Мадам

На дворе стоял 2016 год. Семнадцать лет и даже больше минуло с тех пор, как Гарри Поттер одержал свою окончательную победу, и мир волшебников медленно, но верно восстанавливался, залечивая раны прошлого. В этом обновлённом мире жила Изабель Нотт, дама, чьё имя стало синонимом элегантности и безупречности в британском магическом обществе. Но за этим отточенным образом скрывалась женщина с глубокими ранами и сложной историей, отчаянно пытающаяся сохранить достоинство после недавнего предательства. *** Изабель появилась на свет в начале 80-х годов в самом сердце Франции, в Париже. Её родители, потомственные чистокровные волшебники, были известными фигурами в европейском магическом сообществе. Отец, блестящий юрист, консультировал Министерство Магии по международным вопросам, а мать, талантливая художница, чьи картины украшали многие галереи, была известна своей неординарной личностью. С детства Изабель впитывала атмосферу интеллектуальной свободы и утончённого вкуса. Её учили ценить знания, красоту и независимость суждений. Изабель росла любознательным и живым ребёнком с проницательными глазами и острым умом. Родители поощряли её интерес к чтению, дискуссиям и познанию мира, не ограничивая её лишь рамками магического образования. Она поступила в престижную французскую магическую академию Шармбатон, где её страсть к слову и анализу только усилилась. Она с упоением изучала древние руны, историю магии и, что удивительно для многих чистокровных, проявляла живой интерес к миру маглов, считая его не менее fascinating. Уже тогда она знала, что её призвание — рассказывать истории, анализировать события, докапываться до сути вещей, будь то в магическом или магловском мире. Годы учёбы в Шармбатоне стали для Изабель временем интенсивного развития. Она была одной из лучших студенток, её эссе отличались глубоким анализом и отточенным стилем. Ещё до окончания академии Изабель начала стажироваться в одном из ведущих французских магических изданий, а параллельно, к удивлению своих сокурсников, пробовала себя и в магловской журналистике. Её первые статьи, смелые и непредвзятые, быстро привлекли внимание редакторов. Изабель писала о политике, культуре, социальных проблемах как магического, так и магловского мира, всегда стараясь раскрыть человеческую сторону каждой истории. Её карьера стремительно набирала обороты. Она ездила в командировки по всему миру, брала интервью у влиятельных людей, её имя стало узнаваемым в журналистских кругах Франции. Изабель была настоящей карьеристкой, влюблённой в свою работу, полную энергии и амбиций. Её самый большой страх в те годы был страх потери независимости, страх стать частью системы, которая подавляет индивидуальность. В начале 2005 года, на одном из закрытых приёмов в Лондоне, куда Изабель приехала освещать международную магическую конференцию, её представили Теодору Нотту. Их семьи, хотя и принадлежали к разным ветвям магического сообщества, имели давние связи через определённые круги высшего общества. Теодор был молод, привлекателен, обладал той особой чопорностью, которая отличала старые чистокровные роды, и производил впечатление человека, который знает, чего хочет. *** Их знакомство быстро переросло в переговоры о браке. Это был брак по расчёту, цель которого была очевидна для обеих сторон — продолжение рода и укрепление связей между двумя влиятельными фамилиями. Изабель, хотя и привыкла к свободе и независимости, понимала всю важность фамильных связей в мире чистокровных. К тому же, Теодор не выглядел отталкивающе; в нём была некая магия, притягательность, которая не могла не заинтриговать её. Они заключили своего рода договор: наследник будет, но не сразу. Изабель получит время, чтобы освоиться в новой стране и продолжить свою карьеру. В том же 2005 году Изабель переехала в Англию, в родовое поместье Ноттов. Огромный старинный дом, окружённый ухоженными садами, казался ей музеем, наполненным вековой историей. Изабель было непривычно, но она не собиралась сдаваться. Она продолжала работать удалённо для своего