Рациональное партнёрство

      Свет пробивался сквозь щель между тяжелыми портьерами, рассекая полумрак комнаты. В воздухе витал насыщенный, горьковато-бархатный аромат выпитого кофе. Адреналин вчерашней ночи в Лаймхаусе давно рассеялся, оставив усталость и легкое, почти пьянящее головокружение от пережитого.       Позволив себе неслыханную роскошь — поспать допоздна, Молли затянувшееся утро посвятила безмолвному уединению, церемонии неторопливого завтрака и тихой борьбе с собственными мыслями. И теперь, облаченная в платье нежного сиреневого оттенка, сшитое до свадьбы в ателье мадам Лефевр и до сегодняшнего дня пребывавшее в небытии гардероба, она сидела у окна, отодвинув штору ровно настолько, чтобы свет падал на лист дорогой, кремовой бумаги, и пыталась сосредоточиться на письме кузине.       «Дорогая Эдит, ты не поверишь, что произошло...» — начинала она мысленно, но пальцы с гусиным пером останавливались над бумагой, а слова упрямо отказывались складываться в изящные строки. Как описать неописуемое? Нокаут генерала фонарем? Сожженные улики? Этот долгий, пронзительный и немой взгляд в тумане у бочек? Она почувствовала легкий жар на щеках при последней мысли и сердито тряхнула головой, заставляя себя писать банальности о капризном лондонском солнце и осведомляясь о здоровье тётушки.       Молли замерла, перо дрогнуло, оставив на бумаге большую кляксу. Тётушка... Преступница. Эти слова не укладывались в голове. Леди Крессида была тщеславна, эгоцентрична, подчас невыносима, но зла? Никогда! Она заботилась о Молли по-своему, искренне пытаясь втиснуть ее в рамки «приличной леди», не обделяя вниманием и не делая унизительных различий между племянницей и родной дочерью. Если бы не те самые документы, увиденные вчера в конторе причала, Молли готова была бы поклясться в её невиновности. Но доказательства были неопровержимы.       Как теперь смотреть ей в глаза? Взгляд Молли упал на хрустальную чернильницу, в выпуклых боках которой искажалось и дробилось её смятенное отражение. Возможно, Шерлок прав в своем холодном анализе? Могла ли тётя, ослепленная поздней и оттого неистовой страстью к мистеру Уитни, стать его доверчивой марионеткой, даже не осознавая истинного, чудовищного масштаба его преступлений? Эта мысль, как слабая соломинка, давала призрачную, но такую желанную надежду.       Внезапно внизу послышался знакомый, резкий звук — входная дверь. Он вернулся. Сердце Молли предательски ёкнуло. Она затаила дыхание, прислушиваясь. Шаги прошли через гостиную, проверяя, там ли она, и направились прямиком в лабораторию. Дверь закрылась с характерным мягким щелчком.       Она отложила перо и нахмурилась, сбивая оцепенение. Вчерашние картины пронеслись перед глазами: его рука, предлагающая локоть, его дыхание на замёрзших пальцах. Его панические, до смешного научные оправдания в терминах физиологии... И затем его смущенное лицо, когда он сжигал улики против тёти. Ради неё.       «Вы — тому причина», — прозвучало в памяти, от чего щеки вновь запылали предательским румянцем.       «Надо просто... поприветствовать его. Поблагодарить за вчерашнее. Это вежливо», — убедила Молли себя, поднимаясь со стула. Просто вежливость. Ничего более.       Молли уже встала и направилась в сторону выхода, когда импульс заставил ее обернуться. Большое зеркало в резной раме на комоде поймало отражение.       «Нет, — прошептала она себе, критически разглядывая свое отражение. — Никуда не годится». Волосы, убранные скромной заколкой на затылке, выглядели чуть растрепанными, несколько непокорных прядей выбились у висков. Молли торопливо, почти суетливо, поправила их, пытаясь вернуть хоть тень благопристойности. Затем она пристально вгляделась в свое лицо. Усталое, но без следов вчерашнего грима. Глаза казались слишком большими, немного испуганными. «Выгляжу бледной», — подумала она с присущей ей критичностью. «И до крайности утомленной».       И тут случилось нечто совершенно необъяснимое. Рука, будто сама по себе, потянулась к маленькой фарфоровой баночке с розовой помадой, лежавшей в шкатулке рядом с гребешком и шпильками — подарок Эдит на прошлое Рождество, который она редко использовала. Пальцы, без участия рассудка, сами открыли крышечку, вытащили маленький, чуть подтаявший от комнатного тепла стержень. И прежде чем мозг успел крикнуть «Стой!», Молли быстро провела помадой по губам. Раз. Два. Немного выходя за контур в уголке.       Она отпрянула от зеркала, уставившись на свое отражение с таким выражением, будто увидела привидение. Розовые губы вызывающе выделялись на лице, придавая ему странно... девичий, даже немного фривольный вид. Совершенно неуместный для повседневного дня и для разговора с Шерлоком Холмсом.       «Зачем? — спросил внутренний голос здравого смысла, ошеломленный собственным поступком. — Зачем я это сделала?! Это же... это же полный, беспросветный абсурд!»       Ощущение липкой помады на губах стало вдруг невыносимым. Оно кричало о каком-то глупом, ненужном кокетстве, о котором она даже не думала! Мысль о том, что Шерлок может увидеть ее такой, с накрашенными губами, вызвала прилив жгучего, всепоглощающего смущения. Он же немедленно вычислит! Он же поднимет свою злополучную бровь и выдаст какую-нибудь ужасно логическую и унизительную статистику про «коэффициент привлечения ненужного внимания с помощью косметических средств»! Или сравнит оттенок с гемолизированной кровью при отравлении ядом.       «Нет, нет, нет!» — мысленно закричала она. Рука с отчаянной решимостью схватила белоснежный носовой платок и яростно потерла губы, словно стирая улику с места преступления. Розовые разводы остались на белом полотне, а губы вернулись к своему естественному, чуть покусанному виду, хотя и казались теперь немного припухшими от трения.       Она тяжело вздохнула, глядя на свое отражение. — Глупость несусветная... Иди и просто скажи «добрый день». В конце концов, он ведь видел усы!       Она развернулась от зеркала, сделала два твердых шага к двери. И вдруг замерла. Взгляд упал на сиреневый шелк платья, мягко переливавшийся в солнечном свете. Новое платье. Из ателье мадам Лефевр. Того самого, куда тетя буквально впихнула ее перед свадьбой со словами: «Хоть что-то приличное, Молли! Для приемов! Для... ну, для него!» Платье, которое провисело в шкафу всё это время нетронутым. Почему она надела его сегодня? После ночи в грязи Лаймхауса? Чтобы сидеть дома и писать письма?       «Господи, нет!» — мысленно ахнула она, ощущая новую, сокрушительную волну жара, на этот раз от ужасающей осознанности. — Он же подумает, что я специально... что я... — Мысль оборвалась, слишком нелепая, чтобы ее додумать. Руки сами потянулись к застежкам на спине.       — Переодеться! Срочно! — прошептала она, уже рванув к громадному дубовому шкафу.       Взгляд метнулся по знакомым силуэтам: практичное темно-синее шерстяное, повседневное зеленое в гусиную лапку, строгое серое для визитов, скромное коричневое для прогулок, розовое для семейных ужинов... Все. Он видел их все.       В отчаянии она дернула другую, редко открываемую створку. Здесь висели Настоящие Платья. Те самые, для балов, званых обедов и визитов в оперу.       Ее пальцы машинально потянулись к первому силуэту. Пыльно-розовый шелк с кружевными вставками и турнюром. Платье, в котором она стояла в гостиной особняка Хейтеров в тот памятный день, когда впервые встретила Шерлока. Она погладила гладкую ткань, и уголки ее губ невольно дрогнули в слабой улыбке.       Взгляд скользнул дальше. Желтое муслиновое, воздушное, как облако — для садовых вечеринок. Бледно-голубое атласное — Эдит настаивала, что оно подчеркивает цвет ее глаз. И затем... самое дальнее, затаившееся в глубине темное пятно. Она отодвинула завесу.       Темно-красное бархатное. Не просто нарядное, а вызывающе элегантное, с подчеркнутой талией и пышной юбкой. Шитье на корсаже — настоящие жемчужины и стеклярус — сшитое по наставлению тети Крессиды. «Ты обязана иметь хоть одно платье, которое заставит мужчин оборачиваться, дорогая!» — настаивала она, выбирая для племянницы именно этот оттенок «зрелой вишни». Молли носила его один-единственный раз, на благотворительном балу тети, и чувствовала себя в нем экспонатом в музее — неуместным, нелепым и выставленным на всеобщее обозрение.       И вдруг ее осенило. Представив на секунду облаченную себя в это алое великолепие, врывающуюся в аскетичную лабораторию к Шерлоку, который поднимает голову от микроскопа... Из Молли вырвался короткий, сдавленный, почти истерический хохоток. Она прижала руку ко рту, пытаясь его заглушить.       Он поднимет бровь, — представила она с убийственной ясностью, — и скажет своим аналитическим тоном: «Миссис Холмс. Глубина декольте составляет приблизительно семь дюймов, что статистически увеличивает вероятность простудных заболеваний верхних дыхательных путей в этом сквозняке. А оттенок бархата... напоминает окисленную кровь при отравлении алкалоидами. Вы собрались проводить вскрытие в этой... экипировке?»       Фыркнув еще раз, на этот раз уже с оттенком настоящего веселья над абсурдностью всей ситуации, Молли с силой захлопнула створку шкафа.       Она повернулась к зеркалу и опять уставилась на свое отражение. Лицо еще пылало, но уже не от смущения, а от досады на саму себя. — Ты нарядилась сегодня не для него, Молли! Ты нарядилась... — Она искала оправдание. — ...