся из памяти. *** Андрей бы затруднился описать компанию, с которой он фактически сбежал от Феди, пока пытался убежать от себя, выкинь они его где-нибудь за городом. Один из них звенел массивными браслетами, второй курил что-то крепкое, а водитель слушал по кругу одни и те же пять песен «Металлики». С ними была девушка с длинными косами из нейлона, которая то и дело надувала пузыри из банановой жвачки. Они все набились в одну тачку, Андрею говорили, что он самый что ни на есть охуенный рэпер питерского андеграунда — ну и что, что не местный — и давали отпить вискаря из горла. — Ты главное держись нас, — ворковала девушка. — И все будет пиздато. Андрей пьяно кивнул. Андрей прибился к другой компании сразу же, как только они вошли в бар — в какой? а кого это ебет? — и его узнали и там тоже. В кармане толстовки обнаружилась только пластиковая карта и паспорт, а вот телефон так и остался в гримерке. Андрей думал, что надо бы как-то позвонить Феде, но после дегустации экспонатов на барной стойке это перестало казаться таким важным. Далее его снэпшотами перебрасывало от одной сцены к другой; вип-ложа и гомерический хохот в ответ на его тупую шутку — поцелуй девушки, что языком протолкнула ему в рот таблетку; этого в планах не было, но ведь «это же Андрей — он ни от чего не отказывается». Еще больше поцелуев, уже под одобрительный свист, кончик его носа, то и дело задевающий ее септум, мешающая оправа очков, но он не был готов их сейчас снять. Короткий провал, знакомый меловой налет на языке и ее липкая помада, на его губах, на шее; болтающаяся на запястье трость, ставшая обузой, пока его на космической скорости тащили через тоннель, где и света в конце не было. Судя по миксу запахов — «Арома Рич», блевотный «Кисс» с яблочком, ноты цитрусового освежителя в дозаторе — они продолжили прелюдию в кабинке женского туалета. Образ его спутницы вырисовывался все четче с каждым новым прикосновением; длинные прямые волосы, кожаная юбка и стрелки на чулках, но ярче всего: терпкие духи с черничным шлейфом. Давний триггер сейчас обыгрывался совсем иначе. — Ты ведь знаешь, что я слепой? — куда-то в поцелуй выдохнул он, и она ответила: — Я закрою на это глаза. Он провел рукой по ее лицу, чувствуя, как под весом длинных ресниц смыкаются веки. Они на ощупь рассказывали о внешности друг друга, где-то в перерыве между. Что-то совпадало, и он угадывал — каштановые волосы, черный маникюр — что-то было досадной правдой: раздражение после бритья на скуле высыпало сильнее, чем он думал; это было интереснее игры на раздевание, в которую тоже можно было играть вдвоем. У них не было даже имен, что все равно забылись бы к утру. И его крыло: от алкоголя, от таблетки, но больше всего — от гипнотического облака ее духов. Она могла бы стать его музой — у него так давно не было муз, что он отдался бы и во власть суккуба, клыками дразнящего его горло. Спустя пару вздохов это были уже настоящие укусы, переходящие грань удовольствия; пространство вдруг начало меняться, а вместе с ним и звуки — прерывистое дыхание девушки обернулось низкочастотным шумом, что давил на перепонки. Путающиеся в ее волосах пальцы вдруг нащупали ребристые завитки костяных отростков, и воображение переключило тумблер из положения «эйфория» в «хтонический ужас». Он резко уклонился от очередного поцелуя и ударился затылком о кафельную стену так, что клацнули зубы. — Ты чего? — ее голос тянулся, как зажеванная пленка. И, черника. Он тысячу лет не чувствовал этот запах. Он никогда еще не ловил бэд-трипов. У него не могло быть видений, но от тактильных и слуховых галлюцинаций нельзя было спрятаться за щитом слепоты — они зарождались прямо внутри нее. Он крепко зажмурился в попытках прогнать мóрок ретравматизации, пока ягодные духи формалином заливались ему в глотку. Она могла бы пробить ему грудь своими демоническими рогами, если бы захотела. Готовый пробежать между ними разряд нежного электричества вдруг погас, заставив его выдавить скомканное: — Мне, наверное, пора. И все. La commedia совсем не divina. Полурасстегнутый ремень хлестнул по бедру. Она вышла из кабинки, громко хлопнув дверью. Он был настолько не в себе, что даже стыд отходил на второй план; спустя несколько минут Андрей с колотящимся сердцем выполз следом и, держась стены, по метру в вечность стал искать выход. Тьма перед ним искажалась геометрическими фигурами — одна чернее другой — и он постоянно сбивался с пути. Вслепую, за неимением иных вариантов, добрался до косяка и врезался в пару девушек. — И-извините, — ну вот, как будто на физре в женской раздевалке заперли, только никто не против. «Это ведь Андрей — у него зрение минус сто, его без очков можно вообще не стесняться». — Тебе в соседнюю, — засмеялись они. Но, видимо, заметив темные очки и трость, тактично приуныли. — Вон туда, — его взяли под руку и как можно вежливее вытолкнули из дамской комнаты обратно в обитель лупящих по ушам басов. Из огня да в полымя, и если тело — это храм, то храм Андрея был осквернен рейвами. Ничего святого. Найти третью уже за вечер компанию и продолжить? Пить, пока не вырубит на лавке в парке? Черные пиксели вокруг рассыпáлись глитчем — эффект от таблетки хоть и смазано, но проходил. Андрея толкали люди на танцполе, как испуганный тайфуном бумажный кораблик, пока в лицо не подул уличный ветер; будто по загруженной в навигатор карте локации, ноги сами вывели. Нужно было как-то куда-то добираться. Налички при нем не было — и хорошо, а то все бы растерял — но не было и телефона. Ловить попутку в надежде, что водитель будет чуть менее обдолбанным, чем он сам, и не решит испробовать на нем все связанные со слепотой кинки? Андрей застегнул толстовку до горла. Начинало морозить. — Пирыч? Вот так встреча. Ехидство пополам с беспокойством; знакомый голос и манера разговора. Андрей обернулся на звук. — Букер? — Потерялся? — его за рукав потянули куда-то вбок. — Ты, что ли, один тут? Андрей кивнул и потер горящее лицо. — Стеду звонить будем? — допытывался Букер. — Нет. — А что так? Андрей махнул рукой и попытался уйти по кривой траектории. Ожидаемо, не дали. Букер и сам был глубоко подшофе, но тягаться с ним Андрей не мог, так как проигрывал и в росте, и в зрении. — Стоять-стоять, сейчас такси приедет, — Букер заякорил его, положив руку на плечо. — У вас в отношениях, я так понимаю, ты сегодня на диване спишь. На моем, причем. Ну, вот она — третья «компания» за вечер. Тут уж или разговоры на кухне по душам, или рухнуть спать в прихожей, и чтоб ковриком накрыли. Андрей достал из кармана джинсов мятую пачку сигарет и замер в раздумьях. Домой ему сейчас было никак нельзя, и Букер это понимал. Видимо, выглядел Андрей настолько херово, что до него и доебались только в пределах разумного. — Тебя в отходах сильно ломает? И по-джентльменски подожгли кончик его бесхозной сигареты. — Нет, — Андрей пожал плечом. Раз не доебались, значит, шаг за ним. — Не боишься, что я у тебя все золото вынесу? Букер усмехнулся. — Все золото на мне. Удачи с финальным боссом, — он снова взял Андрея за плечи, развернув по направлению подъезжающего такси. — Вот подкоплю побольше, и еще раз позову. — На видное место положи, — мрачно подсказал Андрей. Ехали они молча, чуть попрепиравшись с таксистом: «пиздюк на ногах не стоит, писят процентов сверх» — «отец, он не столько пьяный, сколько, блядь, слепой», а потом демонстрация трости и скидка за «недопонимание». Только возле подъезда, попутно пикая кнопками домофона, Букер спросил: — И зачем ты этого Нюберга слушаешь? — Потому что я его не вижу? Андрея самого уже достали заготовленные на все случаи жизни шутки. «Знаешь тему, что если будешь много дрочить — ослепнешь? Буквально я», потому что по иронии самое сильное падение зрения совпало с половым созреванием. То время Андрей вспоминал с содроганием по многим причинам. Он вытер нос рукавом, но Букер и тут все истолковал по-своему. — Будешь еще из-за этого долбоеба слезы лить, — и повел Андрея по лестнице, хотя тот и сам мог подняться, лишь бы не толкали. Третий этаж, микроскопическая прихожая, а дальше Андрей не понял. Однушка, наверное — его отвели к неразложенному дивану, сказав посидеть, пока постельное белье принесут. Сидеть не получалось; от впечатлений о пережитом дне — вот сука, как ни пей, все не забывается — его кренило вбок и он лег, уперевшись макушкой в подлокотник. Вырубился Андрей под неопределенное «ну бля» и скрип ножек кресла-кровати по линолеуму. *** — Андрюх, просыпайся, — позвали его… откуда-то. Андрей спал, накинув на голову капюшон. Его когда-то укрыли пледом, но он этого не помнил. — За тобой приехали. — Кто? — пробормотал он в спинку дивана. В голове все трещало как статика или кострище, и Андрей ничего не соображал. Оно и понятно — иначе бы не оказался здесь. Болела кожа на шее, будто ему вчера пытались выгрызть, к чертям, кадык. Очки, которые он так и не снял на ночь, давили на переносицу и за ушами. — Я. От Фединого голоса захотелось провалиться под землю. — Бля, — обреченно выдохнул Андрей. — Вставай давай, — Федя потянул его за капюшон. Сквозь шум в черепе было слышно, как он сдерживается из последних сил. Волнение, смешанное со злостью. Андрей сел на диване, морально готовясь к разборкам. Хотелось в душ, закинуть грязную одежду в стирку, а потом просто лежать и втыкать в стену. — Ты как узнал, что я тут? — Букер утром в инсте написал, — выдал очевидное Федя. — «Пирыч бухой у меня спит, забери», — то ли процитировал, то ли прочитал он. — Раньше-то никак сообщить было? Сам хозяин этих съемных хором куда-то деликатно удалился. На кухне засвистел и тут же замолк чайник. — Извини? — попробовал пойти на мировую Андрей. Не потому что чувствовал себя по-настоящему виноватым, а потому что так надо было. Его распирало, хотелось поделиться своими переживаниями, но Феде тоже досталось. И Беседину досталось. Пиздюлей добавит, наверное, и будет прав. У них тур на носу, а Андрей истерит из-за тупого видео в интернете. — Щас машину вызову. Иди хоть умойся пока, — буднично бросил