Часть 1

— Отдохнём? — застенчиво спрашивает Римус, будто бы Сириусу тоже нужна передышка. — С тех пор, как меня заперли в четырёх стенах, я толком и не уставал, но как скажешь. Только имей в виду, если ко второму пришествию мы не одолеем и половины лестницы, перед Иисусом получится неловко, — язвит Блэк, останавливаясь. Римус позволяет себе лёгкую улыбку, хотя ещё не пришедшие в себя мышцы саднят от каждого движения, в том числе и на лице, и ни единого лишнего повода им давать не хочется. Сириус успел обозвать его доходягой и развалиной, а теперь напустил убийственно скучающий вид. Но его пальцы поддерживают Рема за локоть с такой осторожностью, будто тот сделан из стекла. С точки зрения Сириуса Блэка нет никакого «будто». Римус на самом деле стеклянный. Или, скорее, фарфоровый. Белый, тонкий до просвечивания, и такой дорогой — вы не купите замену. Куда тебе, матушка, до меня со всей фамильной коллекцией. Мои-то сокровища и в правду каждое — единственный экземпляр. В обычном состоянии Римус может выломать дверь, не напрягаясь в полную силу. Но если сейчас сжать на его локте пальцы посильнее — можно сломать ему пару костей. Обратная трансформация милостиво возвращает составляющим тела надлежащую форму, но вот положенный состав тканей даже бешеный метаболизм оборотня восстанавливает в лучшем случае за сутки. Именно потому сейчас потерявшее всякую упругость лицо Люпина выглядит особенно не соответствующим возрасту, именно потому он так хватает ртом воздух каждые семь ступенек, пытаясь хоть как-то насытить начисто опустошенную кровь. С точки зрения Римуса Люпина, сегодня прекрасный день. День, когда отступает боль. Пусть каждый сустав будет ломить ещё до завтрашнего вечера, а распираемый изнутри череп не пошёл трещинами только благодаря зелью, которое первым делом влил в него с утра Сириус, — уже сейчас это всё — не чета вчерашнему аду. Над этой болью у Римуса есть некоторая власть. Можно найти наименее мучительную позу, обложиться грелками или пакетами с зачарованным льдом. Выпить ещё какого-нибудь обезболивающего, скажем, огневиски. Или самоистязательно улыбаться хамоватым шуткам лучшего друга, не планируя порвать его на аппетитные неодушевлённые куски. К дьяволу боль, это не самое важное. Сегодня ещё и день, когда безумие позади. У самого выхода из подвала усталость одолевает Люпина внезапно, всего через четыре ступени от предыдущей остановки и слишком далеко от стены. Лунатик стоит, упершись лбом в плечо Сириуса, почти повиснув на нём, и тяжело переводит дыхание, нащупывая тонкий компромисс между удовлетворением одышки и пощадой ещё болезненных рёбер. Он немного выше Сириуса, а раньше было наоборот. С точки зрения Сириуса Блэка есть что-то бесконечно тоскливое в том, что когда мир покинули Лили и Джеймс, Римус ещё продолжал расти. Надо было дать ему отлежаться внизу, на месте. Но Римус сам рвался из этого лишённого окон помещения на воздух — хотя какой там воздух в этом проклятом змеином гнезде, одна портьерная пыль, да и на других этажах окна не вполне настоящие — дом ведь спрятан в складке пространства между магловских зданий. Но Римус спешит ловить и волшебством проведённые внутрь отблески солнца, будто боится не досчитаться утекающей, тикающей жизни. Римус не молодеет, как не молодеет никто. Его организм уже не восстанавливается полностью ни через день, как было в школе, ни к следующему полнолунию. Он словно потихонечку растрачивает какой-то жизненный капитал — и в отличие от денежного, здесь Сириус не может погасить его счета. Сколько он проживёт ещё? — стискивает сердце Блэка мысль. В школе они о таком не задумывались, да и сейчас им ещё совсем не по возрасту такие вопросы. Лет двадцать? Смешная цифра для мага. Впрочем, для кого-то двадцать лет — это вся жизнь. «Вся