потому что это платье новое! И висело без дела! И... и потому что вчера была тяжелая ночь, а сегодня — хороший день! И я имею полное право надеть что-то приятное и радующее глаз для себя! Совершенно неважно, что он об этом подумает! Ноль процентов важности!       Она говорила это с жаром, глядя себе прямо в глаза. Да. Именно так. Пусть он видит ее в сиреневом шелке. Пусть видит ее с растрепанными волосами, она машинально снова поправила выбившуюся прядку, заправив её за ухо. Он видел ее усы, в конце концов. Сиреневое платье — это мелочь. Ничто. Пылинка в микроскопе его внимания.       Успокоившись, она глубоко вдохнула, расправила плечи под мягким шелком и решительно направилась к двери.       Дюжина твердых шагов — и её рука уже лежала на латунной ручке двери в лабораторию. Сердце, только что успокоившееся, снова заколотилось с новой силой. Она сделала глубокий вдох, пытаясь уловить знакомый запах карболовой кислоты. «Просто вежливость. Добрый день. Спасибо за вчерашнее. И всё».       Она приоткрыла дверь почти бесшумно, на мгновение застыв на пороге.       Шерлок стоял спиной к двери, склонившись над столом у окна, где обычно громоздились колбы и микроскопы. Но сейчас, на краю, в простом глиняном горшке, стоял цветок — невзрачный, с толстыми зелеными листьями, который она принесла сюда несколько дней назад, отчаянно пытаясь оживить мрачную лабораторию хоть каплей жизни. Вспомнились его слова: «Миссис Холмс, этот ботанический экземпляр выглядит так, будто пережил Ледниковый период в одиночестве и не до конца оправился. Вы уверены, что он не заразен?»       Но сейчас Шерлок Холмс, великий дедуктивный ум, грозный и саркастичный сыщик, был сосредоточен на... поливе. В его длинных, уверенных пальцах, напряженных в привычной концентрации, была зажата стеклянная пипетка. Он с почти хирургической точностью и невероятным терпением набирал воду из стакана, а затем переносил её к основанию стебля, позволяя влаге медленно впитаться в сухую землю. Каждое движение было выверенным, методичным, лишенным всякой небрежности. Он делал это так, будто от точности дозировки зависел исход важнейшего эксперимента. Это было так нелепо, так трогательно и так непохоже на него, что неожиданный смешок вырвался у Молли прежде, чем она успела сдержаться. Чувствуя прилив внезапной смелости, она шагнула вперед.       — Я начинаю волноваться, мистер Холмс, — в её голосе послышался легкий шутливый тон. — Вы сейчас объявите о карьерной перемене и откроете цветочный магазин? «Шерлок Холмс и компания: раскрываем тайны фотосинтеза»?       Шерлок закончил свою заботливую процедуру, аккуратно положил пипетку на стол и выпрямился, поворачиваясь с тёплой улыбкой на губах.       Взгляд скользнул по ней — от растрепанных прядей у висков, которые она торопливо поправляла, до шелкового подола, ниспадающего мягкими складками. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Молли почувствовала, как к щекам поднимается жар. Ей вдруг захотелось провалиться сквозь щели между половицами.       Тишина затянулась, став почти невыносимой. И когда он наконец заговорил, его голос прозвучал неожиданно мягко, без привычной критической ноты.       — Сиреневый, — произнес он задумчиво, как бы констатируя факт. — Необычный выбор для повседневного утра. Напоминает раствор перманганата калия слабой концентрации. Достаточно... освежающе. Выглядит... — он сделал едва заметную паузу, подбирая слово, — ...приемлемо. Совершенно приемлемо.       «Приемлемо». Не «непрактично», не «не соответствует обстоятельствам», не «статистически неоправданно ярко». Приемлемо. Для Шерлока Холмса это было почти похвалой. Со стороны любого другого мужчины — неуклюжей и скупой. Со стороны Шерлока Холмса — нечто сногсшибательное. Молли почувствовала, как что-то теплое и легкое распирает ее изнутри. Она позволила себе улыбку.       — Спасибо, мистер Холмс, — сказала она, и к ее удивлению, голос звучал ровно и уверенно, без тени дрожи. — Я несказанно рада, что мой выбор ткани на сей раз не вызывает у вас немедленных ассоциаций с трупными пятнами или редким видом тропической плесени. Я сочту это за прогресс в наших эстетических дискуссиях.       Она должна была остановиться на этом. Сказать что-то умное и деловое. Спросить о деле, о допросе Уитни, о показаниях моряков. Что-нибудь, что немедленно вернуло бы их на привычную, безопасную территорию колких перепалок и строгих логических построений, где не было места смущению.       Но вместо этого ее губы, все еще чувствительные после недавнего яростного натирания платком, сами собой разжались, и она выпалила первый пришедший в голову, нелепый и абсолютно бытовой вопрос:       — Вы... голодны?       Вопрос прозвучал так глупо и неуместно, что Молли мысленно себя приструнила. «Голодны?» После ночи в Лаймхаусе, арестов, разоблачений и сожженных улик она спрашивает его об этом? Ей тут же представилось, как он поднимает бровь и заявляет, что его пищеварительная система — не тема для светских бесед, а биологическая машина, требующая топлива лишь при достижении определенного порога энергозатрат.       — Да, — ответил он просто, без единой статистической вероятности и комментариев об удельной скорости сгорания углеводов. Его взгляд был ясным и прямым. — Полагаю, что да.       — Тогда... — она сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с внезапно подкосившимися коленями, — может быть, вы отобедаете?       О, нет. Нет-нет-нет! Что она сказала? Это прозвучало как официальное приглашение, достойное леди Крессиды! Она лишь хотела вежливо поинтересоваться, не хочет ли он, чтобы миссис Тёрнер что-то ему приготовила! Но было уже поздно и слова опрометчиво сложились в сортировку возможных угощений.       — С удовольствием, — сказал Шерлок и, к ее изумлению, двинулся к двери, явно ожидая, что она возглавит этот нелепый, импровизированный поход в столовую.       Тут же в памяти, словно приговор, прозвучали слова миссис Тёрнер, сказанные утром вместе с кофе: «Я к сестре в Ричмонд, миссис Холмс, до завтрашнего утра». У Молли похолодели кончики пальцев. Она с ужасом подумала о том, что минувшие события не дали ей никакой возможности вовремя вспомнить о самостоятельно возложенной на себя обязанности пополнения припасов! Она представила, как сейчас обстоят дела в кладовой, в которую она давно не наведывалась: банка каперсов 1830 года рождения, сахарница, загадочный окорок, присланный благодарным клиентом и больше напоминающий геологический экспонат.       Единственной её спасительной мыслью была выпечка. Каждое утро пекарня присылала с посыльным свежие булочки или сдобные витые крендели. Должен же остаться хоть один! — почти помолилась она, ступая на несколько шагов впереди мужа.       «Я — ужасная жена», — пронеслось у неё в голове, и она едва не споткнулась о край персидского ковра. — Фиктивная, — тут же поправила она себя с внутренним вздохом. — Фиктивная ужасная жена.       — Кажется, миссис Тёрнер предоставила нас самим себе, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал, когда они вошли в столовую. Солнечный свет лежал на лакированной поверхности стола, подчеркивая полное отсутствие на нем каких-либо следов трапезы. — Похоже, мне предстоит... проявить кулинарную доблесть.       Шерлок остановился у стула, положил длинные пальцы на спинку и посмотрел на неё с едва уловимым, насмешливым любопытством.       — Я неприхотлив, — сказал он, и в его глазах мелькнул знакомый огонек заинтересованности. — Хотя, признаюсь, лелею надежду, что ваши кулинарные эксперименты меня не убьют.       Молли хихикнула, чувствуя, как от его реплики паника немного начала рассеиваться.       — Ох, вы меня раскусили, мистер Холмс, — ответила она, притворно вздыхая и прикладывая руку к груди. — Мой коварный план заключался в том, чтобы добавить стрихнин в кофе или подсыпать мышьяка в сахарницу. Я полагала, это классика жанра.       Шерлок принял это заявление с смертельной серьезностью, слегка склонив голову набок. Его пальцы на спинке стула постукивали в такт его размышлениям. —Выбор ингредиентов, безусловно, демонстрирует основательный подход, — заметил он одобрительно. — Однако позвольте внести коррективы. Мышьяк — банально, его следы слишком очевидны для любого патологоанатома. А стрихнин... — Он поморщился, будто пробуя его на язык. — ...имеет выраженный горький привкус, который сложно замаскировать даже в самом крепком кофе. Я бы непременно распознал его в первом же глотке. Для начинающей отравительницы я бы порекомендовал что-то более... утонченное. Белладонна, к примеру, в томатном супе. Или дигиталис в портвейне. Их симптомы можно спутать с обычными недомоганиями, что в ваших кругах сочли бы естественной причиной.       Молли сделала вид, что обдумывает его совет, прищурившись. —Пожалуй, вы правы. Слишком уж прямолинейно. Возможно, мне стоило остановиться на арсенике, подмешивая его в ваше вино по капле, день за днем. Вы бы и не заметили, пока у вас не начали бы выпадать волосы. — она бросила на него игривый взгляд. — Это было бы куда элегантнее.       Шерлок задумчиво свел брови. На его лице играла та же маска непроницаемой серьезности. — План изящный, признаю. Но я его не одобряю, — он томно провел рукой по своей шевелюре, которая сегодня, поддавшись влажному лондонскому воздуху, вилась непокорными прядями, без следа обычной лаконичной укладки. — Утрата такой... текстуры стала бы трагедией не только личного, но, осмелюсь предположить, общественного масштаба.       