Федя. Из коридора галантно осведомились: — Даже кофе не попьете? — Нет. Иначе я ему этот кофе в лицо выплесну. Спасибо и на этом. Кофе все равно не хотелось. И вообще ничего. Так вот и докатился, что опять, наверное, исподтишка сфотографировали Нюбергу на радость; так вот и докатился, что спал прямо в одежде на диване у первого встречного. Самое обидное, что вчерашний день песком в глазах помнился до мельчайших подробностей. *** В такси Андрея отчаянно размазывало, и он то засыпал, то снова просыпался, пока они ехали на другой конец города. Он чувствовал себя уже даже не человеком, а какой-то вещью с барахолки, которую возят от одного покупателя к другому, но никак не могут продать. В минуты бодрствования он пытался заговорить с Федей, рассказать, что случилось, но тот упорно отмалчивался. Дома Андрей долго сидел в ванне под горячей водой, скоблил кожу до саднящих припухших полос, но все равно чувствовал себя так, словно на него вылили ушат грязи. Она копилась внутри как гнойный ком, который он никак не мог отхаркнуть; может быть, так душа болела, или что-то вроде того, а может быть надо было бросать столько курить. И от этого метафорического гнойника не помогали ни алкоголь, ни дорожка из таблеток, ни случайные связи. Может быть, это и правда была депрессия. Может быть, это было взросление. Андрей поклялся себе забыть о том, что произошло в кабинке женского туалета. В коридоре он поскользнулся — или это земля вдруг ушла из-под ног — и уже смирился с тем, что сейчас упадет, потому что в полете никак не мог нащупать стену. Сердце в пятки ухнуло, но ему помогли устоять на ногах. Федя или ждал, или просто так совпало. — Ты чего? — беспокойство было уже неприкрытое, уже без сарказма. Дела плохи. Андрея обхватили одной рукой за пояс и осторожно повели в его комнату. Он сейчас бы ни за что не определил, где она находится. — Голова кружится. — Ешек меньше жрать не пробовал? — Она по-другому кружится. По-другому, как «а чего железо не пьешь», по-другому, как трехчасовая поездка пьяным по ухабам за город. Федя усадил его на кровать и сел рядом. Замер, когда Андрей привалился к нему, устроив голову на плече. — Проспись давай, — неуклюже посоветовал Федя. Сон бы тоже не помог. Тяжесть от него никуда не уходила. Но тут Андрея прорвало, и из-под содранной коросты безразличия потекли слова. — А я вчера фетишиста встретил, — как-то сильно жалобно прозвучало, а ведь метил в похуизм. — Ну знаешь, одного из этих. Он после наших концертов девчонок снимает, Федь, — тот слушал напряженно и молча, но начал оттаивать. — Они его в постели Андреем зовут, а он Денис, прикинь? И не слепой нихера, конечно же, — вместо смеха получился какой-то всхлип, да соберись ты уже. — Лучше бы я не знал, честное слово. Надменно так это все говорил мне, типа, как пиздато найти партнершу со схожим кинком, — и ведь такие находились. — А дальше как будто в башке «вкл.-выкл.» клацнули, и все. Кто-то вот притворяется им и счастлив. И все счастливы. А Андрей в отношениях даже испытательный срок пройти не мог — и сколько ни клянись на кресте, он все равно перевернется под гнетом времени, что пустит шипы в ранах. Можно было сколько угодно причащаться вином и «Марти Рэем», пока не начнет выворачивать на алтари, но и это бы не очистило. Андрей не хотел быть чьим-то «предпочтением»; он в людях был готов принять многое, но точно так же ждал, что будут принимать его. И ни слова о черничных духах. И об отметинах на шее. — Я бы ему въебал, — после секундной паузы сказал Федя. — И я хотел. Но конечно же, Андрей был размазней и не умел драться. Не умел отвечать за свои поступки, до последнего игнорируя проблемы, пока они не начинали литься через край. Через край чаши Фединого терпения. — Я понимаю, как тебе херово, но в следующий раз звони, хотя бы, ладно? — он начал было подниматься, но Андрей, быстро кивая, за запястье притянул его обратно. — Посиди тут, а? Или полежи. Можешь работать, сериалы свои смотреть, мне без разницы, — потому что Андрей еще не полностью протрезвел и не чувствовал последствий сказанного. — Просто. Побудь рядом. Одиночество иногда тяготило. Внутреннее, гнетущее, оно тоже зрело в том душевном гнойнике. В своем мире Андрей всегда был один, как ни пытался кого-нибудь притянуть. Утянуть туда, в черноту; толпы не существовало, если она молчала. Как не существовало ничего беззвучного или без выраженных текстур. Андрея накрывало после того, как переставало крыть; он привык, но хотел обмена опытом. Он начал забывать, каково это — видеть. — Я у стенки, — Федя сдался, как только отцепил от себя руки Андрея. — Щас ноут с подушкой принесу и приду. И правда — придет, подумал Андрей. Стало немного легче. Федя не считал его грязным, да и плохим человеком, наверное, тоже. Иначе бы уже давно выпер из квартиры. Просто они устали, и на них много всего навалилось в последние дни. Но сейчас можно было завернуться в свое родное одеяло и немного отдохнуть. *** Федя спал, раскинувшись насколько позволяла узкая кровать и уперев острый локоть Андрею в поясницу. Ну вот, сейчас так ткнет куда-нибудь, и снова заболит. От этого Андрей и проснулся, а еще от того, что строчки нового текста в голове звучали подозрительно складно. Сколько было времени, он не знал, но не рискнул включать голосовое оповещение. Надо бы тактильный будильник приобрести. Но это вторично; если бы Андрей был один в комнате, то записал бы на диктофон придуманный кусок прямо здесь, а так — не хотелось будить Федю. Федя в его тексты лез редко и по делу, а Андрей если и соглашался, то со скрипом. Он со всей возможной грацией улизнул на кухню; головокружение отступило и он, наконец, выспался. Или так казалось от нахлынувшего вдохновения. Андрей не мог внятно изложить свои мысли ни с первой попытки, ни с третьей, но потом концепт трека сформировался: ничерта у нас не осталось, все выжжено адским пламенем. Ничего святого — как Андрей думал еще тогда, когда его ребенком водили в церковь. И город погубит — только какой именно? — и как хочется погрязнуть во грехе и блуде. Суккубы прячутся под прекрасными личинами, ища по барам жертв, а кто пороху не нюхал? Ирония, но тебе лучше не знать, мам. И ремарка Феди относительно повешения на люстре пришлась так ко двору. И сам становишься какой-то нечистью, а потом все заново. Ошибки, сожаление, ненависть, загул, осознание, что ты уже потерян. Упаковать это все красиво в «лирического героя» да под сюжетик, и можно работать. У Андрея были наброски двух куплетов, но они так и просились быть длинными. Он так увлекся общением с диктофоном, что не услышал Фединых шагов, и только спинным мозгом, наверное, почувствовал его присутствие. Резко прервал запись на полуслове. В начало творческого процесса он старался не посвящать даже Федю, потому что многое из написанного по итогу отправлялось «в стол». — Мешаю? — спросил Федя одновременно с: — Сколько время? — Четыре утра, — Федя зевнул. — Нормально так нас вырубило. Ну да, он ведь ночь не спал, до Андрея только дошло. Вроде бы, по песне изложил все, что хотел, хоть и застукали. Все равно потом еще эту мысль пару недель докручивать точно. — Пойдем обратно ложиться? Андрей все еще по-глупому боялся, что Федя уйдет к себе, оставив его на съедение собственным демонам. Но тот ответил просто: — Ага. *** Перед отъездом Андрей запостил в инстаграм фото, на котором держит в зубах запечатанный презерватив, с подписью: «к туру готов», и весь вечер тешил эго потоком комментариев. Провокация для прогрева сработала на ура, но еще это было небольшим приветом для фетишистов. Они тоже отметились, и самые буйные тут же улетели в бан. Дурак не дурак, но актива нагнал немного. Просто Андрею было скучно, и он волновался перед долгой дорогой, зная, что несмотря на смену обстановки на его картине мира так и останется изображен только квадрат Малевича. «Ого, а как попасть на такую митку?» «Личка Нюберга в два часа ночи» «Андрей когда мы писали про шапочку из фольги мы не это имели в виду» «Просрочен?» Андрей на максимальной громкости слушал скринридер, будто не желая напрягать Федю, но на самом деле из вредности. «Что видит Стед каждый вечер» — Опа, — отреагировал Андрей и поудобнее устроился в компьютерном кресле, закинув ногу на ногу. — Стед упомянут. Федя пообещал ему, что в туре они «затрахаются так, что трахаться будет некогда». Потом понял, что сказал нечто двусмысленное, обозвал Андрея придурком и пошел собирать вещи. *** Андрей пытался внушить себе, что справился, пережил, с гордостью перешагнул через слив как через ручеек сточных вод. Но в туре все началось заново. Они специально обошли стороной Краснодар, чтобы родители не просились на концерт. Беседин пообещал, что сразу же после новогодних каникул постараются организовать отдельный. Андрей пообещал, что не будет напиваться вхлам. Он с честью и достоинством продержался всю уральскую ветку. Много косячил на концертах и потом много извинялся, на эмоциях лез к Феде обниматься в гримерках и автобусах — теперь они проводили еще больше времени вместе. До неловкого много. И Федя прощал. Раз за разом, списывал все на то, что «Андрею тяжелее, чем мне». Это было немного обидно. Особенно потому, что Федя был прав. Андрей даже не успевал сориентироваться, пока они гнали из города в город, их кидало от концерта к концерту, и из номера в номер, так что Феде приходилось видеть в два раза больше. У Беседина были большие сомнения, селить их в один номер или все же в разные; достаточно быстро Андрей понял, что рады ему далеко не во всех гостиницах. Как будто он требовал к себе особого отношения и тактильной ковровой дорожки. — Так бы и писали тогда: «к нам нельзя с животными и слепыми людьми», — сетовал Андрей. При бронировании они это нигде не указывали, чему потом очень удивлялись на ресепшене. Еще больше они удивлялись тому, когда Андрей возвращался пьяным, вешаясь на Федю, чтобы удержал. Тот и сам поначалу пил, но на третьем городе начал уже ограничиваться едва ли парой глотков вина. Сказал, что надоело. Андрей все