жизнь» — обыкновенная единица измерения с точки зрения Римуса Люпина. Всю жизнь, сколько себя помнит, он болен. Всю жизнь он доказывает и будет доказывать своё право называться человеком. Всю жизнь он собирался быть одинок. Бродяга успел незаметно втереться ему подмышку и наконец вывести — да практически уже вынести — из проклятого зачарованного подвала, — то есть, вообще-то, конечно, очень кстати зачарованного, спасибо, вы так сразу и задумывали там оборотней хранить, господа Блэки? С точки зрения Сириуса Блэка, всё сложилось удачно — но некрасиво до жгучей боли. Он навязал этот предназначенный для наказаний прислуги, а в потенциале — для пыток врагов, этот глухой и беспросветный, зато пустой и мягкий — чтобы домовики не могли отвести душу самоистязанием, а враги — облегчить участь самоубийством — этот подвал Римусу ненарочным, но фактическим насилием. Тот и злиться не стал, но сам Сириус ещё чует отраву поступка внутри. Отрава, одно слово, эти аптечные Противоядия, и, с точки зрения Римуса Люпина, на ценниках следует так и писать. Неудачное до серьёзной токсичности зелье не продадут по закону, но на этом гарантии качества всё. Ни ясности сознания, ни смягчения Голода — разве только у фармацевта-зельевара выдался удачный день. Наверное, потому оно столько стоит, что 9 порций из 10 выливают сразу в помои, зазря растратив ингредиенты. Лучше вовсе без лекарства, чем так. Римусу давно жаль на такое денег, многими часами труда добытых, ещё более многочисленными — обивания порогов в поисках мест, где за его труд согласны хоть раз заплатить. Сириус достал зелье через Флетчера и поставил перед фактом: не хочешь — вылью, не перепродавать же, да и не успеть — испортится. День у фармацевта был не лучший. Римус выпил, выблевал мучительно, будто с половиной потрохов в придачу, до звона в голове, не понимая уже, как теперь добираться в своё обычное логово — и от униженного бессилия и немного в сердцах согласился на опцию «подпола с лучшими магическими запорами во всей Англии», а главное — на раздосадованного конфузом Бродягу в качестве живого щита: нельзя же в самом деле полагаться только на замки с чудовищем в доме, куда имеют доступ взломщики уровня и возраста Артуровых близнецов. Люпин прав был, в общем, перестраховываясь — волчья форма его заматерела, отяжелела, а Сириус за годы Азкабана да крысиной диеты после, пожалуй что сдал — и удерживать встающего в стойку от шороха собственной шерсти оборотня в одиночку удаётся теперь на пределе сил. Как и достучаться сквозь пелену голодного, бешеного, животного безумия — хоть до самого краешка разума, во все прочие дни кажущегося в Римусе столь нерушимо прочно удерживающим все контрольные рычаги. Саднит бок — Лунатик выворотил из него кусман плоти где-то в середине ночи, и до утра нужно было ждать, чтобы в человеческом виде хотя бы вправить на место — хорошо крупных жил не задел: нелепо бы вышло истечь досуха кровью. Особенно хлопотать над раной дальше смысла нет — заживёт как на собаке, как всегда, хоть и не до конца, как не заживает бесследно ни одна нанесённая оборотнем рана, как с детства не стираются никаким зельем с кожи самого Римуса шрамы от его же собственных зубов. Но с точки зрения Сириуса Блэка, оно того стоило всегда. В коридоре первого этажа Римусу обещан спасительный диван. Хорошо бы Кикимер не успел проявить инициативу и устранить безобразие. Иначе Сириус даже не вскипит, а возгонится, минуя промежуточные состояния. Когда-то лучше всех ладивший со школьными домовиками Сириус с фамильным ведёт настоящую холодную войну, с широким вещанием и диверсиями, — только Римус не уверен, кто здесь Восточный блок и от борьбы развалится первым. Но стереть память и выгнать слугу из дома, как предлагали, Бродяга не дал из искренней защиты, как не стал