Он произнес это с таким напыщенным, почти шекспировским трагизмом, глядя на неё абсолютно невозмутимо, что Молли не выдержала, издав искренний и абсолютно беззаботный смешок. Он вырвался наружу, чистый и звонкий, как колокольчик, и заполнил собой всю столовую.       И он ответил ей. Не усмешкой, не его обычным коротким, саркастичным выдохом, а настоящим, глубоким и теплым смехом, который, казалось, удивлял его самого. Он качнул головой, и в этот миг солнечный свет упал на его лицо, и Молли увидела то, чего никогда раньше не замечала: у внешних уголков его глаз лучиками разошлись крошечные, едва заметные морщинки. Они были следствием не возраста, а редких моментов подлинной веселости, и сейчас они проявились, делая его выражение открытым и удивительно притягательным.       Молли, всё ещё окрашенная румянцем от этого неожиданного, тёплого смеха, который, казалось, изменил атмосферу в комнате, пробормотала «прошу меня извинить» и с внезапной решимостью развернулась.       Она скользнула в кухню, всё ещё ощущая на спине его взгляд, и замерла на пороге, ослеплённая внезапной надеждой. Хвала миссис Тёрнер! На мраморной столешнице, под чистым полотняным полотенцем, покоился добрый кусок розоватой, идеально просоленной ветчины. Рядом, в прохладной кладовой, в плетёной корзине лежало с полдюжины коричневых яиц, сулящих спасение.       Сердце её воспрянуло, но тут же в груди что-то ёкнуло. Взгляд упал на сиреневый шелк платья, на изящные кружева у предплечий — столь неуместных здесь, среди медных кастрюль и практичной кухонной утвари. На мгновение она представила, как брызги жира испортят дорогую ткань, но отступать было поздно.       Молли метнулась к двери кладовки. Там, на старом медном крючке, висел её спаситель — огромный, до пят, серый холщевый фартук миссис Тёрнер из грубого полотна. Не раздумывая,она набросила его на себя и, схватив тяжёлую, почерневшую от времени сковороду, принялась за дело с энергией, которой позавидовала бы любая экономка.       В нутре массивной чугунной плиты ещё тлели угли, не успев остыть до конца. Стоило лишь ловко поработать мехами, подбросить несколько новых кусков, и жар начал разгораться снова.       Через несколько минут сковорода уже шипела на огне, распространяя по кухне дразнящий аромат топленого масла и жареной ветчины. Разбивая яйца, она поймала себя на мысли: а вдруг он не ест яйца? Вдруг он брезгливо сморщится и заявит, что пирожки с угла Гоуэр-стрит, хоть и с высокой вероятностью содержат собачатину, демонстрируют куда более яркие вкусовые качества. Пусть и ценой последующего несварения.       «Ну уж нет», — почти фыркнула она про себя, с силой переворачивая ломти ветчины. — Если он посмеет отказаться, это будут исключительно его проблемы. Она и так проявила ошеломительную доброту, просто предприняв эту попытку о нем позаботиться. Пусть ест, что дают, и благодарит судьбу, что это не тот самый арсеник.       Через пятнадцать минут, с румяными щеками от жара плиты и с двумя дымящимися тарелками на подносе, она вернулась в столовую.       Шерлок молча принял тарелку. На ней золотилась яичница-глазунья с аккуратным краем, двумя островками поджаренной ветчины и парой ломтиков подрумяненного хлеба. Молли, подав приборы, села, сжав под столом влажные от нервов ладони, ожидая вердикта.       Он взял вилку, аккуратно отломил кусочек хлеба, зачерпнул им желток и отправил в рот. Помолчал, прожевывая. Затем отрезал кусок ветчины.       — Вкусно, — произнес он наконец, и в его голосе не было ни тени иронии. — Очень... вкусный полуденный прием пищи. Спасибо, Молли.       Облегчение, хлынувшее на Молли, было таким мощным, что она едва не вздохнула вслух. Но больше, чем его одобрение еды, её поразило другое. Он так естественно назвал её по имени. Просто «Молли». Без холодного «миссис Холмс», без формальностей.       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова от переполнявших ее чувств, и принялась за свою порцию, внезапно обнаружив, что и сама изрядно проголодалась.       Обед проходил в непривычно комфортном молчании, нарушаемом лишь звоном вилок. Но это была не та тяжелая, напряженная тишина, что часто висела между ними. Она была мирной, почти уютной.       Шерлок отпил глоток воды и отложил стакан. Его взгляд стал сосредоточенным, деловым, но без привычной резкости. Солнечный луч, падающий из окна, подсветил его профиль, и Молли снова заметила те самые морщинки у глаз.       — Уитни раскололся, — начал он без предисловий, и его голос вновь обрел привычные аналитические нотки, но теперь они казались приглушенными, предназначенными только для этой комнаты и для неё. — Как я и предполагал. Он попытался свалить всё на Хейтера, но когда ему предъявили улики и пообещали виселицу, запел, как канарейка.       Молли отложила вилку, концентрируя внимание. Сердце сжалось от предчувствия. Сейчас прозвучит имя тёти Крессиды.       — Он подробно описал всю схему, — методично продолжал Шерлок, занеся вилку ко рту. — Подтвердил роль Хейтера как финансиста и главного бенефициара. Подтвердил, что доктор Кларк отказался участвовать в подлоге. Что касается леди Марлоу... — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, словно оценивая заинтересованность. — ...Уитни упорно отрицал ее осведомленность о настоящем характере грузов. Настаивал, что она была лишь... слепым инструментом, чье имя и благотворительные фонды использовались для прикрытия. Он утверждал, что она искренне верила, что помогает больным проказой. И, что примечательно, — Шерлок слегка наклонился вперед, — даже под давлением он не стал менять свои показания, чтобы попытаться свалить на неё часть вины. Это... делает ему честь. В рамках его весьма ограниченного морального кодекса.       Воздух с шипением вырвался из легких Молли. Она даже не поняла, что задерживала дыхание. Облегчение было таким сильным, что ее плечи дрогнули. Она потянулась за стаканом с водой.       — А... а Хейтер? — выдохнула она, едва найдя голос.       На губах Шерлока появилась та самая, редкая и торжествующая улыка охотника, нашедшего свою добычу.       — Задержан. В Саутгемптоне. Как я и предсказывал. Он уже в пути под конвоем в Лондон. Его американская идилия закончилась, не успев начаться. Ожидаю, что в скором времени он присоединится к Уитни в камере.       — Спасибо, — прошептала она, и это единственное слово вмещало в себя всё: и за дело, и за тётю, и за сожженные бумаги, и даже за этот странный, непредвиденный обед.       Шерлок откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстраненным, аналитическим, но без следа холодности.       — Не за что, — ответил он. И затем, после небольшой паузы, добавил: — Это была... совместная работа. Ваше участие было... более чем продуктивным.       Он сказал это так, как констатировал бы факт — «вода мокрая», «небо синее». Но в тишине столовой, в лучах полуденного солнца, эти слова прозвучали почти как признание.       Молли опустила глаза на свою тарелку, чувствуя, как по щекам разливается теплая волна. Она поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы обед заканчивался, и ей странно комфортно в этом совместном присутствии.       — Может быть, кофе? — предложила она, чувствуя, что тишина может стать слишком красноречивой.       — Кофе был бы... логичным завершением трапезы, — кивнул Шерлок. — При условии, что вы не планируете проверить на мне действие цианистого калия, растворимого в горячих жидкостях.       — Обещаю воздержаться. Сегодня, — улыбнулась Молли, отодвинув стул. И именно в этот момент взгляд скользнул вниз, на ее собственный сиреневый шелк. И на то, что его покрывало.       Серый, грубый, невероятно длинный фартук миссис Тёрнер. Она пронесла его через всю столовую, подавала обед, ела и вела беседу, облаченная в это гигантское полотняное сооружение поверх одного из своих лучших платьев.       Легкая улыбка, игравшая на его губах все это время, внезапно стала откровенно веселой. Он видел. Видел все это время и... ничего не сказал.       Ужас хлынул на нее ледяной волной. «О, Боже! В этом мешке из под картошки я выглядела как сумасшедшая кухарка на балу!»       Жаркий румянец залил её лицо и шею. Со звуком, похожим на испуганный писк, она схватилась за завязки фартука и начала лихорадочно их дергать.       — Прошу прощения, я... я совсем забыла... этот ужасный... — бормотала она, сражаясь с узлом, который вдруг оказался невероятно тугим.       — Всё в полном порядке, — произнес Шерлок невозмутимо, наблюдая за её метаниями. — Фартук выполнял строго утилитарную функцию по защите дорогой ткани от органических и жировых загрязнений. С задачей справился блестяще. Эстетический аспект... — Он позволил взгляду скользнуть вниз. — ...вторичен.       Молли, вся пылая, скомкала злополучный фартук в руках. Мысль о том, чтобы провалиться сквозь землю, казалась все более заманчивой.       — Кофе, — заключила она, развернувшись к выходу из столовой. — Я сейчас.       Она практически выбежала, по пути зашвырнув фартук в темный угол кладовки, как улику с места преступления, затем услышала за собой легкий шорох. Обернувшись, она застыла: Шерлок, беззвучно двигаясь, как тень, следовал за ней. В его длинных пальцах были аккуратно сложены их пустые тарелки.       — Вам не следовало! — воскликнула она автоматически, снова чувствуя прилив смущения. Её роль образцовой хозяйки трещала по швам с катастрофической скоростью.       — Напротив, — он прошел мимо нее и аккуратно поставил тарелки на медную столешницу. — Следовало. Баланс усилий в совместном предприятии должен быть соблюден. Вы обеспечили тепловую обработку протеинов и углеводов, я обеспечу утилизацию посуды. Это справедливо.       