ждал, когда надоест и ему. Было как-то совестно осознавать, что Федя и Беседин выгребали и без него, и за него. Самара встретила лютым слэмом. Что было приятным бонусом — повезло организовать концерт не в «Звезде» с качающимися сиденьями, а душевно разъебать танцпол. Их несло и качало в драйве, относя от сцены ближе к центру круга; там было человек триста, и Андрей чувствовал каждого. Они кричали реплики мимо микрофонов, живя моментом какого-то фантасмагорического экстаза, теряя себя в алкогольном и адреналиновом опьянении. Андрей чувствовал, как Федя то и дело пытается пробиться обратно к сцене, но их не пускали, окружив кольцом настолько плотно, что шаловливым пальцам было даже в карманы не залезть. Почти как давка в маршрутке — свою остановку не пропустить бы — только под написанный и сведенный ими же самими альбом. Это и вправду вышло случайно, Андрей даже не сомневался. Вдруг мотнуло на сторону, и в голове раздался гул, отдающий в переносицу; его подхватили под руки, хоть и падать было некуда, а по губам уже стекала солоноватая ржавчина, каплями срываясь с подбородка. Музыку тут же выключили. Кто-то начал звать врачей, охрану, господа Бога. «О нет, Андрюша весь в крови!» как будто он уже умирал, развалившись на коленях у прекрасной дамы. — Блядь. Андрей? — Федя достал мониторы из его ушей. — Слышишь меня? Андрей кивнул и широким жестом провел ладонью под носом, кажется, размазывая кровь уже и по предплечью. Когда его перестали тормошить, он извернулся и зажал ноздри рукавом футболки. — Уводим, уводим, — со сцены командовал Беседин. Она была ближе, чем Андрей думал. Добрались-таки. Подключилась охрана, приказывая всем «разойтись и выпустить артиста»; Андрей почувствовал слишком резкое и незнакомое прикосновение к плечу — наверное, это и был один из охранников — и дернулся от неожиданности, едва не падая. Федя сказал, что сам доведет его до гримерки. Им вслух соболезновали фанаты, извинялись, что так вышло, а Андрей хотел доиграть концерт, потому что в стрессовых ситуациях его хромое чувство ответственности или гротескно обострялось, или испарялось вовсе. Сегодня был явно первый случай, и он рвался обратно. Они немного изменили программу с прошлого раза, и теперь после выхода в толпу шли еще две песни, одна из которых Федина с весьма абстрактным присутствием Андрея. Ну и, круг на «Культуре», чтобы объединить всех присутствующих. До последнего трека оставалось только дожить. Они почти справились. — Тихо, ща, посиди, — его мягко приземлили на диван. Ладно хоть очки не разбили, он всегда этого подсознательно боялся. Рукав от носа заставили убрать, прижав к мокрому лицу полотенце. — Белое? — невпопад спросил Андрей. — Да. — Бля. Хер отстираешь теперь. Выбрасывать придется, а ведь собственность клуба как-никак. Беседин из коридора вовсю вещал что-то о «техническом перерыве», а вот Федин голос звучал уже как-то совсем панически. Андрею же под алкогольными обезболами было вполне себе нормально, разве что чуть повело. — У тебя ж малокровие, хули тогда ее так много?! — Федя заметался, судя по шагам, а потом сунул Андрею в свободную руку холодную жестяную банку. Он начал было ее открывать, поставив на колено — благо, сноровка имелась — но ему помешали. — Куда, — простонал Федя. — К переносице приложи. Андрею даже на анализы кровь брали лежа на кушетке, по показаниям, потому что опасались, что он из-за своей анемии свалится в обморок. Хоть и степень была легкая, но видимо, на брутального смельчака он не тянул. Федя же при виде крови и вовсе терялся. Беседину не хватало только разорваться: одному артисту нос разъебали, второго тоже вот-вот придется откачивать. — Федь, иди толпу развлеки, ну пожалуйста, — Беседин начал деликатно его сливать. Федя аж притих. — Скажи, что Андрей выйдет, когда ему полегчает, — продолжал уговаривать, как будто был менеджером не дуэта, а детского сада. — Выйдешь ведь? — спросил он. Андрей кивнул. — Вот видишь. Выйдет. Федя, кажется, вздохнул с облегчением. Ну слава Богу, Андрей не истечет кровью, ему помогут — от медиков они отказались, потому что кому-то после слэма тоже могла понадобиться помощь — а значит, можно было идти обратно на сцену. И Андрей слышал, как тот обещает, что «Андрей тоже скоро выйдет», и становилось жалко Федю, что его так вот на растерзание отправили. Да и кровь, вроде, идти перестала. Беседин сказал, что рисунок на груди весь в потеках, но не видно, если сильно не присматриваться. Как будто стиль такой, ага. Андрей показал ему большой палец и открыл таки банку с пивом. *** На следующий день он понял, что не помнит практически ничего, начиная с середины концерта. Утро началось в купе Самара-Саратов, и у Андрея все болело, особенно лицо, но ему торжественно объявили, что нос не сломан. «Но тебе же, блядь, мало — вы потом еще раз в зал спустились». Андрея не добили только потому, что он был везучим идиотом. Федя сказал, что Беседин потом вызвался вручную застирать его бедную футболку, потому что им это доверять было нельзя. «Один не видит, второму от вида крови плохо, идите спать уже, я сам», как-то так, это была уже цитата автора. Андрей честно продрых всю дорогу, пока Федя на своей верхней полке все ворочался, так и норовя грохнуться на столик. На этом концерте отведать райдер они практически не успели, потому что приехали впритык к саундчеку. Федя уже был весь на нервяках, Андрей на ходу обедал энергетиком и слушал комментарии под видео со вчерашнего концерта. «Так хотелось бы, чтобы Андрей уебал тому челу тростью» У Андрея от несправедливости аж зубы свело, и он ответил: «бред полный она погнется», что вызвало еще больший всплеск активности на канале пользователя с пятью подписчиками. — Отъебись ты уже от них, — посоветовал Федя. Феде вообще сегодня все не нравилось. Наверное, стеснялся своей реакции. — Так они сами хуйню пишут. — Вот и не увеличивай количество хуйни в интернете. Микрофон лучше проверь, а то опять с выключенным выйдешь. Андрей нехотя отложил телефон и нащупал протянутый ему микрофон. Но на сегодняшнем концерте проблема была вовсе не в звуке. — Девушке плохо! — закричали вдруг из первого ряда, и Андрей, жестом дав знак отключить музыку, наклонился и потянулся в зал быстрее, чем подумал. Федя тоже подоспел, и вдвоем они выловили из толпы безвольное тело. Легкая совсем, с модным каре; ладонь скользнула по волосам, когда Андрей легонько похлопал ее по щеке. Дышала сбивчиво, видимо, жары не выдержала. — Воды, воды, — он протянул руку, в которую тут же сунули чуть теплую бутылку. — Влад, надо в стяжках заказывать, побольше. Потому что на баре по сотке за бутылку покупать — это издевательство. Девушка зашевелилась, с благодарностью взяла воду. — Ты как? — Федя тоже наклонился, когда она попыталась сесть, едва снова не зарядив Андрею по носу. — Нормально, — пробормотала девушка. Поднимающаяся на сцену охрана пообещала отвести ее к медику; концерт можно было продолжать, хоть они и сами нехило перепугались. После концерта Андрей сказал: — Ну вот, а ты все переживал, что это я в обморок пизданусь. Федя его выпад проигнорировал. Было решено сделать раздачу воды за свой счет доброй концертной традицией. *** В Ростове два парня чуть не подрались за бутылку воды «от Стеда», но система работала, хоть и не идеально. *** — Ну ебать, картина маслом. Андрей не был «дамой в беде», он был генератором проблем. Приехать в новый город, выйти из отеля покурить и случайно угнать на вписку с незнакомой компанией, потому что те сказали, что знают несколько его песен? Сделано. Проебать саундчек? Оформим в лучшем виде, Феденька, получите и поставьте закорючку вот тут внизу. Саму вписку Андрей помнил смутно. Мешали все подряд, третью-пятую-седьмую нон-стопом. Кажется, он первый раз попробовал водку с пивом, классический панкушный «ерш». Кажется, ему шептали телефон на ухо, предлагали уединиться, обещая такие исцеляющие ласки, после которых он сто процентов прозреет. Кажется, он был не в состоянии, да и утром в дýше уже самостоятельно справился, но вот зрение что-то лучше не стало. Ну и на этой ноте: «у меня концерт скоро, но я тебе перезвоню» — а запомнил только восьмерку — иначе стоило бы признать, что у него с организмом происходит какой-то лютый пиздец. Потом, по зову совести ему вызвали машину, погрузили на заднее сиденье как багаж и сказали адрес клуба, куда ехать. Таксист попался по-отечески добрым, пообещал проследить, чтобы Андрей не отрубился в ближайших кустах и до «Норы» дошел. Слепой пацан, не бросать же, ох и напоили вы его, ребята! Ну мóлодежь! Довез до самой подворотни, помог вылезти и даже за локоть придержал. На нем была одна только футболка — точно, отдал свой вроде-как-дизайнерский худос какой-то девчонке, когда они курили возле подъезда; балкона в однушке на первом этаже не было и в помине — подол которой трепал промозглый осенний ветер. У черного хода встретили несколько поклонников и Федя, который, вежливо согласившись на пару совместных фото, за шиворот втащил Андрея внутрь. — Беседин ноги до жопы сносил, пока тебя по всей Казани искали. — Ага, — ну блин, неудобно получилось. Сказать было нечего. — Я пойду присяду. Это переводилось как «Федь, отведи меня в гримерку», но за время отсутствия Андрея между ними случился дисконтакт помноженный на дисконнект. Шутки кончились — а кто вообще шутил? — вместе с Фединым ангельским терпением. — Ты совсем охуел? — Андрея резко сгребли за плечи и впечатали затылком и лопатками в стену. Он понял четко — вот сейчас ему всекут, и инстинктивно вскинул руки перед лицом, потому что переносица ныла еще после того раза. На Федю это не подействовало, и он продолжал его трясти, уже сжав запястья. — До миток полтора часа, а ты в невменозе, это, блядь, что за пиздец, Андрей? Он оставил телефон и трость в номере. Если догадались прихватить, то теперь могут по праву отлупить уже ей, чтоб в дугу согнулась. Злой как черт Федя потащил его по кишке коридора, видимо, в укромный уголок, чтобы там по-тихому прикончить. Извечная темнота вокруг вдруг покачнулась. Волокли