Глава 1. Вырвав сердце.

      Глава 1. Вырвав сердце.                                                                     "Когда оружие становится музыкой, границы                                                                    между жизнью и смертью стираются, и только                                                                    звуки виолончели остаются свидетелем                                                                                преступления."       Она всё ещё живая. Сердце её, словно в предсмертных судорогах бьётся о грудную клетку, просясь на волю, думая, что это поможет. Протискиваясь сквозь тонкие и гладкие ребра, она моментально хватает кончиками пальцев её сердце, царапая ногтями аорту. – Всё ещё бьётся. Она ещё жива. То что нужно. – прошептала женщина и закрыла глаза, чувствуя под пальцами уже более медленное биение. – Здесь, ре минор. – пальцы с силой сжали сердце и женщина почти ощутила, как кровь “взбодрилась”, начав циркулировать чуть быстрее. – тональность, да здесь тональность соль минор. – будто бы прислушиваясь, она наклонилась на телу полной дамы, лишь сильнее зажмуривая глаза. Сердце её продолжало вырываться из груди, выплясывая танец. – А размер 4/4, точно, это точно будет 4/4. – недолгое молчание и женщина прошлась пальцами по полой вене, чувствую небольшую упругость. – Будет в самый раз. – её глаза почти закатывались от тепла, что окружало её кисть. – Может доминант септаккорд..? – бормотала женщина, пока не сжала сердце с такой силой, что толстая полая вена быстро оторвалась от части лёгкого и кровь, моментально начала стекать вниз по селезёнке и желудку.        Пальцы женщины разжались, и она открыла глаза. Перед ней лежало изуродованное тело совершенно обычной дамы. Некогда светлые волосы были залиты кровью, а короткая коса, что хоть и успела растрепаться, продолжала хоть как-то держать локоны. Толстые руки мёртво раскинулись по бокам, а лицо, что раньше было посредственным, в глазах Чарли стало милым и очаровательным. – Не переживайте, Вы послужили отличным материалом, миссис.        Оглядев тело, Чарли милосердно нажала на полный живот женщины, затолкнув вывалившиеся органы обратно. Она была слишком тяжёлой, чтобы спрятать в более надёжном месте, поэтому, удовлетворённо выдохнув, женщина упёрлась коленями в мокрую землю и начала тяжело катить труп прямо к неглубокой канаве, сминая уже высохшую осеннюю траву. Вокруг была такая тьма, что не вступить в грязь было просто невозможно. Руки Чарли почти до локтя были покрыты кровью, а ладони исцарапаны острыми камнями, спрятавшимися в грязи после дождя. Ощутив, что уже половина тела свисает в ров, женщина сильнее оттолкнулась о скользкую землю, отпуская труп. Ноги Чарли, от ступней до бёдер были вымазаны в отвратительной и липкой грязи, а когда-то светлая рубашка была пропитана потом и кровью. Но кровь принадлежала не Чарли. Свежая, тёплая жидкость была «Кэрол» – ужасной деревенской торговки, которая продавала самые отвратительные продукты. От прокисшего молока, до старого сыра, чей срок годности истек ещё пару лет назад, в 1969. Никто не мог запомнить её имя, поэтому все звали женщину просто «Кэрол». Имя, что давали всем неизвестным женщинам деревни, которым было больше 45 лет, и чья жизнь не удалась настолько, что последние годы они либо продавали на окраине деревни продукты, либо занимались проституцией. Чья голова каким-то образом успела облысеть, а кожа на руках покрыться болезненно жёлтой корочкой. Кэрол всегда пахла сыростью и старость. Кажется, даже в 1942, когда была совсем юной, ничего не ведающей девушкой, она пахла прокисшим сыром и домашним скотом. Она всегда продавала продукты намного дороже, чем у других, смотрела на горожан свысока и заявляла, что приходится родственницей премьер министра Великобритании, но своё тело продавала только за полтора фунта или две булки хлеба. Она всегда с ненавистью смотрела не только на Чарли, но и на остальных горожан. Никогда не посещала церковь, а возле единственного на все ближайшие деревни госпиталя, плевалась и обходила стороной. Кэрол никогда не нравилась людям, дети дразнили её, срывали платки с головы, а юным девушками