Молли кивнула и направилась к буфету за кофейными чашками. Кофе... кофе всё исправит. Он вернёт хоть каплю здравомыслия и нормальности в этот сумасшедший день. Она уже потянулась к банке, как вдруг её взгляд упал на пустую конфорку плиты.       Турка.       Молли задрала голову. Турка стояла на самой верхней, антресольной полке, до которой ей, даже встав на цыпочки, было не дотянуться. Мысль о том, чтобы вскарабкаться на стул в сиреневом шелке, показалась ей верхом неприличия. Но иного пути не предвиделось. Собираясь с духом,готовясь к позорному восхождению, она услышала позади спокойный голос:       — Позвольте, — его голос прозвучал прямо у неё над ухом. Длинные пальцы уверенно обхватили ручку и сняли её с полки с небрежной грацией. — Кажется, вы испытываете определённые топографические трудности с организацией кухонного пространства, — заметил он, протягивая ей медный сосуд.       — Благодарю, — Молли, всё ещё слегка опешившая от внезапной близости и быстрого решения её проблемы, взяла турку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Губы дрогнули, пытаясь сдержать улыбку.       — Если экстраполировать данные, то ваш рост, миссис Холмс, идеально подходит для осмотра нижних полок и пространства под кроватью на предмет улик. Что, несомненно, является неоценимым качеством. В то время как моё недостижимое для вас вертикальное превосходство полезно для снятия кухонной утвари с антресолей. Я бы сказал, что природа мудро распределила наши ресурсы.       Молли позволила себе рассмеяться.       Она насыпала в медный сосуд молотый кофе, плеснула холодной воды из кувшина и поставила турку на разогретую плиту. Через несколько минут по кухне поплыл знакомый горьковатый аромат. Когда темная пенка поднялась к самому краю, она убрала турку с огня, разливая ароматный напиток по двум фарфоровым чашкам.       Шерлок вдохнул пар с видом истинного ценителя.       — Никаких следов цианида. Я разочарован в ваших коварных планах, миссис Холмс.       — Всему свое время, мистер Холмс, — насмешливо ответила Молли. — Я лишь откладываю неизбежное, чтобы усыпить вашу бдительность. Сахар?       — Две ложки. Пожалуйста, — произнес он неожиданно приглушенным голосом.       Молли кивнула, потянулась к сахарнице. Её пальцы, еще влажные от мытья турки, обхватили крошечную серебряную ложечку. Она погрузила ее в белые кристаллы, набрала полную горку и пересыпала в его чашку. Потом вторую. Сахар медленно опустился на дно, и она принялась помешивать, стараясь делать это бесшумно.       Она чувствовала на себе его взгляд. Не тот, привычный, пронзительный и аналитический, которым он сканировал улики. Этот был иным — пристальным, но мягким, почти... завороженным. Он следил за каждым движением ее руки — за изгибом запястья, за тем, как свет играет на влажной коже, за дрожанием кончиков ее пальцев, сжимающих ручку ложки.       Молли почувствовала, как под этим молчаливым наблюдением её щеки вновь начали пылать. Она ускорила движение, стараясь поскорее закончить.       — Наблюдательный процесс за растворением сахарозы в горячей воде наводит на размышления о природе необратимых изменений. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул с чашки на её лицо. — Некоторые соединения, будучи приведенными в контакт, уже не могут вернуться в первоначальное состояние. Они преобразуются. Обретают новые свойства. И попытка обратить этот процесс вспять... тщетна...       Молли перестала помешивать, смотря на него с легким недоумением. Это была типичная для Шерлока манера — озвучивать вслух ход всех своих научных размышлений.       — Да, сахар обратно не выловишь, — согласилась она, стараясь звучать так же естественно, и протянула ему чашку.       Шерлок взял её, пальцы снова едва коснулись, но он не одернул руку сразу. — Именно, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Не выловишь. Но для начала химических реакций необходимы определенные условия. Температура. Катализатор. Но самый важный элемент — это взаимность. Без неё реакция обречена на провал. Она просто не запустится. Как бы ни был силен катализатор, он бессилен, если второй реагент... не готов к взаимодействию.       — Конечно, — оживлённо согласилась она, — для экзотермической реакции необходимо преодоление энергетического барьера. Активный комплекс должен достичь критического состояния, иначе взаимодействие реагентов останется вялым и непродуктивным.       Она произнесла это с лёгкостью, радуясь, что не ударила в грязь лицом и не запуталась в терминах. В конце концов, она же доктор, основы химии ей не в новинку. Она посмотрела на него, ожидая одобрения своей эрудиции.       И он просиял.       На его обычно сдержанном лице расцвела самая что ни на есть настоящая, теплая улыбка. В его глазах вспыхнул огонек — не саркастический, не аналитический, а живой и почти... восторженный. Он мягко, почти бесшумно, придвинул свой стул немного ближе к ней.       — Совершенно верно, — сказал он, и его голос прозвучал тише, глубже, чем обычно. — Именно критическое состояние. И для его достижения порой требуется лишь малейший катализатор.       — Да, конечно, — кивнула она, стараясь поддержать беседу на его уровне. — Как, например, платина в процессе гидрирования. Кажется, инертная, но без неё реакция не пойдет. Удивительно, как порой самый незначительный фактор может быть ключевым.       Она улыбнулась ему, довольная, что поняла его научную аналогию, и он, кажется, искренне увлечён её мнением.       Но улыбка на его губах стала чуть более напряженной, почти натянутой. В его глазах, всего секунду назад сиявших теплом, промелькнула тень — легкое, мимолетное разочарование. Он медленно, едва заметно, покачал головой, будто он говорил на самом понятном языке в мире, а она намеренно не хотела его понимать, предпочитая оставаться в удобных рамках научной дискуссии.       — Совершенно верно, — повторил он, и его голос вновь обрел привычную ровную, аналитическую интонацию, словно он отступил на проверенную территорию. — Каталитическая активность платины — прекрасная иллюстрация к вопросу. Вы, как всегда, точны в своих аналогиях, миссис Холмс.       Он отхлебнул кофе, и через полуопущенные ресницы бросил на неё задумчивый взгляд. — Хотя, должен признать, — продолжил он, — ваше владение кухонной утварью вызывает куда большее доверие, чем потенциальное знание токсикологии. Я почти разочарован, что не получил возможности продемонстрировать свою устойчивость к алкалоидам.       Молли фыркнула, подхватывая его тон. Её собственное смущение начало рассеиваться, уступая место привычной легкости их шутливых перепалок. — О, мистер Холмс, не давайте поспешных оценок, — ответила она, притворно-заговорщицки понизив голос. — Досадные мелочи вроде вашей бдительности портят самые прекрасные планы. Но вы меня недооцениваете. Если потребуется, я вполне могу обойтись и подручными средствами. Та же чугунная сковорода, судя по её весу, обладает сокрушительным баллистическим потенциалом.       Когда ее слова отзвучали, воцарилась короткая пауза. Шерлок не ответил новой шуткой, а лишь слегка склонил голову, а его взгляд стал на удивление серьезным.       — Спасибо. За кофе. И за обед. Это было... — он на мгновение запнулся, подбирая слово, не связанное с химическими формулами или тактикой ведения допроса, — ...очень приятно.       Сердце Молли совершило немой, восторженный кульбит. Она опустила глаза, внезапно смущенная этой искренней, неожиданной благодарностью. — Не стоит, мистер Холмс. Я... я была рада.       Шерлок вздохнул, и в его позе появилась деловая собранность. — Увы, к моему глубочайшему сожалению, я должен вас покинуть. Я обещал Лестрейду прибыть на допрос Хейтера. Его признание — последняя деталь в этом деле.       Шерлок кивнул, поднялся из-за стола и направился к двери. Его рука уже легла на дверную ручку, когда он внезапно остановился и обернулся.       — Миссис Холмс, — сказал он, и его взгляд был на удивление прямым и серьезным.       Молли замерла, ожидая аналитического замечания о ее платье или о качестве кофе.       Но вместо этого он мягко закончил:       — До вечера.       И совершил нечто совершенно невообразимое. Он склонился в коротком, но безупречно вежливом поклоне. Старомодном, галантном, том самом, каким джентльмены провожали дам в гостиных во времена ее бабушки. В этом жесте не было ни капли насмешки, только искреннее, пусть и выраженное в единственно доступной ему формальной манере, уважение.       Инстинкт и годы тренировок под присмотром тети Крессиды сработали быстрее мысли. Молли автоматически сделала легкий, почти неуловимый реверанс, как делала это на приемах, отвечая на подобные любезности.       — До вечера, мистер Холмс, — ответила она с легкой улыбкой.       Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Молли застыла. В ушах звенела тишина, нарушаемая отголосками его шагов на лестнице, а в пальцах сохранялось призрачное тепло фарфоровой чашки.       «До вечера».       Простой, бытовой набор слов. Формальность. Но произнесенный его голосом, сопровождаемый этим поклоном, он обрел вес и значение.       Она медленно, на ощупь, опустилась на стул. В голове был совершеннейший, оглушительный хаос. Весь этот день — помада, платье, смех, его взгляд на её руки за приготовлением кофе, и эта безумная химическая лекция... Мозг отказывался это все обрабатывать. Он просто буферизовал, прокручивая один и тот же кадр: его улыбка, морщинки у глаз, и последний кивок в дверном проеме.       «...очень приятно».       Она провела рукой по лицу. Господи, он сказал это. Шерлок Холмс. Человек, чей словарный запас, казалось, состоял из «элементарно», «данные» и «скептицизм», нашел это простое, человеческое слово.       И тут ее осенило.       «До вечера». Он вернется к вечеру. А миссис Тёрнер... миссис Тёрнер в Ричмонде! До завтрашнего утра!       Ледяная волна паники мгновенно смыла всё оцепенение. Ужин. Ей нужно будет подать ужин. Настоящий, полноценный ужин для Шерлока, который похвалил ее кулинарные, пусть и скромные, способности и признался, что провел с ней время «приятно». Упасть в грязь лицом теперь было равносильно преступлению против... против чего? Против этой хрупкой, новой, невероятной реальности, что возникла между ними за обедом.       Мысль о том, чтобы подать ему вон тот загадочный окорок или каперсы времен коронации королевы Виктории, заставила ее содрогнуться.       «Нет. Нет, этого не будет».       Первым делом — поле боя. Она устремилась в столовую, с внезапной решимостью схватила со стола грязные тарелки, чашки, приборы и с таким видом, будто несла улику с места преступления. Она никогда не мыла посуду. Никогда. В доме леди Крессиды для этого была прислуга. Замужество не изменило этого правила — миссис Тёрнер была бессменной хозяйкой на кухне. Но сейчас Молли ощутила странный, почти воинственный порыв. Это была её территория. Её беспорядок. И ей предстояло его устранить.       В кладовке она нашла большой оцинкованный таз. Поставила его на стол. Налила из канистры воды, немного расплескав на пол и на себя. Смахнув капли с шелка рукавом с раздраженным цоканьем, она с решимостью обреченного сунула руки в воду и принялась скрести тарелки с энергией, которой позавидовала бы любая кухарка. Мыльная вода брызгала на платье, но ей было уже не до этого. К её удивлению, процесс оказался несложным, почти медитативным. Через несколько минут посуда была вымыта, вытерта насухо и аккуратно расставлена по полкам. «Прекрасно справилась», — с легкой иронией похвалила она себя.       Теперь главный вопрос: что она может приготовить?       Она обвела взглядом кухню с новым, практичным интересом. Нет, импровизировать с тем, что есть, было слишком рискованно. Нужен был план. Нужен был рецепт.       И тут она вспомнила. Как-то раз, разыскивая редкий немецкий трактат по токсикологии, она наткнулась в библиотеке на толстую, потрепанную книгу в кожаном переплете. «Домоводство для современной хозяйки» миссис Битон. Она тогда фыркнула и отложила её в сторону. Теперь же эта книга представлялась ей единственным спасением.       Молли подобрала подол платья и почти побежала в библиотеку. Полки, уставленные томами в одинаковых переплетах, казались неприступной крепостью. Где же она? Она водила пальцем по корешкам: «Химический анализ...», «Судебная медицина...», «Атлас ядовитых грибов Великобритании...». И вот, между «Историей британских преступлений» и «Анатомией человеческого тела» — он. Скромный, потрепанный, с позолотой на обрезе.       Она с трудом вытащила тяжелый фолиант и положила на стол. Листая страницы с изысканными, но невероятно сложными рецептами паштетов, фаршированных павлинов и многокомпонентных пудингов, ее надежда таяла. Это было невозможно.       Но вот её пальцы наткнулись на раздел, озаглавленный: «Простые и скорые кушанья для внезапного визита гостей или на тот случай, если кухарка внезапно заболела».       «Слава тебе, миссис Битон», — мысленно прошептала Молли.       Она пролистала несколько страниц. Супы, омлеты... И затем ее взгляд упал на рецепт, который показался ей идеальным. «Котлеты из рубленой говядины с луком и пряностями. Подаются с картофельным пюре и соусом из собственного сока». Звучало солидно, но не чрезмерно сложно. В рецепте было всего несколько шагов.       Решено. Она почти выбежала из библиотеки, сжимая в руках драгоценную книгу, и водрузила ее на кухонный стол, подперев половником, чтобы страница не переворачивалась.       Она достала лист бумаги и карандаш. И быстрым четким почерком выписала список: Говяжий фарш(свежий!); Лук репчатый (2 крупных); Яйца (с полдюжины); Молоко свежее; Картофель (с запасом); Свежий хлеб для панировочных сухарей; Масло сливочное; Мука для подливки; Сливки, если найдутся.       Она критически посмотрела на список. Выглядело... по-хозяйски. Деловито.       Не теряя ни секунды, она накинула на плечи первую попавшуюся под руку накидку, сунула список и монеты в карман и выбежала на улицу. Солнце, что играло в столовой на сиреневом шелке ее платья, будто ушло вместе со Шерлоком, забрав с собой все краски. Небо затянуло низкими, свинцово-серыми тучами, предвещающими неминуемый дождь — обычное дело для Лондона в это время года. Резкий порывистый ветер гнал по мостовой клочья бумаги и крутил в вихре опавшие листья, а с Темзы наползал холодный, пронизывающий туман. Свежий воздух ударил в лицо, но Молли его почти не чувствовала. Ее миссия была ясна.       Увидев мальчика-посыльного, лениво прислонившегося к фонарному столбу, она энергично помахала ему.       — Мальчик! Иди сюда! — Подросток лениво подошел, но выпрямился, увидев её решительное лицо.       — Вам что, мэм?       — Вот. — Молли сунула ему в руку список и щедрую монету. — Все самое свежее! Неси прямо сюда, — она указала рукой на особняк. — И побыстрее! Вторая такая же монета ждет тебя, когда принесешь всё в целости и сохранности.       Глаза мальчика расширились. Он сжал монету в кулаке, кивнул с неожиданной прытью и сорвался с места.       Вернувшись в дом, Молли сбросила накидку. Закатала рукава сиреневого платья — элегантность подождет — и с энергией, которую сама в себе не подозревала, принялась наводить порядок на кухонном столе, освобождая место для предстоящей битвы с ужином.       Вскоре раздался робкий стук в дверь. Мальчик-посыльный, запыхавшийся, но сияющий, держал в каждой руке по переполненной авоське.       — Всё как вы велели, мэм! — выдохнул он, с трудом удерживая тяжелые сумки.       Молли поспешно впустила его, и он водрузил свою ношу на кухонный стол. Она быстрым, почти детективным взглядом оценила содержимое: говяжий фарш рубиново-красного цвета, упругий лук, чистые и целые яйца, молоко в жестяном бидончике, мешок с картофелем. Всё было безупречно свежим.       — Прекрасно, — кивнула она и вручила ему вторую обещанную монету. — Благодарю. — Мальчик, сияя, схватил оплату, сдержанно поклонился и выскочил за дверь, явно довольный неожиданно щедрым заработком.       И вот она осталась наедине с продуктами и толстой книгой миссис Битон. Грандиозность замысла внезапно накрыла её волной паники. Она глубоко вздохнула и расправила плечи .       Процесс напоминал скорее проведение сложного химического опыта, нежели готовку. Она скрупулезно сверялась с рецептом после каждого действия. Лук нужно было мелко порезать. Молли взяла нож с видом доктора, готовящегося к вскрытию, и принялась за работу.       Затем последовал фарш. Она смешала его с луком, яйцом и размоченным в молоке хлебом, с силой вымешивая массу руками. Липкая, прохладная смесь под пальцами вызывала странное чувство удовлетворения. Она лепила котлеты, стараясь придать им аккуратную форму, как предписывала миссис Битон, и обваливала их в натертой на тёрке корочке хлеба. Первая партия, с шипением отправившаяся на сковороду с растопленным маслом, пахла на удивление аппетитно.       Пока котлеты румянились, она принялась за картофель. Высыпав клубни в таз, Молли принялась скрести их ножом, сдирая грубую кожуру. Поначалу движения были неуклюжими, картофелины так и норовили выскользнуть из мокрых рук, но вскоре она нашла ритм. Отварив их до мягкости, она с огромным усилием растолкла их в пюре, добавляя молоко и добрый кусок сливочного масла. Получилось немного комковато, но на вкус вполне съедобно.       Молли вытерла лоб тыльной стороной руки, оставив на коже легкий след муки, и окинула взглядом кухню.       На плите в соусе томятся румяные котлеты, источая аппетитный аромат жареного мяса, лука и тимьяна. Рядом дымится кастрюля с кремово-белым пюре. В небольшом ковшике медленно пузырится густой коричневый соус — она не поленилась и его, следуя указаниям миссис Битон, сгустила поджаренной мукой и маслом, оставшимся на сковороде после жарки. Исполнение безупречное. Не идеальное, но более чем съедобное.       Она сняла фартук и глубоко вздохнула. В воздухе витал не горьковатый аромат карболовой кислоты из лаборатории, а уютный, домашний запах приготовленной еды. Её еды.       «Возможно, я и плохая жена, — повторила она про себя, глядя на свои творения, — но вполне хозяйственная».       Мысль показалась ей такой забавной, что она тихо рассмеялась сама над собой. Фиктивный брак, фиктивный муж, а еда — самая что ни на есть настоящая.       Оставалось самое сложное — дождаться его возвращения. Она накрыла готовые блюда крышками, чтобы они не остыли, и отправилась наверх, чтобы привести себя в порядок. Сиреневое платье пережило кулинарную битву с честью, отделавшись лишь парой почти незаметных брызг. Она умылась, снова поправила волосы, смахнув непокорные пряди, и с удовлетворением отметила, что выглядит не хуже, чем утром.       Молли спустилась в гостиную. Дождь застучал по окнам особняка, словно нетерпеливые пальцы, просящие впустить внутрь. Мысль о том, что Шерлок не взял зонт, откликнулась в душе внезапной, почти инстинктивной тревогой. Он, конечно, рассмеялся бы, заявив, что статистика простудных заболеваний не зависит от наличия или отсутствия зонта, а является следствием исключительно контакта с патогенными микроорганизмами. Но ей почему-то не хотелось, чтобы он промок и замёрз.       