слишком быстро, подошвы вэнсов то и дело скользили по плитке, и Андрей начал выворачиваться из мертвой хватки. — У меня голова кружится, тормози, — обычно это действовало, но теперь его просто скрутили поудобнее для себя и потащили дальше, невзирая на протесты. — Блядь, Федя, мне плохо, я серьезно, — Андрей наугад пытался отбиться, но Федя только на ходу прошипел «потерпишь», ага, и не надо тут сцен устраивать, — Перестань, я ж не ориентируюсь тут нихера. Язык заплетался, и он не мог связать и пары слов. Может быть, Федя просто его не слышал. Их потасовку могли увидеть и, кажется, уже увидели, потому что они то и дело кого-то обходили, мимо проносились какие-то люди, и «Владу сообщите, что этот придурок явился, наконец», небрежно брошенное Федей, ощущалось как нож в спину. Воткнули прямо-таки в какой-то сколиозный позвоночек и прокрутили от души. — Не ориентируешься? — пыхтел под ухо Федя, заталкивая Андрея в какое-то тесное помещение. — Вот раковина, — его ладони положили на холодный мокрый край. — Вот толчок, — от подсечки по щиколотке пришлось расставить ноги, чтобы не грохнуться, и носок вэнса уперся в фаянсовое основание. — Два пальца в рот и трезветь. Андрей почувствовал, как стремительно бледнеет. — Федь, ну… — Или хочешь, чтобы тебя на сцене скрючило? — Нет, — прошелестел он еле слышно и шмыгнул носом. В том и дело, что боялся до ужаса, потому что в детстве сильно укачивало, когда слепнуть начал. От постоянных мерцаний в глазах вестибулярка совсем не вывозила, мать в поездках начинала паниковать и дергаться, от чего паниковал уже сам Андрей, а отец потом смиренно оттирал обивку машины. А потом и правда — слепым больше не штормило, мозг адаптировался кое-как, хоть где-то правду писали в статьях. Но страх подкатывающего кисло-горького кома в горле остался до сих пор. Андрей попытался было ткнуться в дверной проем, но стоящий там Федя был настроен решительно. Снял с него очки, как будто действительно бить собрался. — Тогда вперед. — Я не могу. — Так быстрее будет, — в стальном тоне Феди непроизвольно пробивались привычные комфортящие нотки. Или наоборот. Хоть бы дверь закрыл, изверг. Андрей открыл кран и начал послушно пить воду, уверенный, что иначе его утопят прямо здесь. *** Федя не гладил его по спине и не откидывал волосы со лба. Федя вообще напиздел с три короба — быстрее не стало. Легче тоже. Андрея после экзекуции мелко трясло, морозило, как при гриппе. Он был весь потный и в слезах, а из носа текло, когда его сдали на руки Беседину под аккомпанемент капающего крана и: — Доведи его до дивана и медиков зови. А я тут уберу пока. «Скоряк» почти с утра возле очереди у клуба дежурил, мало ли какой юной деве приспичит лишиться чувств, как позавчера в Саратове. Ну и вот. Пригодились. Андрею было так херово, пока он давился дешевым бухлом в обратной перемотке, что утопиться — уже по доброй воле — было бы милосерднее. Наверное, ему и очки вернули, только чтобы не видеть его опухших от слез век. И если до этого все было более-менее, то после Фединых ебучих процедур желудок крутило, как барабан с патронами. Или как барабан стиралки, а где-то внутри этой центрифуги глухо бýхало сердце. Со «скоряка» подоспели быстро, и немного обрадовало только одно: Федя щедро получил пизды за свои инициативы. Женский голос медика пробивался как сквозь вату, отчитывая его как нашкодившего сопляка: — А если бы у него внутреннее кровотечение открылось, или бы моторчик от спазмов и нагрузки сдал? Вот так-то, Феденька. Андрей совершенно глупо и истерически засмеялся, в ответ на что с него в очередной раз сняли очки. Перед лицом щелкнула то ли ручка, то ли портативный фонарик. — Он не видит, — услужливо подсказал Федя. — Типа. Он вообще не видит. У него нет реакции зрачков. — Супер, — очки аккуратно вернули на место. Стало жаль эту добрую женщину. — Молодой человек, прием, просыпаемся, — его потрепали за плечо. — Что принял, знаешь? — Я только пил, — поклялся Андрей, потому что ну. Он так-то разбирался, как именно мажет от препаратов. Только дошло, что подмешать могли, что угодно, но вроде не походило. Исцарапанное ногтями горло саднило изнутри, и как ему выступать сегодня? Если вообще позволят. Подвел всех — пиздец просто, не гримерка, а вытрезвитель. И тут Андрей забеспокоился, что его сейчас упекут, нахуй, в наркологичку. Над головой шуршали пакетом, кажется, крепя систему на крючок на шкафу, потому что до этого обсуждали, куда ее девать. Стойку или не взяли, или решили не палиться. Ему уже растирали спиртом сгиб локтя, когда Федя снова вклинился: — А можно не туда? Мы… мы в туре просто. У него синяки и так по любому поводу, — негромко добавил он. Андрей догадывался, что постоянно как побитый. Еще только кровоподтеков на венах ему не хватало. Медик хмыкнула и принялась за тыльную сторону руки. — Во. Перчатку наденет. Под кожу вогнали металлическое жало. — Через полчасика оклемается, — сказали им всем. Беседин, до этого молча стоявший рядом и вкусно пахнущий бальзамом для волос, подал голос: — Тогда ставим задержку на час для начала. По техническим причинам. Его прям щас вряд ли отпустит. — Согласен, — устало вздохнул Федя. И сел рядом, наконец. Андрей запрокинул голову на спинку жесткого дивана и задремал. *** После капельницы его напичкали адсорбентами, хотелось спать, а Федя пихал его голову под струю холодной воды, чтобы взбодрился. Потом сушил волосы бесединским феном, потому что «смотри, Андрей, скотина такая, Влад даже сумку разобрать не успел и погнал на точку, а ты, а ты, а ты». И Андрей сидел и слушал, что а он, а он, а он. Федя сжалился и помог ему переодеться из мокрой футболки, нещадно воняющей всеми прелестями рокерской жизни, в концертную; привез, потому что надеялся, что и Андрей объявится. — Ну Горшок и Князь, а, — уже подшучивал Беседин, у которого отлегло. Отмены концерта не будет, артиста — второго из — откачали, ура. — Горшок жив, а этот еблан не очень, — с плохо скрываемым раздражением отозвался Федя. На что Андрей сказал просто: — И похуй. Не люблю «КиШ». Потом Беседин откуда-то приволок перчатку без пальцев. Шерстяную. Одну. На митках Андрей сидел как пришибленный, что Федя старательно пытался компенсировать своим дружелюбием и байками, но к концерту, все же, раскачался. Хоть и выглядел со слов Феди как покойник, ну прямо герой их же песни, а что ты хотел? Автобиография, хули. Творец, ведущий собственную летопись, пока летит в тартарары. Его то и дело хватали за шкирку, оттягивая от края сцены, о чем потом напишут в комментариях: «Стед был очень грубым с Пиро, ой, они что, в ссоре?» Но то были «Пиро» и «Стед», два образа, два псевдонима. А Федя вот подставлял плечо, терпел, когда Андрей в слэме вцеплялся в его предплечье до синяков. Кажется, сегодня играли больше Фединых песен — Беседин «на черный день» возил с собой его минусовки с запасом. Кажется, Андрей этого не помнил. *** После концерта — это ужас, это провал, это пиздец — Федя начисто забыл о существовании Андрея. Они не обнялись на сцене, как это делали обычно, не сели рядом в автобусе. Андрей при помощи трости — спасибо, захватили, когда он загулял — добрался до номера первым, пока Беседин с Федей обсуждали, куда бы сходить пожрать так поздно ночью. — Ты с нами? — для проформы спросил Беседин. Андрей для проформы ответил: — Я спать. И повалился на кровать прямо в одежде. За ним притворили дверь и тут же начали обсуждать его косяки. Конечно, больше ведь нечего. Андрей замер и напряг свой совсем-не-супер слух. А лучше бы оставался в неведении. — Откатываем тур, и пускай он пиздует обратно в своей ебаный Крас, — дверь скрипнула, как будто о нее оперлись спиной. — Федь. Федя. Не горячись, — вполголоса донеслось в ответ. — У него нервный срыв. — А хули он срывается на мне? А хули все, блядь, срываются на мне? «Федя не уследил, Федя не так посмотрел, Федя не улыбнулся», а? Че дальше? «Федя не вернул Андрюшеньке зрение», что? Я должен бегать за ним как мамка в деканат, а он так и будет дальше хуйню вытворять? Каждая реплика стегала крапивой по голой коже, как в детстве, когда с велика в кювет упал. Крапиву можно было отпиздить палкой в отместку, да только вот для Феди Андрей и был той самой крапивой. Федя и сам уже на ладан дышал. А Беседин все пытался залатать трещину в их отношениях. — Андрею тоже достается. Будут писать, что под мефом, что слова забыл, что ты вытянул. Это о двух сторонах медалька, Федь. Медалька, которую давно было пора сдать на металлолом, а вырученные деньги пропить поровну. В коридоре тяжко вздохнули, и Андрей весь сжался, когда услышал: — Влад, я так больше не могу. *** В соседнем номере ругалась парочка, обвиняя друг друга во всех бедах с сотворения мира, и то и дело выдергивая Андрея из полудремы. Он лежал прямо как в день слива от Нюберга — на боку, уткнувшись лбом в стену, в обнимку с игрушечным покемоном, что был каким-то совершенно глупым якорем в цунами из пиздеца, который он сам и наворотил. Ныла исколотая вена, червяком набухшая возле костяшек пальцев. Одолевала тоска по дому, но не по месту, а по чему-то абстрактному в душе. По детству, беспечности, медовой акварели, которую взрослые запрещали пробовать на вкус, от чего она казалась еще слаще. Теперь же на вкус была попробована не только акварель, но и все то, что горчило и травило куда больше. А все тепло воспоминаний рассыпалось пылью винтажных фото по бархату альбома. Может быть, теперь домом для Андрея была двухкомнатная обитель с арочными сводами и отходящим у плинтуса линолеумом; с незастекленным балконом — «только не ебнись», — сказал Федя, когда привел его туда в первый раз — и банкой-пепельницей в углу. С видом на другую панельку, в окнах которой свет для него никогда не зажигался. Может быть, он потерял и этот. Андрей скучал. По вчерашнему дню, когда они с Федей еще не были готовы поднять друг друга на вилы, по себе, что еще не был таким мудилой. Даже по одеялу любимому скучал — тому, что со звездами — надо было брать с собой в тур, и пусть бы Федя ржал. Андрея и так слишком