французского магического издания, параллельно налаживая связи в английском журналистском мире. Теодор, как и обещал, не препятствовал её работе, хотя порой и посмеивался над её «излишней активностью». Он был занят своими делами в Министерстве Магии, и их совместная жизнь напоминала скорее партнёрство, чем страстный роман. Изабель, тем не менее, наслаждалась своей независимостью и продолжала строить свою карьеру в новой стране. Её страх потери независимости понемногу угасал, уступая место осторожной уверенности в том, что она сможет совместить семью и работу. Всё изменилось в 2007 году. Теодор получил значительное повышение, став главой Аврората. Это был большой шаг вверх по карьерной лестнице, принёсший ему не только престиж, но и новые обязанности, требующие безупречной репутации его семьи. И вот тут-то и начались проблемы. Родители Теодора, а за ними и он сам, стали настаивать на выполнении условий брачного договора. Изабель, по их мнению, должна была оставить свою «неподобающую» для леди рода карьеру, заняться домом и, главное, родить наследника. Для Изабель это был тяжёлый удар. Она любила свою работу, она была в ней успешна. Чувствовала себя так, словно её загнали в угол, словно у неё отнимают часть её самой. Её прежний страх потери независимости вернулся с удвоенной силой. Но она была слишком горда, чтобы открыто сопротивляться. Под давлением обстоятельств и своих собственных родителей, которые также напоминали ей о долге перед родом, Изабель приняла это решение. Она закрыла свой последний крупный проект, написала прощальную колонку и погрузилась в новую, чуждую ей роль. Однако Изабель не была бы Изабель, если бы не нашла способ преуспеть даже в навязанной ей роли. Она приняла вызов. Дом Ноттов преобразился под её чутким руководством. Сады стали ещё пышнее, интерьеры — безупречными, а приёмы, которые она организовывала, славились своим изыском. Она тщательно изучала все тонкости этикета, истории рода, тонкости волшебного мира, словно готовясь к самой важной публикации в своей жизни. Изабель преуспела в своей новой роли леди рода, став эталоном женщины и матери в глазах общества. В 2008 году родился её первый сын, а в 2009 — второй. Изабель отдала себя воспитанию мальчиков, вкладывая в них всю свою нерастраченную любовь, нежность и заботу. Она читала им книги, играла с ними, учила их хорошим манерам, прививала им свои французские корни и любовь к знаниям. Помимо домашних дел, Изабель активно занялась благотворительностью, организовывала приёмы для сбора средств на нужды сирот и ветеранов войны, участвовала в работе по восстановлению магического сообщества после войны. Казалось, она обрела счастье в этом навязанном браке. Она даже начала верить, что полюбила Теодора, что он тоже любит её, и что их семья — это крепкий оплот, построенный на взаимном уважении и нежности. Этот период был для неё временем относительного покоя, её страхи утихли, заменённые чувством стабильности и даже счастья. Их жизнь, со стороны, выглядела идеально, была образцом для подражания. *** Май 2014 года. Лёгкий ветерок трепал волосы, а солнце ласково грело щёки. Изабель с младшим сыном, пятилетним Этьеном, гуляла в парке. Она наслаждалась тишиной и покоем, когда взгляд её случайно упал на знакомую фигуру, стоящую у фонтана. Это был Теодор. Сердце Изабель пропустило удар. Он держал на руках маленькую девочку, поразительно похожую на него самого — точная копия, но в миниатюре и женского пола. Та же форма лица, тот же нос, те же тёмные, блестящие глаза. Рядом с ними стояла Гермиона Грейнджер. Мир Изабель в один миг рухнул. Воздух выбило из лёгких. Она узнала Гермиону, конечно. Героиня войны, глава Отдела магического правопорядка. Изабель знала, что они с Теодором пересекались по работе, даже пару раз встречалась с Грейнджер на официальных приёмах. Они всегда были вежливы, но не более того. Но то, что она увидела сейчас, не оставляло никаких сомнений. Эта девочка… её глаза, её нос, её волосы — всё кричало о том, что она дочь Теодора. Изабель почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, а холодная волна прошла по всему телу. Девушка с отточенным стилем, леди, у которой, казалось, была идеальная жизнь, внезапно оказалась в центре самого болезненного предательства. Её рука инстинктивно сжала маленькую ладошку сына. Малыш, ничего не понимая, радостно посмотрел на маму, указывая пальчиком на пролетающую бабочку. Изабель заставила себя улыбнуться, чтобы не напугать его, но внутри у неё всё перевернулось. Она смотрела на мужа, его любовницу и их общего ребёнка, и осознавала, что вся её тщательно выстроенная жизнь, вся эта иллюзия счастья, была не более чем обман. Вся та любовь, которую она, как ей казалось, испытывала к Теодору, обернулась жгучей болью и горечью. Прежние страхи исчезли, их место занял новый, всепоглощающий — страх позора и разрушения всего, что она построила. После того дня Изабель жила в постоянном напряжении. Она не стала устраивать скандал, не захотела выносить сор из избы. Для неё было важнее сохранить лицо, репутацию и, самое главное, защитить своих сыновей. Теодор, казалось, ничего не замечал, или делал вид, что не замечает. Изабель стала ещё более холодной и отстранённой по отношению к нему. Её улыбка стала ещё более безупречной, её манеры — ещё более отточенными, но за этой маской скрывалась кипящая внутри ярость и боль. Она искала ответы, проводила ночи без сна, пытаясь понять, когда именно их брак превратился в фарс. Прошло два года с того дня в парке. На дворе 2016 год. Изабель продолжала играть роль идеальной жены и матери. Она вела благотворительную деятельность с ещё большим рвением, её социальные мероприятия стали ещё более грандиозными. Она была повсюду, её имя было на слуху, но мало кто догадывался, какой водоворот чувств бушевал внутри неё. Она внимательно наблюдала за Теодором, за его взаимодействием с Гермионой Грейнджер на официальных мероприятиях. Их взгляды, едва заметные жесты — всё говорило о том, что их связь продолжалась. Изабель чувствовала себя униженной, обманутой. Её любовь сменилась равнодушием и глубокой обидой. Она не знала, что делать дальше, но понимала, что рано или поздно ей придётся принять решение. Её новая реальность была полна боли и неопределённости, но она была полна решимости не сломаться. Теперь она часто, или возможно они просто уже не так скрывались, встречала мужа и с его любовницей, то в парке, то в любимом мужем ресторане, казалось те не скрывались, по крайней мере в магловском мире точно. Она осознавала, что вся её тщательно выстроенная жизнь, вся эта иллюзия счастья, была не более чем обман. Вся та любовь, которую она, как ей казалось, испытывала к Теодору, обернулась жгучей болью и горечью. Прежние страхи исчезли, их место занял новый, всепоглощающий — страх позора и разрушения всего, что она построила. Самым страшным откровением, помимо самого факта измены, стало осознание того, что половина их общих друзей с мужем знали о его романе. Это знание пришло к ней постепенно, через мимолётные взгляды, неловкие паузы в разговорах, излишнюю вежливость. Она видела, как Пэнси Паркинсон и Блейз Забини отводят глаза при её появлении, как их улыбки становятся неестественно натянутыми. Чувствовала, как они обсуждают её за спиной, сожалея или, что ещё хуже, осуждая её наивность. Но настоящий удар пришёлся, когда Изабель осознала, что даже её лучшая подруга и бывшая коллега по работе, Джинни Уизли, была в курсе. Джинни, с которой они делились самыми сокровенными секретами, с которой провели бесчисленные часы за разговорами о жизни, карьере и семье. Это предательство было больнее, чем измена Теодора. Оно заставило её переосмыслить все свои отношения. Её страх позора уступил место жгучему чувству одиночества и глубочайшего разочарования. Она чувствовала себя марионеткой в руках всех этих людей, которые знали правду, но держали её в неведении. Однажды, на одном из официальных приёмов, организованных Министерством Магии, Изабель увидела его. Гарри Поттера, и рядом с ним — Драко Малфоя. Они были редкими гостями на публике, предпочитая уединение своей