Она подбросила дров в камин, наблюдая, как языки пламени разгораются от сухого дерева, разливая по комнате уютное, трепещущее тепло. Усевшись в кресло поближе к огню, она взяла с маленького столика скопившуюся аккуратную стопку писем.       Большинство — поздравления с замужеством, парочка счетов от поставщиков и одно письмо от старой приятельницы из пансионата, которое она отложила прочесть позже, когда будет в настроении отвечать на неизбежные, щекотливые вопросы о «медовом месяце». Она машинально перебирала конверты, но мысли её были далеко.       «А вдруг он вернётся уже поужинавшим с Лестрейдом в каком-нибудь пабе? Или просто заявит, что не испытывает потребности в приёме пищи, и удалится в лабораторию, даже не взглянув на её кулинарные труды?»       Внезапно колокольчик у входной двери нарушил тишину, заставив Молли вздрогнуть. Сердце ёкнуло — Шерлок? Но он никогда не звонил в собственную дверь. К тому же у него был ключ.       Молли отложила книгу и пошла в прихожую, её шерстяные домашние туфли мягко шуршали по паркету. Через матовое стекло двери угадывался высокий мужской силуэт. Она подошла к окну, слегка раздвинула штору и замерла.       На пороге стоял Эдмунд Лейтон.       Его светлые, чуть вьющиеся волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь беспорядочными прядями падали на лоб, придавая его мужественному лицу оттенок юношеской растерянности. Капли дождя стекали по полям его скромной, но чистой фетровой шляпы и на поношенные плечи старого офицерского плаща, из-под которого виднелся скромный, хоть и опрятный мундир. В его позе читалась привычная военная выправка, но сейчас она была сломлена усталостью и непогодой. Лицо, обычно открытое и добродушное, было напряжённым, а в глазах читалась тревога, прикрытая формальной улыбкой.       — Молли... Миссис Холмс, — поправился он, слегка склонив голову. — Простите за беспокойство.       — Эдмунд... — она приоткрыла дверь, но не шире, чем того требовали приличия. — Вы не застали мистера Холмса дома.       — Ничего страшного, — он поспешно махнул рукой, но его пальцы нервно подняли воротник, закрываясь от ветра. — Я... просто хотел сказать, что мой полк отплывает в Бомбей через неделю. Новое назначение.       Молли почувствовала лёгкий укол сожаления и на миг закрыла глаза. Правила. Вечные, душащие правила. Она одна в доме. Принять мужчину, даже старого друга, без мужа или компаньонки – скандал. Ей следует закрыть дверь, но выражение на лице Эдмунда останавливало её. Не обида, а глубокая, искренняя печаль. Та самая, что была в его глазах, когда они прощались в детстве, перед его первым отъездом в военную школу.       — Вы не должны... — она запнулась, смущение окрасило её щёки.       — Я понимаю, — он кивнул, и в его голосе не было упрёка, только усталая покорность. — Просто... я уезжаю надолго. Индия... — он снова махнул рукой, уже в сторону воображаемых джунглей. — Там жара, болезни, и... кто знает, вернусь ли я. Хотелось увидеть... вас... ещё раз. Убедиться, что... — он замолчал, не решаясь закончить.       «Убедиться, что ты счастлива?» — мысленно досказала Молли. Груз его беспокойства, его немой вопрос, давил сильнее, чем страх сплетен. Он уезжал, возможно, навсегда. А она стояла на пороге своего нового, странного дома, отгороженная правилами, как каменной стеной. Что-то в ней надломилось. Непреодолимо захотелось быть хоть на миг просто Молли, а не объектом пересудов.       Она отступила, широко распахнув дверь. Эдмунд колебался лишь мгновение, затем шагнул внутрь. Капли с его одежды упали на чистый паркет, образуя темные пятна на светлом дереве. Он снял фуражку, и она заметила, как его пальцы, привыкшие сжимать рукоять шпаги, нервно перебирали мокрый фетр.       И только тогда её взгляд упал на его левую руку, которую он до сих пор держал за спиной, словно скрывая что-то.       В его большой, сильной, но сейчас такой неуверенной руке был зажат скромный, чуть помятый от непогоды и, должно быть, поспешно собранный букет. Не роскошная оранжерейная роза, не камелия — на такую у офицера его чина и в такое время года просто не могло бы найтись средств. Нет, это были простые, выносливые, последние осенние цветы, те, что еще могли выстоять против лондонского холода и сырости: несколько веточек рыжей рудбекии, похожей на маленькое солнце, пара скромных георгин с лепестками, тронутыми начинающимся увяданием по краям, и главное, самое трогательное — пушистые, бело-лиловые головки луговой астры. Солдатские цветы. Те, что, возможно, он сам сорвал в чьем-то заброшенном палисаднике по дороге к ней или купил за грош у замерзшей девочки-цветочницы на углу.       Он протянул ей этот маленький, мокрый сноп цвета и жизни, такой хрупкий на фоне его поношенного мундира.       Молли замерла, глядя на этот жест. Это была такая наивная, такая трогательная и такая абсолютно неуместная в ее новой, строго выстроенной жизни дань прошлому, символ детской дружбы и тех чувств, которые уже не имели права на существование. В этом простом букете не было пафоса, только искренняя, почти мальчишеская попытка сказать то, для чего не находилось слов. Попытка подарить ей кусочек уходящего лета перед лицом грядущей зимы и разлуки.       Сердце её сжалось от щемящей нежности и горькой жалости. Она медленно, почти машинально, протянула руку и приняла цветы. Их стебли были холодными и влажными, а лепестки источали едва уловимый, горьковато-сладкий аромат, смешавшийся с запахом мокрой шерсти и дождя.       — Спасибо, Эдмунд, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. — Они... очень красивые.       Не говоря ни слова, он наклонился и принялся расстегивать тяжелые, промокшие армейские сапоги, чтобы не запачкать пол. Он снял их и аккуратно, почти благоговейно, поставил у порога на медный поддон для зонтов, рядом с которым они выглядели грубыми и неуместными. Затем сбросил с плеч промокший плащ и повесил его на вешалку. В его движениях была естественная, нефорсированная грация тренированного человека. Под мундиром оказалась простая, почти бедная офицерская рубашка из грубоватой ткани, без галстука, с расстегнутым воротником.       — Пожалуйста, проходите в гостиную, — мягко сказала Молли, все еще сжимая в руках его скромный букет. — Там теплее.       Он выпрямился и посмотрел на неё, и его карие глаза, отогретые теплом дома, казалось, стали светлее и мягче. — Вы очень добры, — просто сказал он, и в его усталом лице наконец появилось что-то похожее на покой.       Она повела его по коридору, и он шел за ней, стараясь ступать бесшумно, словно боясь потревожить торжественную тишину дома.       В гостиной огонь в камине потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени. Они вошли в гостиную. Эдмунд остановился на пороге, ошеломленный уютом и теплом, исходящим от камина. Его взгляд скользнул по книгам, портретам, мягкому свету ламп — по всему этому миру, который был так далёк от его казарменной жизни и каюты на корабле.       — Может быть, чаю? — предложила она, чувствуя необходимость хоть какого-то действия, чтобы разрядить напряженную тишину. — Вы должны согреться.       — Не стоит беспокойства, миссис Холмс, — поспешно ответил он, но в его глазах промелькнула искорка надежды на то, что он задержится хоть ненамного дольше.       — Это пустяки, — отмахнулась она. — Чайник должен быть горячим. Я только что разводила огонь.       Она вышла на кухню, оставив его наедине с трепещущим пламенем в камине. Руки ен слегка дрожали. Она быстро достала фарфоровый сервиз. Наполнила чайник водой и поставила его на плиту, еще не успевшую остыть. Пока вода закипала, она нашла небольшую вазочку из матового стекла, налила воды и поставила в неё букет.       С подносом, на котором стояли две чашки, сахарница, молочник и цветы, она вернулась в гостиную.       Эдмунд стоял в той же позе, смотря на огонь. Казалось, пламя поглотило все его внимание. Он очнулся, когда она вошла, и сделал шаг навстречу, чтобы помочь, но она остановила его.       — Присаживайтесь, пожалуйста.       Она расположила поднос на столике между креслами и поставила вазу с цветами посередине.       — Уютно, — Эдмунд оглядел комнату, опускаясь в кресло. — Ваша работа?       — Моя, — Молли подала ему чай в тонкой фарфоровой чашке. Их пальцы едва коснулись. Его рука была шершавой от холода и оружия, но прикосновение было на удивление бережным. — Расскажите про Индию. Почему так внезапно?       Он вздохнул, и его лицо, освещенное огнем, стало задумчивым и печальным. — Для человека без связей и состояния не так уж и много вариантов. — Эдмунд горько усмехнулся. Линии его лица резче выступили в свете камина. — А в колониях... там нужны люди. Даже такие, как я. Риск, жара, малярия... зато шанс. Шанс на звание, на пенсию, на кусок земли где-нибудь в предгорьях. Хоть что-то своё.       Он говорил спокойно, но в каждом слове слышалась горечь невостребованности, обида на судьбу, которая дала ему храбрость, но отняла возможности. Молли слушала, и её сердце сжималось. Они были похожи – оба загнанные в угол обстоятельствами и условностями.       — Помнишь, как в детстве мы хотели убежать в Америку? — неожиданно спросила она, пытаясь вернуть лёгкость разговора. — Ты – капитаном, я – корабельным врачом? Мы хотели громить пиратов и лечить цингу.       