следовать и предложению закрасить неснимаемый портрет миссис Вальбурги густой чёрной краской поверх зачарованного масла — заклинания от таких грубых методов ещё не придумали, — с деморализующей убедительностью из раза в раз изображая, что совет вовсе не достигает его ушей. С точки зрения Римуса Люпина, всё это чрезвычайно человечно — и совершенно не по-людски. Вроде Северуса Снейпа, выросшего из жертвы унижений в их ежедневного практика: как в пот-то не бросает? Он всё думает поговорить о Кикимере с Сириусом — хоть теперь бы не повторять ошибок юности — да всякий раз получается, что лучше не сейчас. Уж точно не прямо сейчас — на повестке есть занятия поважнее. Удержать обезболивающее зелье в желудке, например. Прямо сейчас, с точки зрения Сириуса Блэка, этому негодному эльфу неплохо бы оторвать его лопоухую голову. Фигурально выражаясь, конечно, а то были в этом доме и другие прецеденты. И когда только он успел упереть оставленный на этом самом месте диван? Ну да, полсуток у него было… Сириус косится на Лунатика — испарина на лбу и ставший бессмысленным взгляд — пожалуй, сейчас вовсе сознание потеряет. Сириус осторожно опускает друга прямо на пол — холодный и твёрдый, как положено камню, и вытягивает из-за пояса палочку, французскую стандартную палочку, которой нет ещё и полугода, и которой он избегает пользоваться, потому что она ощущается как поезд магловской подземки после летающего мотоцикла — медленно, тесно и только по рельсам — хотя дело вероятно не в ней, а в его собственных сошедших на нет магических силах. В следующий раз сразу, внизу ещё начнёт колдовать. С точки зрения Римуса Люпина коридор здесь странный, непропорционально высокий. Точка зрения Римуса Люпина — каменный пол. Плиты вгрызаются в наполненный болью сосуд тела, но хотя бы мушки перед глазами пляшут менее густо. В голове вертится бессмысленное словосочетание «потенциальная энергия» — это Лили однажды случайно привезла в Хогвартс в стопке книг один магловский учебник сестры — и почему-то они читали его целый вечер вслух по ролям, потешаясь над такими вот торжественными формулировками не властных над ними магловских законов природы. Что только не всплывёт иногда из недр памяти. Но вот и бок получает облегчение: часть пола под ним смягчается, на глазах превращаясь в матрас. Вообще-то это впечатляющее волшебство. Не от человека, который в пятнадцать самостоятельно освоил анимагию, но от того, кто двенадцать лет кормил своей магией дементоров и, например, трансгрессировать самостоятельно больше не берётся, — весьма. Римус в такие моменты думает, если бы не Азкабан, если бы не смерть в двадцать один год, и если бы не безумная эпоха, пожиравшая все таланты чёрной дырой бесконечной боёвки — его друзья бы с возрастом если не перещеголяли бы Альбуса Дамблдора, то встали бы в один с ним ряд. В конец ряда, допустим, но всё же. Римус бормочет что-то невнятное, моргает всё реже, и, кажется, засыпает. Пятно солнечного света из проёма гостиной не дотягивается даже до его ног, и будет только отодвигаться с ходом светила. Но почему-то от этого жёлтого света, даже от дрожащей в его луче портьерной пыли — будь она неладна, бесполезный Кикимер, — действительно будто бы исходит какая-то энергия жизни, бесплатная, щедрая, и Сириусу самому дом вдруг кажется жилым и нормальным. Сириус укрывает друга звукоизолирующим заклятием — жаль, такое не удержать вокруг матушкиного портрета, — и садится в пятно света сам, придерживая пострадавший бок, и жмурясь — не от боли — она не так уж сильна — и не от солнца — к нему он садится спиной — а от внезапного удовлетворения. Люпин дремлет уютно — тощий, мраморно-белый, но спокойный. После сегодняшней ночи у него не появится ни одного нового шрама. С точки зрения Сириуса Блэка это ли не победа.