тихому уголку в Канаде, куда они перебрались десять лет назад. Увидев Изабель, Драко, всегда отличавшийся своей прямолинейностью, подошёл к ней. — Изабель, дорогая, — начал он, в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, — давно не виделись. Как вы? Надеюсь, всё в порядке? Изабель улыбнулась своей отточенной, безупречной улыбкой. — Драко, Гарри, как приятно вас видеть! Всё прекрасно, спасибо. Как вам Канада? Скучаем по вам здесь. Гарри, всегда более тактичный, чем Драко, сжал плечо последнего, но Драко уже начал: — Мы, конечно, скучаем по Англии, но там… там спокойнее. Не так много… интриг. Изабель, мы тут слышали… — Он замялся, бросив взгляд на Поттера, который покачал головой. — Мы просто надеемся, что вы… счастливы. И что всё, что говорят… ну, вы понимаете. Изабель почувствовала, как её сердце сжалось. Они не знали, что она всё знает. Их намёки, их осторожные слова, полные скрытого сочувствия, были для неё лишь ещё одним доказательством того, насколько далеко зашёл этот обман, и как много людей были в него вовлечены. Она почувствовала себя ещё более униженной, но тут же взяла себя в руки. — Я ценю вашу заботу, Драко, Гарри, — произнесла она с идеальной интонацией, — но в моей жизни всё прекрасно. Мои сыновья — моя радость, а муж… муж занят своей работой. Я привыкла к независимости. Её голос был спокоен, но внутри кипел гнев. Она чувствовала себя преданной не только мужем, но и всем своим окружением. Изабель продолжала вести свою социальную жизнь с безупречной грацией. На частых балах и приёмах она неизменно появлялась рядом с Теодором, их пара выглядела образцовой. Она общалась с ним вежливо, но холодно, их разговоры сводились к обсуждению расписания сыновей и предстоящих мероприятий. Теодор, казалось, был доволен такой формальностью, что лишь усиливало её боль. Он, вероятно, считал, что ему удалось сохранить идеальную картинку. Общение с Гермионой Грейнджер на балах было для Изабель настоящим испытанием. Гермиона всегда была вежлива, даже дружелюбна. Она могла подойти к Изабель, обменяться парой фраз о благотворительности или новостях в Министерстве. Изабель отвечала ей с той же безупречной вежливостью, но каждое слово, каждый взгляд был для неё пыткой. Она видела, как Гермиона порой бросает быстрый взгляд на Теодора, как в её глазах мелькает что-то неуловимое. Изабель чувствовала, как её душа разрывается от гнева и бессилия. Она мечтала разбить эту маску вежливости, выкрикнуть всё, что думает, но держалась. Её сыновья были превыше всего. Она не могла допустить скандала, который мог бы разрушить их детство. В эти годы Изабель стала ещё более закрытой. Её публичный образ был безупречен, но внутри она чувствовала себя опустошённой. Её жизнь стала театром, где она играла главную роль, а зрителями были все, кто её окружал. Она посвящала себя сыновьям, стараясь компенсировать отсутствие настоящей семьи своей безусловной любовью. Она начала тайно изучать древние магические ритуалы и малоизвестные заклинания, чувствуя, что ей нужна какая-то сила, чтобы справиться с этой болью. Её страх теперь заключался не в потере репутации, а в потере себя, в том, чтобы навсегда остаться в этой золотой клетке обмана. Её дальнейшая жизнь протекала в этой двойственности: идеальная леди на публике и женщина, разорванная болью и предательством, наедине с собой. Она знала, что должна что-то предпринять, но пока не видела выхода. Она продолжала искать ответы, продолжала бороться за свою душу, за своё достоинство. Вопрос был лишь в том, когда эта тонкая нить терпения порвётся. Но раскрытие правды пошло ей на пользу, она более не была вынуждена во всём подчиняться родителям мужа или самого мужа, если до этого девять лет брака были постоянными попытками ужиться с наказами свекрови или свёкра, теперь… теперь она чаше закрывала глаза на их недовольство, не позволяла им лезть в воспитания внуков и тем более поучать её. *** На дворе стоял 2017 год. В родовом поместье Ноттов царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь редким шёпотом слуг и заупокойными