Эдмунд рассмеялся, и его лицо на мгновение озарилось прежней мальчишеской беззаботностью.       — А вместо этого ты громишь сплетников в Лондоне, а я плыву громить бунтовщиков где-то под палящим солнцем. Жизнь – отличный драматург, только чувство юмора у неё... специфическое. — Он отхлебнул чай. — А ты? Как... как твоя новая жизнь? Твой... муж? Он хорошо к тебе относится?       — Это... сложный вопрос, Эдмунд, — она посмотрела не на него, а на пламя в камине.       Вопрос повис в воздухе. Молли почувствовала, как тепло разливается по щекам. Она машинально взглянула на левую руку с обручальным кольцом — символом договора, который вдруг показался ей фальшивым в этой комнате, перед человеком, знавшим её настоящей.       — Он... не жесток, если ты об этом, — выдохнула она, слишком быстро и слишком резко. — Он... предоставил мне полную свободу. Он не вмешивается в мои дела. Это... рациональное партнерство...       — Рациональное партнерство... — повторил Эдмунд без всякой интонации. Он отставил чашку, и она зазвенела о блюдце, нарушая тишину. — Он что, шантажировал тебя? Принудил к этому?       — Нет! — воскликнула она, и голос её сорвался. Давление, ностальгия, усталость и щемящая жалость к нему и к себе самой – всё это смешалось в один клубок. И этот клубок развязался сам собой, выплеснувшись наружу словами, которые она никому не говорила:       — Нет, он не шантажировал! Это была... случайность! Глупая, нелепая случайность!       Она вскочила с кресла, заломив руки, и начала метаться по комнате как загнанная зверушка. — На балу у Каррутерсов... я вышла на балкон. Было душно. Я оступилась, чуть не упала... а он... он был там, он подхватил меня. И в этот момент нас увидели все! Мы были в такой... компрометирующей ситуации! И пошли сплетни, ужасные сплетни! Тётя чуть не умерла от стыда, она умоляла меня, умоляла его... У меня не было выбора, Эдмунд! Никакого выбора! Он предложил это... это замужество, чтобы спасти меня!       Она остановилась, тяжело дыша, и обернулась к нему. Эдмунд сидел, откинувшись на спинку кресла, с лицом, выражавшим полное и абсолютное непонимание.       — И ты... согласилась? — прошептал он. — Из-за сплетен? Из-за тётушкиного страха перед пересудами?       — Не на всю жизнь! — страстно возразила она. — Через год – раздельное проживание. Ещё через год – развод. Он выплатит мне отступные. Я сохраню свою работу, свою независимость. Это... сделка. Рациональная сделка.       Тишина стала гулкой. Потрескивание дров звучало оглушительно громко. Молли чувствовала на себе его взгляд – тяжёлый и бесконечно разочарованный.       — Сделка, — наконец произнёс Эдмунд, и в его голосе была бесконечная усталость. Линии лица в свете камина показались резче. — Ты променяла свою жизнь, своё счастье, на сделку. Ради чего? Ради того, чтобы носить его фамилию? Ради того, чтобы он платил тебе деньги за то, что ты притворяешься его женой? — Он медленно поднялся, его фигура заслонила свет от камина. — Молли, это безумие!       — Нет! — она отступила. — Это была случайность.       — Случайность? — он рассмеялся, но в его глазах не было веселья. — Ты всегда была умнее этого. Молли, ты заслуживаешь большего! — его спокойствие исчезло, голос стал громче, твёрже. — Гораздо большего! Ты... ты заперта в этом браке с человеком, который даже не пытается притворяться, что ты ему небезразлична!       Молли почувствовала, как в груди закипает гнев.       — Ты не имеешь права так говорить! Ты не знаешь его... совсем не знаешь! Я сделала то, что должна была сделать.       — Ради чего? Ради общества, которое тебя никогда не примет? Ради тётушки, которая продала бы тебя первому встречному с титулом?       — Ради себя! — выкрикнула она. — Я не хотела быть изгоем! Он даёт мне свободу и защиту!       Они стояли так близко друг к другу, что она чувствовала исходящее от него тепло. Его карие глаза, похожие на расплавленный янтарь, пылали.       Внезапно его рука потянулась вперёд, и он схватил её за запястье. Он запнулся, увидев, как по её щеке скатывается очередная слеза. Его вторая рука непроизвольно поднялась, чтобы коснуться её лица, но замерла в воздухе, так и не решившись прикоснуться. Будто между ними лежала невидимая линия, которую нельзя было пересечь.       — А как же честь, Молли? А как же... любовь?       — Что ты об этом знаешь? — она твёрдо высвободила свою руку из его хватки.       — Я знаю всё, Молли. Я видел, как она умирает на полях сражений и в госпиталях. Я видел, как ее топчут ради денег и положения. И я знаю, что она — единственное, ради чего стоит жить. Или умирать. Брось это всё. Этот фарс, эту тюрьму из условностей и рациональных сделок! — выдохнул он. — Уезжай со мной. Сейчас. Сегодня же.       Молли отшатнулась, словно от удара. Эдмунд, не заметив её смятения, продолжал говорить:       — Уезжай со мной, — выдохнул он, и его голос внезапно сорвался, выдав ту нервную дрожь, которую он так тщательно скрывал. — Сейчас. Пока его нет. Пока не поздно.       Эдмунд, не дав ей опомниться, продолжал, и его слова уже не были порывом романтичного юноши, а звучали как отчаянный, почти безумный план солдата, бросающегося в самоубийственную атаку.       — Да, это безумие! — он резко выдохнул, и его карие глаза, похожие на расплавленный янтарь, запылали не мечтой, а жаром последней ставки. — Я это прекрасно понимаю. Это бегство. Позор, если кто-нибудь узнает. Риск огромный. Корабль, Индия... жара, болезни, нищета поначалу. Возможно, мы не доплывём. Возможно, я подцеплю лихорадку и умру через месяц, оставив тебя одну в чужой стране. — Он говорил это быстро, с горькой прямотой, словно выкрикивая приговор самому себе, чтобы она услышала все риски и приняла их. — Это не та сказка, о которой мы мечтали в детстве. Это отчаянная авантюра.       Его рука снова сжала её запястье, но теперь не с робостью, а с силой человека, цепляющегося за последний шанс.       — Но это шанс, Молли! Единственный, который у нас есть! Здесь у тебя — тюрьма из условностей, а у меня — медленная смерть в забвении. Там... там можно дышать. Я буду драться за тебя, как никогда не дрался ни за что. Чины, деньги, дом... я вырву их у жизни, если ты будешь рядом. Это будет трудно, унизительно, подчас страшно. Но это будет по-настоящему. И это будет наше. Не его. Не тётушкино. Наше.       Его голос, всего мгновение назад звучавший с надрывом, смягчился, в нем проступила та самая, давняя, почти братская нежность, но теперь приправленная горечью взрослого мужчины.       — Я не предлагаю тебе рай. Я предлагаю тебе бой. Но это будет наш с тобой бой. Против всего мира. Согласись.       Сердце Молли сжалось от щемящей боли. Его слова были такими же искренними, какими были когда-то их детские клятвы, и такими же отчаянными как призыв к оружию. Она хотела откликнуться на этот зов, но не могла.       Мысль о другом — о резком профиле, склонившемся над микроскопом, о насмешливом взгляде и теплой улыбке — пронзила ее острее любой шпаги. Она не могла бежать. Не сейчас. Не тогда, когда в этой каменной тюрьме, сквозь щели в стенах, наконец стал пробиваться какой-то странный, хрупкий, но её свет.       С неожиданной для неё самой твердостью она выпрямилась, смахнув с лица последнюю слезу.       — Уходи, Эдмунд.       Он смотрел на нее еще несколько мучительных секунд, ища в её глазах сомнение. Пытаясь дать ей время подумать, но его плечи опустились. Вся буря, весь огонь в нем разом угасли, оставив лишь пепелище усталости и горького принятия. Он медленно, почти машинально, поклонился. Развернулся и, не глядя на нее, направился к выходу.       Обессиленная, Молли опустилась на ковер перед камином, не в силах добраться до кресла. Горячие, горькие слезы, которые она сдерживала все это время, хлынули потоком. Уткнувшись лицом в колени, она плакала тихо и безудержно.       Она не знала, сколько времени просидела так, пока рыдания не сменились прерывистыми всхлипываниями, а затем и полной, оглушающей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием дров. В доме было пусто и тихо. Слишком тихо. Она поймала себя на том, что прислушивается к каждому звуку на улице, замирая в ожидании знакомого скрипа входной двери. Может быть, сейчас он войдет, усталый, но с той же мягкой улыбкой. Его нос, всегда улавливающий все запахи, вздрогнет от аппетитного аромата. Он поднимет бровь и скажет что-нибудь в своем стиле: «Миссис Холмс, статистика подтверждает, что запах тмина и говяжьего фарша повышает мою работоспособность на 12,3%». И они снова засмеются, и этот странный, уютный мир, возникший за обеденным столом, продолжится.       Она медленно поднялась, опираясь на резное кресло. В зеркале над камином отразилось бледное, заплаканное лицо с покрасневшими глазами. «Вот оно, твоё рациональное партнёрство», — с горькой иронией подумала она, глядя на свои заплаканные глаза.       Но мысль о Шерлоке, о том, что он может вернуться и застать её в таком состоянии, заставила её вздрогнуть и выпрямиться. Нет. Этого не должно случиться.       С почти отчаянной решимостью она поднялась в свою комнату и вытерла лицо платком, смоченным в воде из кувшина на столе. Разделась до нижней юбки, накинула простое платье из нежно-бежевого кашемира, мягкое, уютное и тёплое, и тщательно умылась, смывая все следы слёз. Ни намека на утреннюю небрежность или вечерний беспорядок.       