рано взяли за шкирку и ткнули носом в реальность, вот, смотри какая она — взрослая жизнь, ой, ты не можешь? Он был трезвым, и хотелось это исправить. А еще — есть хотелось, и он уже сто раз пожалел, что не поехал с Бесединым в забегаловку или куда там. А теперь ведь хрен даже шоколадку привезут, да Андрей и не ждал. У них тут вроде как завтраки включены, но обидно было все равно. В основном из-за того, что сам все испортил. Он с упоением грыз себя под тревожные мысли, когда в двери повернулся ключ. И закрыли ее не с пинка, а осторожно. Ну правильно, не одни ведь на этаже, ну и пусть на ножах. Не то что некоторые. Федя поставил чайник, что был у них в номере. Прошел в душ, и Андрей под шум воды на несколько коротких минут заснул уже по-настоящему, а потом его растолкали. — Андрей, — на тумбочку рядом с кроватью что-то поставили. Голос у Феди был чуть осипший и нерешительный. — Я тут… ну, кашу тебе заварил. Ту, которая «минутка», ты, вроде, такие любишь. Вот я и купил. Если до этого сегодня Андрей успел порыдать непроизвольно, то теперь хотелось уже от того, как защемило в груди. Он сел и осторожно коснулся руками теплой тарелки, из которой торчала ложка. Полный сервис. — Ого, — только и выдавил он. Надо было побыстрее заткнуть себе рот этой самой кашей, чтобы реально не расплакаться. — Ты только поешь, а то я знаю, что в тебя утром снова ничего не влезет. Федя стоял как-то так, будто опасался, что ему сейчас эта «минутка» прилетит в лицо. Андрей за последние сутки питался только алкашкой и догонялся фруктовыми жвачками, так что горячая овсянка зашла на ура с первой же ложки. С малиной. Сладкая, как в детстве. Но не как запретные краски, а по-настоящему. И после всех брошенных в запале фраз дело было вовсе не в каше. А в заботе и тепле присутствия, которым хотелось напитаться впрок. — Федь, — Андрей не мог поднять голову от тарелки. Это было необязательно, и Федя, кажется, не включал свет. Может быть, где-то горел ночник. — А ложись ко мне? От смены городов, обстановки и часовых поясов у него в организме сбилось все, что можно, и ему нужна была близость; не секс, а просто. Секс был лишь механикой, временным отвлечением, а хотелось тесной душевной связи с кем-то знакомым. К Феде тянуло для заземления. Это было неправильно, потому что Федя не обязан был кого-либо заземлять. Откажет — не откажет — откажет — не откажет? — Давай ты ко мне, — Федя сказал это с каким-то облегчением, будто ждал. — У меня койка больше, — похвастался он. — Доедай, пока не опрокинул, — и придержал покосившуюся в трясущихся руках тарелку. А Андрей услышал: «доедай, пока я не передумал». — Я быстро. Он подхватил свое одеяло, подушку, спутника-покемона и резво перелез к Феде, поняв, как же сильно его наебали: этот продумáн реально застолбил себе гребаный кинг-сайз. И зачем он только нужен в этом номере с планировкой конуры. Видимо, специально, чтобы Андрей и Федя уместились там вдвоем. Они не лежали в обнимку, как фантазировали фанатки — Андрей тут же отвернулся, а Федя бесцельно пялился в потолок. Какое разочарование. Кажется, их хотели уже даже не по-отдельности, а вместе. Кажется, им придумали новые личности. А они не соответствовали ожиданиям: из них двоих именно Федя постоянно вертелся и пинался, а Андрей всю ночь мог проспать в одном положении и проснуться с ощущением, что его переехал грузовик. За стеной мерно скрипела соседская кровать. Стерпится-слюбится, ага. — От тебя пóтом пахнет, — оповестил Федя, вытягивая из-под Андрея свое одеяло. — Я знаю. Такой вот денек выдался, что даже через дезодорант и одеколон пробивало. Ну ничего, с утра смоет с себя грехи, а в следующем городе они собирались закинуть стирку. Общую, и чтобы Федя разложил их одежду по кучкам. Можно ведь попросить, если они достаточно помирятся? Можно. А пока нужно было свыкнуться с тем, что они снова что-то преодолели. Да, Андрей не был невинной розой, но и Федя не был его святым покровителем, а значит спокойно мог сказать: — Ты пиздец меня сегодня выбесил, — и на вялый кивок Андрея тут же добавить: — Я испугался. Хоть и не уточнил «за тебя», как бы того хотелось фанаткам, было понятно и так. — Я больше не буду ничего вытворять, — сонно пробормотал Андрей в угол подушки и поверил сам себе. А Федя поверил ему, потому что в глубине души тоже еще оставался наивным ребенком. *** Где-то слева разбилось стекло, окатив Андрея градом осколков. Из последующих охов-ахов и восклицаний он понял, что нечаянно влетел наконечником трости в гигантское зеркало на стене, которое простиралось от пола до потолка. Вот оно, проклятье Зазеркалья. У Андрея от испуга сердце застряло где-то в дыхательных путях. Под ногами был ковролин, и на нем теперь тонкими леденцами тоже хрустели прозрачные пластины. — Ты чего не смотришь, куда… ой, — наехала на него и тут же сдала назад хостес, сложив два и два. — Мы заплатим, — начал улаживать формальности Беседин. Возражать не стали. На Федином худосе — какой-то из дропов «Laser B.», в презентации которого участвовали они оба; спасибо, одолжил, раз уж Андрей проебал свой — хрусталем осели куски битого стекла. Он отвел Андрея в сторону и начал отряхивать. Один осколок достал откуда-то из-за уха: блестящая труха набилась в капюшон, как только шею не изрезало. Андрей в приметы не верил, но к зеркалам у него была необъяснимая, совершенно иррациональная неприязнь. На этот раз отчитывать его не стали. — Я не предупредил, — сказал Федя. — Прости. И это было совсем не из-за зеркала. — И ты прости, — согласился Андрей. И это было совсем не из-за зеркала тоже. Это был новый город, кажется, Ижевск — от постоянной круговерти Андрей забывал, с кем и как здороваться на концертах — это был новый день, а о вчерашнем бы напомнила только смятая постель в Казани и надетая на руку шерстяная перчатка, уже ставшая частью стиля. Федя обещал, что через пару дней синяк рассосется. Андрей обещал вывезти Ярославль и Омск с единственным выходным между. *** После срыва с капельницей Андрея хватило на четыре дня. И если жадных гарпий нужно было кормить вслепую, то монстров — по расписанию. А он не зря научился находить координаты по навигатору, и теперь стоял на точке геолокации на окраине Новосибирска, уверенный, что Федя его убьет, когда узнает. Андрей боялся, что его тут примут, нахуй, с весом. Ладно хоть синяк от укола в вену сошел, и перчатку можно было больше не носить. Если бы его спросили, о чем он думал, когда на всевозможном транспорте добирался сюда, он бы сказал, что не думал вовсе. Как глючащий телепорт, что начисто отключал мозг, даже время в дороге не чувствовалось. — Ты че тут забыл? Если это не бравые «агенты под прикрытием» в гражданском, то ясно становилось одно: Андрей был не один такой умный. Или идиот. Его логика в теории относительности шла по касательной. — Гуляю, — с вызовом ответил он, стиснув кулаки в карманах куртки. Сложенная трость покоилась в рюкзаке, чтобы не привлекать внимания, а в ухе болтался один наушник, в котором женский голос раз за разом повторял, что он «на месте». — И мы гуляем, — радостно оповестили его уже сзади. Двое против одного — ну класс. Андрей психанул и вырубил навигацию. Он на месте. Они все, блядь, на месте. Прямо по курсу на пустыре стояла лавка, на металлической скобе которой и должен был находиться магнит. Креативщики, ебать. Можно было даже не проверять уже — интуиция и обстоятельства подсказывали, что под лавкой ничего не было. Ну, не судьба, ему бы стоило уйти и забить на потраченные деньги — лучше бы пропил, честное слово — и всем видом дать вселенной понять, что урок усвоен. Вселенной хотелось дать только пиздюлей, но она присутствовала здесь исключительно в лице двух парней, которые сами-то и юзать вряд ли будут, а вот толкнуть кому в клубе — запросто. Может быть, даже в том самом клубе, в котором сегодня будет концерт. Вечером, но «для храбрости» Андрей успел поднять градус еще по дороге сюда. Наверное, это было уже сродни алкоголизму, потому что ангел на правом плече объединился с демоном на левом, и они оба поставили на черное. Последний раз Андрей дрался классе в пятом, из-за какой-то херни, что на тот момент была сродни концу света. А теперь, света уже не видя, ему удалось сбить с ног стоящего перед собой парня и, сидя на нем верхом, несколько раз с яростью ударить по лицу. Когда эмоции не удавалось залить или занюхать, они вырывались наружу; обычно в виде ядовитых текстов, что бусинами нанизывались на нитку концепта альбома, но сегодня вместо бус был только булыжник на шее. — Охуел? Они оба кричали одно и тоже, и Андрей, вцепившись в добычу, не собирался ни отпускать, ни сдаваться, заражая своей злостью, как сифилисом, другого человека. Их было двое, в конце концов, готовых прикрыть друг другу спины. Андрей даже не успел стереотипно разбить костяшки, как его сшибли на асфальт, покрытый редкими ростками жухлой травы. Щекой почувствовал, а потом весь скорчился от удара ногой под дых. — Нет, ты охуел, что ли? С вокабуляром у ребят были явные проблемы. Андрей непременно бы сделал ремарку, если бы в этот момент не отхаркивал легкие на землю. Боль немного отрезвила, и он понял, как влип. — Че там у него, — один из парней перестал пинать Андрея по ребрам и заинтересовался рюкзаком за спиной. Рукоять трости так и торчала из плохо застегнутой молнии, а внутри была лишь полупустая бутылка чего-то средней крепости. Так толком и не понял, чего именно, но кислило жутко. Трость нашли первой, разложив на всю длину и уперев наконечник у Андрея перед носом. — Это что за хуйня? — Сучка твоя, — вырвалось у Андрея, за что он тут же поплатился пинком в живот. Но не подавать же вид, что он по звукам и тяжести рюкзака прекрасно понял, что оттуда достали. — Вась, — тон голоса парня, который шарился в рюкзаке вдруг мотнуло по дуге. — Пиздюк, походу, слепой. Андрея перестали бить настолько резко, что он подумал, что как-то считерил и попал в рай. Но в раю отбитый бок бы не болел так сильно. Его взяли за полы куртки и потянули вверх, а потом с переносицы