заклинаниями. Только что завершились похороны свёкра Изабель, старого Патрика Нотта. В воздухе витал запах скорби и сырости, и казалось, сама магия рода оплакивает ушедшего. Изабель, облачённая в строгий чёрный траур, медленно спускалась по винтовой лестнице в родовой зал. Её разум был затуманен усталостью, и она механически готовилась к очищающему ритуалу, который предстояло провести после похорон. Её взгляд скользнул по родовому гобелену, что висел на стене, растянувшись на добрую половину зала. Это было древнее и мощное родовое древо, сплетённое магией, где каждая ветвь символизировала члена семьи, а новые побеги появлялись с рождением очередного наследника. Изабель видела его редко, ведь до смерти свёкра не часто спускалась в родовой зал. Она остановилась, её нога замерла над следующей ступенькой. Чуть не поскользнувшись, она резко повернулась, её взгляд вновь приковался к гобелену. «Неожиданного ничего, — подумала она, — Теодор, я, две тонкие веточки от нас…». Но стоп. Две ли? Её сердце пропустило удар, а затем забилось как сумасшедшее. Она не ошиблась. От их общей с Теодором ветви исходили не две, а три тонкие веточки. Холодный пот выступил на лбу. Изабель, забыв обо всем, почти подбежала к гобелену, её пальцы дрожали, когда она провела ими по древней ткани. Вот она, ветвь Теодора Патрика Нотта. Рядом — её собственная, Изабель Зива Нотт, в девичестве Бернард. А дальше… От их ветви действительно отходили три новых побега. Средняя — Томас Теодор Нотт, её старший сын. Третья — Этьен Ноа Нотт, её младший. Но самая первая, самая старшая, обозначавшая прямого наследника, носившего имя семьи, была… Роза Джин Нотт. Изабель отшатнулась от гобелена, словно от раскалённого железа. Шоковое оцепенение сковало её тело. Роза Джин Нотт. Не Грейнджер. Не Грейнджер-Нотт. Просто Нотт. И самое ужасное — на этой ветви не было ни оранжевой метки бастарда, ни какой-либо другой отметки, которая бы указывала на её принадлежность к другой матери. По магии рода, по незыблемым законам древнего гобелена, эта девочка, эта «шафка», как она мысленно её назвала, считалась её собственным дитем, рождённым или удочерённым, это было неважно. Магия почему-то была уверена, что Роза Джин Нотт — наследница рода и следующий глава по праву рождения. Мир вокруг Изабель померк. Шок перешёл в ледяной, обжигающий гнев. Как? Как такое возможно? Этот гобелен никогда не лгал. Он отражал кровные узы, магические связи, а не юридические формальности. Это означало, что Теодор не просто изменил ей. Он каким-то образом, магическим путём, сделал так, что его внебрачная дочь признана родовой магией как её, Изабель, ребёнок. Как? Какие тёмные сделки он заключил? Какие древние ритуалы провёл, чтобы опозорить её до такой степени, чтобы привязать её собственную кровь к чужому позору? Лицо Изабель исказилось от ярости. Её безупречный образ, который она так тщательно строила годами, словно треснул по швам. Ей хотелось кричать, крушить всё вокруг. Её сердце колотилось в груди, отдаваясь болью в висках. Это было не просто предательство мужа; это было оскорбление её самой сути, её женственности, её материнства. Он не просто имел ребёнка на стороне, он заставил магию рода признать его ребёнком от неё! Её гнев был настолько силён, что магический огонь, горевший в камине, замерцал и на мгновение погас. Мысли метались в её голове с бешеной скоростью. Он сделал это специально, чтобы укрепить положение своей дочери, чтобы она имела полное право на наследство Ноттов, без вопросов, без сомнений. Но почему? Почему он не удочерил её официально, почему не признал внебрачной? Почему именно так? Ответ был ужасен: чтобы его дочь, его маленькая копия, была законным наследником, даже если на её пути стояли два её, Изабель, сына. И самое отвратительное — это подразумевало, что Гермиона Грейнджер, эта героиня, эта примерная гражданка, была в этом замешана. Она позволила Теодору провести этот ритуал, позволила магии рода обмануть себя. Или она сама была частью этого заговора? «Он растоптал меня», — пронеслось в голове