Спустившись вниз, она первым делом заглянула на кухню. Всё было так, как она оставила: котлеты под крышкой на плите, пюре в кастрюле. Она прикоснулась ладонью к боковине сковороды — ещё тепло. Значит, можно будет быстро разогреть. Ужин не пропадёт.       Вернувшись в гостиную, она убрала чашки и погасила большую часть ламп, оставив лишь одну, возле своего кресла, и яркий огонь в камине. Опустившись в своё кресло, она взяла в руки первую попавшуюся книгу и открыла её на случайной странице. Но буквы расплывались перед глазами, не складываясь в слова. Вместо текста она вслушивалась в скрип повозок за окном и шаги случайных прохожих.       Она не анализировала это трепетное ожидание. Не задавалась вопросом, почему её пальцы сжимают книгу чуть крепче, почему дыхание замирает на мгновение. Для себя она объясняла это просто: она приготовила ужин. Было бы невежливо не дождаться его. И кроме того, она должна была поблагодарить его — за информацию по делу Уитни, за... за приятно проведённый обед. Да, именно так. Просто вежливость. Ничего более.       Холодный ноябрьский вечер окончательно сгустился, когда Шерлок вернулся. Ключ повернулся в замке со звонким щелчком, дверь отворилась, впуская внутрь морозный, влажный воздух. Он вошел в прихожую, его движение было резким, энергичным. Он сбросил с плеч мокрое пальто и оно грузно упало на вешалку.       Он прошел в гостиную — островок света и тепла, так тщательно созданный Молли, — и замер на пороге. Его острый, усталый от часов допросов и улик взгляд мгновенно провел молниеносную инвентаризацию комнаты. Тепло от камина. Приглушенный свет. И она. Сидящая в кресле с книгой.       Молли встала с кресла и сделала шаг навстречу.       — Добрый вечер, мистер Холмс. Вы промокли? Допрос Хейтера прошёл благополучно?       Холмс не ответил на приветствие. Он медленно снял перчатки, пальцы двигались с привычной точностью. Его взгляд скользнул по комнате, выискивая несоответствия. Он заметил едва уловимую вмятину на подушке кресла — слишком глубокую и еще не восстановившую форму. Его взгляд упал на столик — на нем не было чашек, но он заметил влажное пятно на полированной поверхности, след от небрежно вытертого конденсата. И главное, его нос, этот совершенный инструмент, уловил едва различимый, чужой шлейф. Смесь влажной шерсти, лошади, дешевого мыла и того специфического запаха, что исходит от армейского сукна и кожи амуниции.       Он молча прошел через комнату. Там, на столике, в простой стеклянной вазе, стоял жалкий, по его мнению, солдатский букет.       — Rudbeckia hirta. Dahlia pinnata. Aster amellus, — произнес он наконец, называя цветы по латыни. Его голос был низким, ровным, лишенным всякой теплоты, как отполированная сталь. Он взял вазу, повертел её в руках, будто изучая улику на месте преступления. — Типичный набор для деревенской невесты или сентиментального юнкера, не обремененного вкусом и финансовыми возможностями. Георгина — признательность и достоинство. Астра — терпеливая надежда и грусть по ушедшему лету. А рудбекия... рудбекия... — символ справедливости и верности... Как символично. И до тошноты трогательно. Подарок от вашего гостя, миссис Холмс?       Молли ощутила леденящее недоумение. Она сделала паузу, не в силах сразу осознать, что этот беспощадный допрос обращен к ней. Его слова обрушились на нее не как гневная вспышка, а как ведро ледяной воды, выплеснутое в лицо. Она физически отшатнулась, будто от удара, который не увидела. Воздух покинул легкие, и на мгновение мир сузился до обвиняющего голоса и колючего, аналитического взгляда, который сканировал её не как человека, а как улику на месте преступления. Это было настолько неожиданно, так чудовищно несправедливо, что разум отказался верить. Она просто застыла, не в силах пошевелиться, пока сознание пыталось собрать в кучу осколки этого внезапного нападения.       — Я не обязана отчитываться о каждом посетителе, мистер Холмс. Особенно учитывая условия нашей... сделки.       — Сделка, — он поставил вазу обратно с чуть более громким, чем нужно, стуком. — Да. Взаимовыгодная формальность. Которая, однако, предполагает элементарное соблюдение приличий. Приличий, миссис Холмс. Принимать в доме, в отсутствие мужа, молодого, одинокого офицера, с которым у вас, судя по всему, сохранились... теплые воспоминания? Это не просто глупость. Это верх легкомыслия. Или намеренной провокации?       Она сжала пальцы за спиной, чтобы они не дрожали, но внешне осталась невозмутимой.       Шерлок медленно повернулся к ней. Его взгляд был холодным аналитическим скальпелем, готовым вскрыть ее притворное спокойствие. — Вы сегодня утром. Сиреневый шёлк. Непрактичный, не по сезону. Волосы... уложены с заметным, хотя и неловким, старанием. Вы смотрелись... нарядно. Я, по своей наивности, предположил, что это... это... следствие вчерашнего адреналина или редкий приступ женской суетливости. — Его губы искривились в холодной усмешке. — Но теперь вижу иной мотив. Вы прихорашивались для него. Для капитана Лейтона. В предвкушении его визита?       — Нет! — слово вырвалось у Молли прежде, чем она успела его обдумать. Сердце сжалось от боли, будто его с силой сдавили в руке. Он видел не её — не её надежды, не её робкую попытку выглядеть лучше для него, а лишь набор подозрительных деталей. Ее сиреневое платье, в котором она поймала его взгляд и которое он назвал «приемлемым», теперь в его устах стало доказательством легкомыслия, нарядом для другого. Каждое его слово было иглой, которая впивалась в самые незащищенные места, обесценивая каждый её шаг, каждую секунду этого дня, проведенную в ожидании вечера. — Это неправда! Я...       — Неправда? — он перебил ее, сделав шаг ближе. В его глазах вспыхнули искры настоящего, но тщательно контролируемого гнева. — Следы грязи от сапог у порога, специфическая форма вмятины на кресле, рассчитанная на вес мужчины, запах его одеколона, смешанный с ароматом вашего чая, этот жалкий, подобранный на обочине букетик... и ваше собственное, столь тщательно подготовленное утреннее убранство! Вы считаете меня слепым? Или настолько погруженным в свои дела, что я не замечаю, как моя жена устраивает свидания в нашем доме? В первый же месяц нашего... договора?       — Он пришел попрощаться! — выкрикнула Молли, но её голос сорвался. — Он уезжает в Индию! Быть может, навсегда!       — А вы настолько падки на очарование мундира и дешевую сентиментальность, что не смогли дождаться даже формального окончания нашего союза? Настолько сумасбродны и лишены чувства долга? Или просто настолько глупы, что не понимаете, какой скандал разразится, если об этом узнают? Ваша репутация, которую я, между прочим, защищал вчера ценой сожжения улик, будет разорвана в клочья! Моя репутация...       Обида, нарастая, как волна, перехлестнула через край и вспыхнула пламенем яростного, праведного возмущения. Кровь ударила в виски, заставив забыть о слезах.       — Ваша репутация! — вырвалось у нее, и этот крик был полон горькой насмешки. Его лицемерие обожгло ее сильнее любого упрека. Он, сжигавший улики ради нее, теперь цинично высчитывал риски для своего имени! Его холодная, беспристрастная логика, которую она порой так ценила, в этот миг показалась ей самым отвратительным эгоизмом. Он осмелился судить её, не пожелав даже выслушать, выставив ее глупой, ветреной лицемеркой. — Вы думаете только о себе! Я ничего не нарушила! Эдмунд... капитан Лейтон был моим другом детства! Он просто хотел убедиться, что я... что со мной все в порядке!       Она задыхалась от рыданий, от унижения, от его жестокой, несправедливой логики. Он видел всё, но понял все с точностью до наоборот.       Шерлок смотрел на нее. Не на ее слезы, а сквозь них, словно регистрируя физиологическую реакцию на стресс — учащенное дыхание, гиперемию кожных покровов, тремор. Его лицо озарилось маской спокойной, почти скучающей аналитики. Лишь легкое сужение глаз выдавало... непонимание? Ревность, принявшую форму яростного и циничного гнева?       — Друг детства, — повторил он ровным голосом. — Офицер, уезжающий на край света. Очень драматично. И, конечно, требует особого, сиреневого туалета и тайного визита наедине. Ваши чувства, миссис Холмс, столь же бурные, сколь и неразборчивые. И столь же опасные для нашего хрупкого соглашения.       Он сделал паузу и резко отвернулся, его движение было отточенным и лишенным лишней энергии.       — Ваши слезы — биологическая реакция на осознание собственной ошибки. Это, по крайней мере, проявление искренности, пусть и запоздалое. Но запомните: этот дом — не салон для свиданий. Если ваш «друг детства» или любой другой мужчина появится здесь в моё отсутствие снова, я буду вынужден пересмотреть параметры вашего участия в нашем соглашении, вплоть до его досрочного и крайне невыгодного для вас прекращения.       Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и вышел из гостиной. Его шаги гулко отдавались в коридоре. Входная дверь открылась и захлопнулась с таким звуком, что дрогнули стекла в буфете.       Молли осталась стоять одна посреди комнаты, в полной тишине, нарушаемой треском огня и звуком собственного прерывистого дыхания. Она медленно опустилась в кресло, чувствуя, как дрожь негодования и обиды сменяется леденящей пустотой. Её взгляд упал на вазу с поникшими цветами, немыми свидетелями её позора и его беспощадной логики. Сделка. Рациональное партнерство. Вот все, чем это было и чем когда-либо будет. Глупая, наивная надежда, что что-то могло измениться, испарилась, оставив после себя лишь горький, знакомый привкус условностей и одиночества.