приводили её в пример, как ужасное будущее. Чарли же не испытывала к ней особой ненависти, наоборот, смотря на её полноту, она всегда представляла сердце. Большое, быстрое, определённо больное и музыкально. Последние недели, Чарли провела за слежкой. Смотрела, как Кэрол ходит, она следила за её дыханием, когда получалось подойти ближе. Эти мелочи вдохновляли Чарли на музыку. Грязную, отчаянную, эгоистичную музыку. Подняв голову, Чарли медленно встала из травы, осматриваясь. Небольшая потрёпанная лавка Кэрол была наклонена в левую сторону из-за её тяжёлого тела, которым она навалилась на одну из краев. Вокруг стояла высокая высохшая трава, а в пятистах ярдах начинала деревня. Из-за темноты, здания превратились в жуткие, продолговатые фигуры, у которых был виден только острый контур. Чарли медленно ступила на вытоптанную тропу и немного нервно оглядываясь, старалась идти домой, как можно тише. Чарли жила в небольшой деревни северной части Лондона. Туристы редко приезжали сюда, ведь церковь не пользовалась успехом, а архитектура никогда не была “особенной” или “волшебной”. Дома ровно тянулись по главной улице деревни, госпиталь неловко показывался рядом с парком, а одноэтажная школа пряталась за кабаком. Жители никогда не были приветливыми, и если в деревни был уродец или просто не такой как все, он разу становился главной темой для обсуждений. Кажется, единственное, чем по-настоящему гордились люди здесь так это фонари в виде изящных люстр, что со всей любовью делал главный мастер в деревне. Джон Миллер – полностью седой мастер, кажется, его руки повидали всё, войну, искусство. Любое ремесло было ему под силу. Этот старик – настоящая гордость деревни. – Настоящая гордость… – прошептала Чарли, медленно отворяя калитку, всматриваясь в стекло фонаря. Она тут же подумала, как было бы здорово иметь такие же руки. Каждый день слушать чарующие звуки стекла, монотонную полировку и конечный приятный скрежет крюка, на который весили сам фонарь. Как же она хотела это услышать, ощутить. Были бы у неё его руки… Дом женщины был очень аккуратным. Опрятно подстриженная трава вокруг, абсолютная чистота на участке, а листва, что сбросили деревья вокруг, убрана. Здание было светлым и даже в ночи не выглядело жутко. Именно это отличало Чарли от соседей. Она и её дом всегда выглядели довольно дружелюбно и элегантно. И сейчас, когда женщина была почти полностью в грязи и крови, всё равно казалась изящной, почти невинной, словно всё, что указывало на жестокость, просто стиралось рядом с ней. Пройдя в дом, Чарли моментально стянула с себя грязную одежду, оставаясь в одном нижнем белье, пройдя пару метров до ванной комнаты. На столике около раковины, одиноко лежала тонкая, помятая нотная тетрадь, согнутая посередине. Рядом же был короткий карандаш. Почти по всей квартире покоились такие инструменты, на случай, если она неожиданно начнёт писать музыку, поэтому часто бывали сложности с поиском нужной тетради. Устало забросив вещи в ванную, она включила горячую воду, рассматривая, как та медленно поднимается по стенкам и моментально окрашивается в грязные цвета красного и коричневого. Чарли медленно села на прохладный край ванной, начав быстрым, но аккуратным почерком расписывать нотный стан. Грязные руки некрасиво окрасили светлые листы бумаги, от чего концы потемнели и приобрели красноватый цвет. Заметив это, Чарли немного поморщилась и безжалостно оторвала загрязнённый край листа, словно идентичная ситуация уже происходила с ней. И забыть это очень хотелось, но никак не получалось. ***       1958 год. Июнь. Неожиданная Лондонская жара. Птенцы, что уже достаточно подросли, пели громкие песни на заднем дворе интерната, пытаясь взлететь, как их родители. – Чарли, не расстраивайся! Ты ведь и сама прекрасно знаешь, что миссис Анита к каждому так относиться. – сказала низкая и полная девочка с совсем короткими рыжими волосами. Руки её были усыпаны родинками, а под глазами были фиолетовые синяки от недосыпа. – Конечно, она всех так лупит розгами. Разумеется. – отвечала ей Чарли, покорно опустив голову, пока её подруга с осторожно стирала кровь со спины девочки. – Сильно плохо? – равнодушно