Изабель. Он не просто изменил, он унизил её как женщину, как мать. Её сыновья, её плоть и кровь, теперь должны были делить своё наследство, свою родословную, со старшей «сестрой», которая была дочерью его любовницы. Чувство отвращения к Теодору достигло своего пика. Вся их жизнь, все её жертвы, вся её любовь, которая, как ей казалось, зародилась в этом браке, оказались грандиозным обманом. Изабель почувствовала, как её тело дрожит от сдерживаемой ярости. Её прежние страхи — страх позора, страх потерять себя — теперь слились в один, всеобъемлющий страх перед той бездной обмана, в которой она жила. Она осознала, что Теодор не просто игнорировал её, он активно использовал её, использовал её имя, её репутацию, чтобы узаконить своего бастарда. Она медленно отвернулась от гобелена, её взгляд остановился на тусклом отражении в старинном зеркале. В нём она увидела не безупречную леди Нотт, а загнанную в угол волчицу, чьи глаза горели огнём. Гнев смешивался с горьким осознанием того, что никто из её «друзей» — ни Пэнси, ни Забини, ни даже Джинни — не предупредили её о таком повороте событий. Они знали. Они знали и молчали. Изабель выпрямилась. Её душа, ещё минуту назад раздавленная, начала медленно, но верно собираться воедино. Эта боль, это унижение, эта ярость — всё это стало топливом. Она больше не будет жертвой. Она не позволит себя растоптать. Если магия рода считала эту девочку её дочерью, то это давало ей, Изабель, определённые права. И она собиралась ими воспользоваться. Гнев был холодным, расчётливым. Она должна была действовать разумно, без паники. Ей нужно было узнать все детали, понять, как Теодор провернул это. Ей нужны были доказательства. И тогда… тогда она нанесёт ответный удар. Не эмоциональный взрыв, а точный, разрушительный удар, который уничтожит и Теодора, и его любовницу, и их тщательно выстроенный мир. Её глаза вспыхнули решимостью. Месть будет подана холодной, и она будет безупречной, как и всё, что она делала. Первым шагом Изабель стало глубокое и тайное исследование. Её журналистские инстинкты, так долго подавляемые, теперь проснулись с новой силой. Она не могла доверять никому из их окружения. Изабель погрузилась в старинные гримуары и родовые архивы Ноттов, хранившиеся в закрытых секциях библиотеки. Её целью было найти записи о редких и могущественных ритуалах, которые могли бы обмануть родовое древо. Она искала заклинания переплетения судеб, ритуалы усыновления кровью, любые тёмные или забытые искусства, способные исказить магическую реальность. Она знала, что такие заклинания, если они существуют, чрезвычайно опасны и требуют огромной силы воли и знаний. Её французские корни, её образование в Шармбатоне, где учили не только светлой, но и древней магии, давали ей преимущество. Она помнила, что подобные ритуалы часто требуют жертвы или имеют скрытые побочные эффекты, которые могли бы быть её ключом. Она стала ещё более внимательной к деталям: расписанию Теодора, его тайным встречам, его настроениям после общения с Гермионой. Она начала незаметно отслеживать его переписку, используя малейшие упущения в его защите. Она даже могла установить примитивные, но труднообнаружимые магловские жучки, замаскированные под волшебные артефакты, в его кабинете. Изабель обратилась к своим старым связям во Франции, к тем, кто мог бы достать ей редкие и незаметные заклинания слежения, которые не определялись бы стандартными министерскими чарами. Возможно, это были заклинания, используемые для шпионажа в политических кругах или для защиты фамильных тайн. Она искала пути получения образцов волос или крови Розы, чтобы провести независимый магический анализ её происхождения. Изабель понимала, что ей нужен союзник, но не из их общего круга. Она вспомнила о своём старом профессоре в Шармбатоне, эксцентричном, но гениальном специалисте по древним магическим артефактам и ритуалам. Она написала ему зашифрованное письмо, под предлогом изучения семейных традиций Ноттов, намекая на загадочное поведение родового гобелена. Она надеялась, что он, будучи