исчез вес очков. — Блядь. — И че делать теперь? — А я ебу? — Андрея грозно тряхнули за ворот. — Ты ж нас не сдашь в ментовку? Он помотал головой, ожидая услышать хруст ломающейся оправы, но очки опустили обратно на глаза. — Пиздец, а дерется как зрячий, — обозванный «Васей» говорящий сплюнул куда-то вбок. — Нихуя не видел, нихуя не запомнил, никого не сдаст, — перечислял Васин Кореш, зачем-то помогая Андрею встать на ноги. Тот, охнув, прижал обе руки к левому боку. — Претензий не имеет. Его усадили на лавку, которая и стала камнем преткновения. Андрей на удачу все равно пошарил рукой по скобе, но в колесо фортуны была воткнута исполинских размеров палка. — Да нет там ничего, — услужливо подсказали ему. Андрей вздохнул. Бок прострелило. Хотелось списать все на возраст, но рановато было. — Пиздуй отсюда, а, — устало попросил Васин Кореш. Трость теперь стояла, прислоненная к лавке. — Позвони кому-нибудь и съеби с глаз подальше. — Правда что ли? — чуть разочарованно спросил Вася. — Нам Бог не простит, если мы слепому не поможем, — на полном серьезе ответили ему. События развивались по самому непредсказуемому сценарию из всех возможных. Андрей достал из кармана телефон, немного опасаясь, что могут отобрать. Голосовым набором вызвал Федю. Ответили после второго же гудка. — Ты где? — раздалось вместо приветствия одновременно с негромким: — Можешь меня забрать? — А с голосом что? — на фоне было слышно, как Федя бежит собираться. — Бухой опять? Блядь, Андрей, я клянусь, я тебя собственными руками придушу когда-нибудь, — кажется, он не вписался в поворот и влетел в стену. Чертыхнулся, а потом продолжил костерить Андрея. Тут Васин Кореш не выдержал и выкрикнул в трубку какие-то ориентиры. Хотя Андрей мог бы сказать Феде координаты в аккурат до этой блядской скамейки. — Еду, — на бегу отозвался Федя. — Трубку не клади. — Телефон разряжается. Ща сдохнет. Тут Андрей в кои-то веки не врал. — Ладно, — сказал Вася. — Пойдем мы. Дела. Хороший у тебя друг, — бросил он вскользь. — Хороший, — повторил Андрей, но его слова растоптали чужие шаги. Он жалел, что позвонил. Нужно было и до отеля своим ходом добираться, но ребра слева начали отекать, и он мог только сидеть в одном положении, чтобы не так сильно пульсировало. Впрочем, это не помешало ему одной рукой дотянуться до бутылки в рюкзаке и отпить. А потом Андрей впал в какой-то транс, сотканный из отчаяния и бессилия, и в таком состоянии его уже нашел Федя. — Так и нарываешься, чтобы тебя пришибли? Недопитая бутылка полетела в урну. По меркам Андрея Федя даже не ругался. У него все тело затекло от однообразной позы, но сменить ее он не мог. — Вмазаться успел, да? Столько горечи было в этих словах, что Андрей был готов еще раз выполоскать из себя страх и боль, лишь бы протрезветь. Лишь бы Федя не смотрел на него так, как он себе это всегда представлял. — Нет, — он только сильнее обнял сам себя. — Сошкурили. И меня же отпиздили. — Правильно сделали, — с облегчением припечатал Федя. — Блядь, никогда не думал, что буду благодарен шкуроходам. Впрочем, его облегчение и благодарность достаточно быстро сошли на нет, а потом он отзванивался Беседину, докладывая, что «Андрею пизды дали, я хуй знает, не дает глянуть. Сидит вон, разогнуться не может. Нет, ты че, не отменяй. Я выйду, если что». — Я выйду, — упрямо сказал Андрей и с горем пополам встал. В принципе, пойдет, если не пытаться идти и дышать одновременно. — Вызывай такси, и поехали. — В «травму»? — В номер, — чуть не взвыл Андрей. — Бля, — он засунул руку под куртку и попытался ощупать ребра. Ничего не было понятно, но было очень больно. Удивительно, что по лицу в этот раз не огреб. — Только в аптеку за обезболом заскочим. И Федя просто сказал: «хорошо», и в этом не было ничего хорошего. *** Андрей понимал, что это дно. Когда они наконец добрались до клуба, возле него собрался целый консилиум из Беседина, Феди, и еще каких-то мимо проходящих людей, которые дружно охнули, когда ему бесцеремонно задрали футболку. — Не трещина? — А я знаю? Я доктор, что ли? — Беседин со скрипом встал со стула. — Пойду на «скоряке» про уколы узнаю, если что, лидокаин ему въебем. Он вышел, потянув за собой цепочку зевак. Андрей с трудом опустил футболку обратно. Ну вот, сегодня снова будет нужна помощь, чтобы переодеться. Левая рука практически не поднималась. Да и Федя вдруг ожил и теперь кружил над ним стервятником. — По голове не били? — Нет. — Значит, я могу с чистой совестью влепить тебе подзатыльник. Федя говорил еще что-то, но Андрей конца фразы уже не слышал; его перекинуло в давнее воспоминание, где-то в районе второго курса. Как крепким шлепком ладони обожгло затылок после очередной пьяной выходки, а потом он проехался лицом по дверному косяку. Он и забыл уже, как тогда отлетела дужка очков, треснуло одно из темных квадратных стекол, а под глазом налился синяк. Как перепугался отец, в первый и единственный раз подняв на него руку. Они никогда не возвращались к этой теме. Начало казаться, что «не было такого». — Андрей, — Федя легонько сжал его здоровое плечо, и он через боль отпрянул. — Да успокойся ты, я не собираюсь тебя бить, — но Андрей был согласен потерпеть и это, лишь бы Феде полегчало. — Ты и слов-то не понимаешь. Как же все заебало-то, Господи, — проскулил он. «Как же заебало вытаскивать тебя из этого дерьма», — перевел для себя Андрей. Так Федя дал знать, что говорить им больше не о чем. А потом они пошли делать вид, что ничего не случилось. Андрея от обезбола едва не вынесло, потому что его организм был горазд на приколы. Менять программу он отказался наотрез, и они даже вылезли в слэм, разве что Федя всеми силами пытался оттолкнуть его подальше от круга, но локтями то и дело доставалось. Андрей решил, что это проблемы его завтрашней версии. *** Федя решил, что сегодняшней версии Андрея недостаточно проблем, и попросил поменять их общий номер на два отдельных. *** — Он тебе не звонил? — Мы не разговариваем. Он первым бы не стал. Федя был сам не свой после инцидента в Новосибирске, а в Иркутске и вовсе слетел с катушек сразу после приземления. Все метался, как на иголках, с кем-то ругался по телефону, дымил электронкой, хоть и собирался бросать. — Пятнадцать минут до отъезда, блядь, только этого еще не хватало, — причитал Беседин, пока Андрей сидел на корточках, привалившись спиной к автобусу, и весьма философски курил. Водитель то и дело к нему присоединялся, и все спрашивал, где они потеряли «еще одного пацана». В планах был аэропорт, самолет до Красноярска и дать Феде по ебалу. Такого себе не позволял даже Андрей; сомнительный повод для гордости, да, но он в этом туре еще ни разу не пропадал на ночь. О том, что Федя из своего — отдельного, опять же — номера куда-то испарился после концерта, Андрей узнал только утром, потому что накануне послал всех и вся, и тупо проспал до звонка будильника. А Феденька вон как удружил. Потому что за ним не следили. Потому что на него можно было положиться. А Беседин все продолжал успокаивать себя. — Может, у него тут любовь всей жизни живет? Он тебе говорил чего? Андрей пожал одним плечом. Второе тянуло от боли, но вроде, стало чуть получше. Позавчерашний и вчерашний выходы в слэм были уже финальными актами самоликвидации. Утром он еле встал. И тут такие новости. — Да откуда я знаю? — сквозь зажатую в зубах сигарету процедил он. — Нет, не говорил. Уже в Питере, в универе у Феди были серьезные отношения, но потом все почему-то развалилось, и этой темы он избегал. Так, обмолвился мимоходом, что да — купидончик выдал однажды хэдшот, спасибо, пока больше не хочу. Быть может, его «друг», сваливший в Москву был «подругой», или другом не просто так. Андрея это не касалось, поэтому Андрей не лез. Бальзамом для чьего-то разбитого сердца он быть не умел — разве что расковырять рану еще сильнее, да тут бы собственное залечить. Свои любовные фиаско они обсуждали исключительно посредством текстов песен и «лирических героев». На концерте Федя то и дело лажал, невпопад приветствовал земляков и вел себя почти так же странно, как Андрей на постоянной основе. Будто они эксклюзивно поменялись ролями; в комментариях под видео с иркутского концерта писали: «ну нихуя себе редкость — пьяный Стед» и «Пиро довел», и Андрей понимал, что они правы. Да, довел. Лишь бы только ничего не случилось. У Феди был включен автоответчик, с которым Андрей и общался последние полчаса, оставив миллион голосовых. С чувством обозвав Федю хуесосом конченым, он отложил телефон, который с издевкой выплюнул еще один комментарий: «Они точно в ссоре» Со стороны виднее, ага. Перед концертом к ним подкатили местные блогеры для микро-интервью, и у Феди спросили: «стебете ли вы Андрея за зрение?» на что тот, не думая, ответил: «какое зрение?» Андрей стоял в шаге позади, и его попавшую в кадр эмоцию теперь разбирали на атомы. «Пиро обиделся», «ну вот и нахуй было такое при нем спрашивать», и еще куча схожего. Андрей бы и сам ответил так же, если бы спросили его. Просто Федя слишком старательно отыгрывал, что все хорошо. А его нервам было виднее. — Пять минут, — Беседин продолжал мерить шагами парковку. Они сами собрали Федины вещи в оставленный рюкзак и закинули его в автобус. Андрея уже начало подташнивать от волнения и выкуренных на пустой желудок сигарет, когда он услышал знакомые шаги. Милого узнáю по походке, ага. — Ну и кто тут хуесос? Из сути всех сообщений Федя усек самое важное. — После вчерашнего — ты, определенно, — Андрей протянул руку для приветствия. Ее пожали. Даже приобняли потом, и по спине похлопали. Как будто соскучились, прижали так крепко, что аж до скрипа. — Тихо, бля, у меня ребра болят, — а то можно было и подольше так постоять. Федя даже свою бандану-повязку не снял, и ходил как дурак — Андрей специально проверил, ага. Федя вообще на ощупь был каким-то потрепанным и помятым, даже свитшот под расстегнутой курткой был надет швами наизнанку. От него пахло чужим одеколоном и перегаром, и протрезвел он еще не до конца. С дичайшего бодуна, но живой — Беседин еще сказал: «хорошо хоть тебя не отпиздили» — и здоровый. — Давайте, садитесь уже, — торопил их водитель. — Вам же ехать надо, не мне. Им помогли залезть в автобус; Андрей никак не мог угадать высоту ступеньки без трости, что уже была утрамбована в рюкзак, а Федю нехило пошатывало. Посадили их рядом, мол, хорош выебываться, миритесь. — Ты где был-то? — спросил Андрей. — На встрече выпускников, — сонно буркнул Федя. — В Усолье. Почти за сотню километров от Иркутска. Ну Федя и придурок. — С теми самыми, которые тебе стрелки забивали? — Ну да. Если бы не пришел, подумали бы — зассал, а у нас в Сибири так не принято. У Андрея от этих «понятий» мозг по швам трещал. Он на своих школьных-универских собутыльников болт забил сразу же, как с аттестатом и дипломом отмучился. А Федю так и хотелось ткнуть носом: доказал чего? Доволен? А теперь еще от матери выговор получит, что был в родных краях и проведать не заглянул. Так уж и быть, Андрей решил его не сдавать родственникам, если те потом сами на фотки с афтепьянки в клубе не наткнутся. Личность-то медийная, как-никак. Стартанули настолько резко, что Андрей чуть не влетел лбом в сиденье спереди, откуда на них наворчал Беседин. У него все еще кипело: и из-за Новосибирска, и из-за Иркутска, и из-за всего вместе. — Я блондин, конечно, но с вами, блядь, поседею скоро. — У нас сложная жизненная ситуация, — заплетающимся языком пояснил Федя. — И че теперь, мне вслед за вами в запой уйти? Федя не ответил, потому что уже сладенько так засопел, навалившись на Андрея и прижав его к окну. Он только начал понимать, что, кажется, болела еще и левая ключица, но в определенных положениях было вполне терпимо. Будить Федю не хотелось. Андрей думал, что ему должно быть неприятно от такого отношения, потому что: а) разве так можно? и б) это ведь Федя, что осложняло все раз в сто. Андрею будто отзеркалили его же поведение, но почему-то он понимал и принимал это всецело. Федя не был «просветленным» и «осознанным» в свои неполных двадцать три, он был просто заебавшимся гиперответственным парнем. А груз ожиданий давил, и там, где на Андрея давно махнули рукой, Феде семафорили жестами, чтобы дожимал, пока не перевели стрелки на рельсах. Андрей устал быть вагонеткой, полной разочарований. Он устроился поудобнее и начал засыпать под бесединский тру-крайм подкаст. *** Если Федя и хотел кому отомстить, то отомстить получилось только себе. Температура начала подниматься еще в самолете, Андрей все говорил: «ты горячий, я через одежду чувствую», но Федя упорно отнекивался. Перетерпел полет, трансфер до гостиницы и гордо удалился в свой отдельный номер. Решил шикануть, потому что в экстренной смене бронирования на три последующих города им отказали. Да и тут переселили по соседству. Федя так громко и натужно кашлял за стенкой, что Андрей не выдержал и пришел к нему со своим говорящим градусником. От его механического голоса подскочили они оба, но Федя возражать не стал, и смиренно выслушал, что у него натикало аж 38,2. — А я говорил, — Андрей был бы и рад ошибиться, но не свезло. Федя вон мерзнет без своего худи, простыл, бедолага. — Не начинай, а. И так херово, — он встал и пошел к окну. Зашуршали шторы. — Щас отосплюсь, и нормально будет. Андрей подумал, что нужно принести Феде их походную аптечку, которая после «раздела имущества» осталась у него. А то Федя же сильный и независимый, ага. — Ты хочешь, чтобы я извинился? — напрямую спросил он. — За презентации, за срывы, за Казань, за Новосиб, за что еще? За проебанные сроки по демкам, давай извинюсь, хочешь? — Спать я хочу, и все, ну прекращай ты уже, — Федя пытался отойти, но Андрей упрямо толкал его обратно в стену. — На колени встать? Я ведь встану, — ему было ничуть не слабó, от энтузиазма едва синяки не набил. Федя с коронным «Андрей, блядь, ну хватит» пытался поднять его за шиворот, но Андрей вцепился в подол его футболки и сопротивлялся, пока не простят. — Федь, я тут… — их идиллию с интересного ракурса прервал Беседин. Андрей повернул голову на голос, но с колен вставать не торопился. — Понял, — забыв, что хотел, выдавил их обещающий в скором времени поседеть менеджер и поспешно вышел. Впору было залиться краской, и направо и налево сыпать опровержениями, но Андрею было искренне похуй, что о нем подумают. — Ну как? Прощаешь? Федя стал еще горячее. — Да, да, только вставай уже, — он бочком по стеночке выполз из магнитного поля Андрея. Тот тоже поднялся и нащупал край кровати. Оставалось только внушить Феде, что он не имел в виду ничего такого. — Таблетки пей, а то у тебя уже от жара глюки. — Нянчиться взялся? — Федя плашмя упал на матрас и закашлялся в подушку. — Заражу. — Ко мне не липнет, — Андрей откинулся на спину. Удобная кровать, а у него в номере угол тумбочки прямо возле лба. Надо бы что-то предпринять по этому поводу. *** Видимо, Беседин был настолько впечатлен бурными извинениями в номере у Феди, что у него отказал мозг. Так оказалось, что он забыл нанять охрану для красноярской площадки, и им пришлось ждать лишний час, чтобы запустить танцпол. Андрей решил, что им это только на руку, и всеми силами пытался хоть немного сбить Феде температуру. От спиртовых компрессов он отказался — роль «спирта» выполнило бы вино — поэтому пришлось ограничиться холодным полотенцем на голове. Ниже 38 градусов жар не опускался, хоть Федю и периодически прошибало холодным потом. — Ну как так-то, — сетовал Андрей, изводя запасы аптечки. — Хочешь, попрошу, чтобы тебе что-нибудь вкололи? — Не надо, — запротестовал Федя. — Я потерплю. Потому что Федя боялся не только крови, но и уколов. И теперь был уже черед Андрея прикрывать и вывозить, пока Федя не очухается. Его внезапную болезнь они никак не афишировали, зная, что внимательные фанаты все подметят и так. В слэме от Андрея было толку мало — тут лишь бы самому остатки костей не раскрошили — а в остальном он делал все, что мог. Развлекал историями, чтобы и самому отдышаться, и Федя мог воды выпить и не раскашляться в микрофон. Помогало сдавить горло где-то под кадыком, чтобы приступ купировался, но от этого иногда оставались синяки. Брал на себя больше партов, чтобы разгрузить Федю, пока тот со всем профессионализмом работал на износ. А потом они под чашечку горячего Терафлю читали свежие комментарии у Феди в номере. «Стед сегодня был какой-то полудохлый» «Трезвый Пирокинезис? Я что, сплю?» «Они телами поменялись, что ли» Беседин вызвался сходить в аптеку, но Андрей решил, что теперь это его обязанность. А еще потому что аптека находилась буквально в соседнем доме, так что особого труда не составило; фармацевт попалась добрая, и по полочкам разложила, как и чем лечить загулявших рэперов. Даже на бумажке написала что, во сколько и как принимать, и «пусть больной твой прочитает внимательно». Так что теперь Феде от заботы было не отвертеться. Андрей принес ему весь пакет и вдобавок пастилки от горла, и искренне обрадовался озвученному градусником 37,5. — Выживешь, — авторитетно заявил он. Федин хриплый смех перерос в очередной приступ кашля. — Несмотря на твои старания — да. Андрей улыбнулся и обозвал его дураком. Федя был для него не поводырем, не просто коллегой, а в первую очередь близким человеком. И до слов Нюберга, и после того, как все пошло наперекосяк. Федя был константой, значил для него намного больше, чем все вдохновляющие бывшие и будущие, потому что не походил ни на тех, ни на других. Андрей надеялся, что и он сам значил для Феди хоть что-то. А потом вспомнил, как с ним бывает тяжело и засобирался к себе. Соседняя дверь, и без трости не промахнешься. — Ладно, — он все мешкал. — Я пойду. У Феди тут было только одно одеяло. — Останься. — Чего? — Ну, если заболеть не боишься — оставайся, — у Феди и голос почти пропал после концерта, так что говорил он полушепотом. — Можешь даже покемона своего принести. Андрей молча впечатал ладонь в его горячий лоб, чтобы проверить, а не наебал ли их градусник. — Бредишь? — Привык, — Федя сипло откашлялся в кулак. Лучше пусть помолчит, пока не спизданул чего — для горла полезно. — Ты спишь как убитый, аж завидно. «Вместе сложно, врозь — тошно» — вот это прямо про них. Поэтому Андрей предложение принял молниеносно, и уже через пару минут млел под одеялом из своего номера. И снова обнимал покемона, чтобы уж хоть кого-то. Начал было отключаться, когда почувствовал, что обнимают его. Со спины, закинув руку аккурат между двумя болевыми точками на отбитых ребрах, так что ничего не тревожило. Федю даже не беспокоило, что Андрей снова не пошел в душ после концерта, потому что вымотался, и потому что утром в ванных комнатах ориентироваться было почему-то проще. Федя и сам сегодня забил; он все еще был горячим, и теперь грел вечно мерзнущего Андрея, сопел ему в шею. Наверное, Феде тоже иногда бывало одиноко, подумалось вдруг. Андрея крепче прижали к себе, и он смирился со своей участью антистресса на ночь, и заснул. Фанатки были правы, такое должно было случиться хоть разок. *** Связка Томск-Воронеж-Нижний пролетела единой склейкой, полной перебежек по аптекам, новостных сводок от градусника и удивления Беседина относительно того, как кажущийся таким хилым Андрей все еще не слег с подкосившей Федю бациллой. Откатанный на нервяках тур можно было измерить литрами выпитого вина и не только, десятками подаренных роз поклонницам и поклонникам, стяжками розданной в слэме воды и сотнями творческих разногласий. И тысячами комментариев под видео, за которыми они изо всех сил старались не следить, но не получалось. Очередная порция догнала их в поезде Нижний-Питер, когда Андрей уже устал спать, и за пять из восьми часов дороги они обсудили все, что только можно. Удачные выступления, провальные, средние — таких было большинство. Как чашки ручной работы: каждая уникальна своей неидеальностью. Из концерта в концерт Андрей завязывал глаза на одну песню, Беседин пытался администрировать слэм, когда он превосходил все степени инфернальности, Федя заводил толпу даже будучи больным. А теперь