спросила Шарлотта и потянулась тонкими пальцами к лопаткам. – Не трогай. У тебя руки вон какие грязные, я только смыла кровь! – строго отвечала девчонка, отходя от Чарли. – Дней семь точно. «Дней семь» – привычная формулировка для описания тяжести ран. «Два дня», означало, что раны лёгкие и быстро заживут. «Пять дней или семь», такие раны обозначали среднюю тяжесть, а больше, значили самую высокую. – Одевайся и приходи на занятия. – Я не хочу. Миссис будет слишком быстро говорить, и я не усвою материал. – У тебя нет выбора, дура. Спустя мгновение, девчонка опустила рубашку Чарли, от чего та вздрогнула, ощутив жгучую боль на спине. – Иди уже. – строго закончила Шарлотта, поправляя воротник. Ветер бережно обдувал голые ключицы Чарли, пока та сидела на облезлой скамейки. Казалось, прошло всего пару минут, но часы, что не первое десятилетие украшают школу, прозвенели. Звук был одновременно гулким и немного дребезжащим. Веки девочки медленно опустились. Остались только звуки. Шум часов, шелест листьев, шорохи песка под ногами, собственный шёпот, что даже и не замечала Чарли. Здесь было всё. Ну, или так казалось на первый взгляд. Но она слышала, что чего-то не хватает. Чего-то живого. Пальцы легко переплели край юбки, царапая ногтями строчки ниток. И когда родилась музыка в этом адском месте, девочка в момент открыла глаза. Как же она и не заметила раньше… Прямо напротив, наверху роскошной липы было гнездо с юными птенцами. И почему-то сейчас она услышала их. Именно услышала. Услышала не просто глупое чирикание, а музыку. Может она не слышала их из-за песен, которые они пели до? Если раньше это были самое обычное чирикание птенцов, то сейчас это было похоже на похоронные и отчаянные завывания. Кажется именно такой жизни, а точнее её угасание не хватало мелодии. И вот, прямо перед ногами Чарли лежало маленькое дрожащее тельце. Крылья его, что не успели до конца сформироваться, были в крови, а клювик не закрывался от удара. Из груди птенца доносились тяжёлые хрипы. – Неважно выглядишь. – тихо сказала девочка, опускаясь перед птицей на колени. Мелкие камни сразу впились в незащищённые ноги, но Чарли словно и не замечала этого, точно все её чувства были направлены лишь на полуживого птенца. – Твои родные так страдают, да? – спросила она и аккуратно взяла птицу на ладони, ощущая, как пропитанные кровью перья прилипают к рукам. У Чарли пропало лицо. Смешалось в одну большую грязную массу, когда она смотрела на птенца, чувствовала подушечками пальцев толи сердцебиение крошечной сойки, толи своё. Он был очень уродливым, особенно сейчас, полностью обмазанный в собственной крови, задыхался, прося о помощи. – Какой жалкий. – сказала словно не своим голосом девочка и погладила птенца по голове, делая лишь хуже. Его беспокойные родители поднялись над головой Чарли, так сильно махая крыльями, что пару перьев красиво пролетели вниз, создавая вокруг девочки ограждение от людей. Они беспокойно кричали, пытаясь что-то сказать юной спасительницы. – Слышу. Теперь, я слышу это. – последнее, что произнесла она, перед тем как со всей девичьей силой сжать ладони, ощутив, как итак крошечный птенец, словно жвачка прилипает к ладоням. Она действительно забрала чью-то жизнь. Крошечное сердечко птенца уже не стучало, он даже не боролся и словно смирился со своей участью, лишь ощутив ледяные пальцы девчонки на себе. Крылья его распластались вдоль руки Чарли, показывая сероватые пёрышки, измазанные смертью. Шум над головой кончился в тот момент, когда девочка медленно “соскребла” птицу с ладоней прямо на каменистую поверхность и в приподнятом настроении удалилась с заднего двора школы. Она немного брезгливо попыталась отряхнуть руки от перьев и неаккуратно вытерла о подол юбки. Она знала, что дети это заметят. Она знала, что преподаватели просто так не оставят кровавые ладони. Она знала, что её накажут. Но она знала, что теперь делать. Погрузившись в свои мысли настолько, Чарли даже не заметила, как грязная вода поднимается вверх по ванне настолько, что совсем немного и коснётся её оголённых ягодиц. – Сукин сын..! – выругалась девушка, отбрасывая тетрадь и опираясь одной рукой о стену, перекрывая воду.