выздоравливал понемногу, застряв на паршивеньком 37,1. Он не ныл и не жаловался, но с облегчением пил горячий чай из стакана в РЖД-шном подстаканнике, между глотками зачитывая: «Тяжеловато ребятам тур дался» — «Так столько городов без перерыва, хули» «Андрей под конец как-то немного ожил, я переживала за него» «Пизда им всем без Феди Стеда Д» — «Справедливо» И то, от чего Андрей чуть не поперхнулся энергетиком. «Они помирились» *** Андрей хотел бы сказать, что вернулся из тура другим человеком, но чуда не случилось. Да, он повзрослел и стал чуть самостоятельнее, а еще узнал, что в двух ребрах были таки трещины — по приезду домой все же пришлось сделать рентген, потому что они никак не переставали ныть — но сам корень его личности изменился не особо. Он и тексты свои считал исповедью разрушающего фактора, которым и являлся. Знал ведь, что ранит всех, кого любит — родителей, Федю, муз и суккубов, даже Беседина — но от душевного мрака был так же зависим, как от вредных привычек. Выговаривался диктофону по ночам, потому что больше никому не мог. Так началась работа над новым альбомом, в который так и тянуло вложить все самое личное и больное, лишь бы не сорваться снова. Это отвлекало. Отвлекали и спонтанные идеи. — Альбом на костях? Ты серьезно? — Совершенно серьезно, — подтвердил Андрей. — Вот увидишь: с молотка улетит только так. Ну да, ну да, Федя не для того со сведением столько ебался, чтобы Андрей вот так решил похерить весь звук, записав «ТВЭ» на рентгеновский снимок собственных треснувших ребер. А чего добру зря пропадать? Вопросики возникнут, конечно, но всегда можно сказать, что «упал с лестницы, ведь я слепой и такой неуклюжий». Андрей лично откопал человека, который согласился склепать один-единственный экземпляр в лучших советских традициях. Сам же договорился с художником, чтобы нарисовал для обложки импровизированного «винила» череп с терновым венком в черно-белых тонах. У Феди был проигрыватель, но, по его же словам «так над ним еще никогда не издевались». Вот ведь музыкальный сноб. — И нужен тебе этот говнозвук, — все ворчал он, сквозь треск и помехи слушая их фит. Да, качество — хуйня, но ведь и искусство — хуйня тоже, если делается не ради протеста. — Не «говнозвук», а «лоуфай», — в который раз поправил его Андрей. — Коллекционное же издание, ну. Зачем его слушать? — он и не сомневался, что пластинка будет пылиться на полке какого-нибудь богатого эстета. — А деньги на благотворительность отдам. Федю немного попустило. Лот ушел покупателю в первый же час онлайн-аукциона за весьма солидную сумму, которую тут же перевели в фонд поддержки детей с патологиями зрения. А потом была зима. Она обещала быть долгой и нудной, но не бесила, потому что была питерской. Андрей обещал провести новый год с семьей. Федя сказал, что тоже поедет к своим, потому что давно не виделись, и «даже вот в туре не пересеклись». Мысли о скором возвращении в Краснодар портили все настроение вплоть до самого дня рождения — ну вот, они с Федей на целых две недели стали ровесниками. А там только по-быстрому бухнуть за Федино здоровье и разъехаться практически до конца января. На двадцать второе число — под стать возрасту — когда у Андрея день рождения уже прошел, а у Феди еще не наступил, они пошли в бар, так, чтоб ни вашим ни нашим. И чтоб не дай Бог не начали вдруг поздравлять в один день. Букер и так уже отличился, подарив Андрею некое подобие шубы «сомнительного» цвета, как сам же ее описал. Сказал: «пушистая, на ощупь приятная, носи да радуйся». Прямо домой курьера прислал, потому что тоже был в туре и названивал оттуда. Потом весьма самовлюбленно просил фотки, и Андрей на фоне югославской стенки позировал как мог. Даже Пикачу своего в кадр взял. И Федю. И вроде бы, вздернуться на гирлянде перехотелось. — Нужно сваливать быстрее, пока Букер не набухался и не начал к тебе подкатывать, — рьяно шептал ему на ухо Федя. — Перед тобой в этой шубе устоять невозможно. Букер уже с ними поздоровался, выпил за здравие и куда-то удалился, пообещав Феде с турового гонорара подарить такую же. Кажется, Федя сказал «Боже упаси». Андрей решил, что из вежливости и принципа будет надевать шубу на все тусовки с Букером, чтобы глаза мозолила. А в глубине души надеялся, что до следующего раза ее сожрет моль. Сегодня в баре было как-то тухло. Федя прибился к стайке знакомых, и они с упоением начали обсуждать грядущие проекты; Андрею говорить про только-только посаженное семечко альбома пока не хотелось. Нужно было выйти подышать. От морозного воздуха сковало легкие, но букеровская шуба действительно согревала. Андрей задумчиво затянулся и, найдя тростью что-то типа перил, оперся на них. Стакан только забыл на барной стойке, а надо было прихватить с собой. Он теперь старался не оставлять свои напитки без присмотра в клубах и на вписках. — Выглядишь роскошно. От знакомого голоса в вишневом вкусе табака проскочила нотка мертвой червоточинки. Только Нюберга тут не хватало. Следил, что ли? Тогда вообще стремно. Андрей сошелся на том, что мир просто до неприличия тесен. — Не могу сказать того же о тебе. Кажется, ему протянули ладонь для рукопожатия, чуть задев рукав, но Андрей проигнорировал. В конце концов, он этого не видел, так что не мог утверждать. Он часто думал о том, что будет чувствовать при встрече — злость, ненависть, отчаяние, желание дать по морде, но он не был готов к тому, что не почувствует практически ничего. Но не в смысле «пережил и справился», а скорее «тут уже ничего не поделать». Просто было холодно, и хотелось вернуться обратно к дерьмовеньким битам. — На мне ободок с рогами, — зачем-то сообщил Нюберг. — Потому что ты тот еще козел, — Андрей ногой нащупал урну и выкинул окурок, который до этого долго тушил о перила. Рога. Блядская черника и чей-то обломанный кайф. Нюберг стоял, опершись рядом. — Они дьявольские. — Сути не меняет. — Я просто хотел поговорить. Голос Нюберга звучал точно так же «никак», отражая внутреннее состояние Андрея. — Да отъебись ты уже, — он старался не выдавить ни эмоции, но фасад невозмутимости дал трещину. — Не смотрю я твои видео, понял? И никогда уже не буду. «Сам ведь знаешь», — немного не договорил, чтоб голос не дрогнул. А так, вроде бы держался достойно, наверное, Нюберг потом даже выкатит пост а-ля «Пирокинезис послал меня нахуй». — Я удалил все ролики о тебе. — Мне похуй. Удалил из интернета, ага, гений. Нюберг не извинялся, но Андрею и не нужны были извинения. Он просто искренне хотел, чтобы его оставили в покое с темой слива, да, пустился во все тяжкие, и что с того? Он правда пытался выбраться. — Я так понимаю, на подкаст тебя звать бесполезно? — Нюберг чуть толкнул его локтем, потому что он завис. Андрей до сегодняшнего дня вообще понятия не имел, что Нюберг делает еще и подкасты. Или просто хотел начать с него. — Правильно понимаешь. Видео «удалены», а из топора войны заварили такую кашу, что еще пару лет не расхлебать. Андрею не за что было оправдываться. Он не собирался ни с кем брататься ради медийки, доказывать, что конфликт исчерпан — он и не ссорился, и почему-то только дошло, что он не был виноват в первопричине. В том, что доводил и подводил Федю и Беседина — да, заставлял нервничать родителей — тоже. Но он не был виноват в том, что ослеп. — Андрей, ты чего тут… Нихуя, — Федин тон сменился с встревоженного на пассивно-агрессивный. — А я тут как обычно — поводырем заделался. Все как ты любишь. Камеру в жопе не спрятал, не? Нюберг усмехнулся. — Талантливым саунд-инженерам привет. — Говноблогеров туда же, — интеллигентно отозвался Федя. — Ты тут до пневмонии стоять собрался? — обратился он уже к Андрею. Тот поежился. — Нет, только пока мамке назло уши не отморожу. В принципе, не было ничего плохого в том, чтобы назвать вещи своими именами, а поеботу поеботой. — Пойдем уже, — Федя был уже близко и тянул Андрея за рукав. — Я тут с тобой окочурюсь скоро. И Андрей пошел, оставляя Нюберга с его рогами на морозе как пробник оленя Рудольфа. Оленем он, конечно был, а вот Рудольфом — не очень. — Дим, — обернулся к нему Андрей. Нюберг, кажется лишился дара речи от того, что к нему обратились по имени — было слышно, как на него оседают снежинки. — У Феди на канале скоро влог с тура выйдет, можешь заценить. И, довольный как показавший язык завучу первоклашка, разрешил Феде утянуть себя греться. *** — На том же месте в тот же час? — Ага, — и самолет до Краснодара перестал казаться таким большим и страшным. Федя сейчас вот его проводит, а завтра улетит и сам. Они будут доставать друг друга голосовыми и идеями относительно новых треков, копить запал, чтобы потом выплеснуть его во что-нибудь оригинальное. Андрей называл этот период «творческим воздержанием», хоть и не мог не писать. В голове постоянно рождались какие-то образы, сюрреалистичные фразы, то, что он видел, и то, что он хотел увидеть. Феде на день рождения шубу не подарили, конечно же, потому что Букер был тем еще трикстером. Ему подарили вполне себе нужные в быту шумоподавляющие наушники. После ухода курьера Андрей вдруг одумался и спросил: «слышь, а почему мы ничего не дарим друг другу?» на что Федя ответил: «не знаю, наверное, мы идиоты.» И он опять был прав. В коридоре, дождавшись своего часа, орала «Джингл Беллз» музыкальная гирлянда. А все темы казались такими важными за пятнадцать минут до посадки. Да, концепт нового мерча — фишку в виде шрифта Брайля оставляем, конечно же — да, вот тут Левик уже биты прислал, плюс еще несколько сторонних висят на одобрении, ну я тебе скину, как долетишь. И конечно же, концерт в Краснодаре, чтобы мама не волновалась. Андрей морально готовился выступать трезвым и грустным. — Беседину уже орги пишут, есть варик откатать аж два тура в следующем году: весна-осень, — воодушевленно говорил Федя. Недопонимания c тура «ТВЭ» потихоньку рассасывались, как леденец под языком. — Ты как? — Сначала надо альбом закончить, — конечно же, Андрей был уже согласен, и еле сдерживал улыбку. По срокам должны были успеть до апреля. — А там посмотрим.