вне английской политической арены, сможет помочь ей разобраться в магической природе обмана. Когда Изабель получит достаточно доказательств и поймёт механизм, с помощью которого Теодор обманул родовое древо, её план мести будет многоступенчатым. Изабель не могла просто провести ритуал на родовом камне. Она должна была представить неопровержимые магические доказательства его обмана. Если ритуал Теодора имел побочные эффекты или требовал регулярного магического подкрепления, Изабель могла использовать это. Для этого и были нужны волосы или кровь шафки. Уже к зиме у неё было всё, волос бастарда, её собственный волос и волос Теодора, а так же подробный ритуал которые нужно провести. Сказав что уехала на пару дней к дедушке, она закрылась в родовом зале Ноттов, вышла оттуда уже через четыре дня, выжитая как лимон, но счастливая магия рода приняла и изменила гобелен. В наказание проклела отпрыска которые позарился на родовую магию, Роза Джин Нотт более не сможет колдовать. Выйдя в зал Изабель растрёпанная с сумасшедшей ухмылкой прошла мима Забини и Теодора, поднимаясь по лестнице, вопросы проигнориравала. Изабель поднялась по лестнице, её удаляющиеся шаги казались оглушительными в тишине после её появления. Забини с беспокойством смотрел ей вслед. Теодор ничего не понял, к ужину компания не изменилось, дети играли в детской, когда крик вырвал всех из оцепенения, но только для того, чтобы погрузить в еще больший кошмар. — Теодор, наша дочь… наша дочь больше не обладает магией! — Гермиона вбежала в зал, её лицо было искажено ужасом, а по щекам текли слёзы. Рядом с ней стояла бледная, испуганная девочка, их дочь. Теодор почувствовал, как мир вокруг него сужается. Он медленно повернулся к Гермионе, его глаза были пустыми, но разум лихорадочно работал, связывая воедино все фрагменты. — Как… как это возможно? — голос Гермионы дрожал. Забини попытался подойти, но Теодор поднял руку, останавливая его. Он смотрел на Гермиону, но видел лишь лицо Изабель, её сумасшедшую ухмылку, её слова о мести. — Это… это Изабель, — прошептал Теодор, и его голос был странно глухим, лишенным всяких эмоций. — Она… она сделала это. Прокляла… того, кто «позарился на родовую магию». — вспомнил про наказ гоблина ещё семь лет назад, когда подтвердил сделку. Гермиона недоуменно уставилась на него. — Изабель? Но… но почему? Теодор сделал шаг к ним, его глаза, наконец, сфокусировались на лице дочери, потом на Гермионе. В них медленно закипала ярость. Не безумная, слепая ярость, а холодная, расчетливая злоба. Он закрыл глаза на мгновение, глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, пронзившую его. Когда он снова открыл их, в них горел огонь, которого Гермиона никогда раньше не видела. — Она забрала магию у нашей девочки. — повторил он, словно проверяя, насколько это реально. Он резко развернулся и направился к обеденному залу. На ужин Изабель спустилась в обеденный зал, её лицо казалось бледным, но взгляд был острым, а уголки губ чуть подрагивали, выдавая внутреннее ликование. Она заняла своё обычное место за столом, словно ничего не произошло. Забини сидел, как на иголках, бросая на неё косые взгляды. Теодор вошёл последним, его лицо было как камень, а глаза не отрывались от Изабель. Гермиона вбежала за ним прижимая к себе их дочь, девочка выглядела потерянной и испуганной, её глаза были красными от слёз. Тишина за столом была оглушительной, прерываемая лишь легким звоном приборов, когда Изабель принялась за еду, демонстративно равнодушная к напряжённой атмосфере. — Как мило, что все собрались за ужином. — произнесла Изабель, прервав молчание. Её голос был ровным, почти безразличным. — А то эти дни в родовом зале так вымотали, что я почти забыла о еде. Гермиона, не в силах сдерживаться, наконец, взорвалась. — Как ты могла, Изабель?! Как ты могла сделать такое?! — её голос звенел от ярости и отчаяния. Она крепче обняла дочь. — Наша дочь… Роза больше не обладает магией! Ты слышишь?! Изабель медленно отложила вилку, подняла взгляд и посмотрела прямо на Гермиону, затем на Тео, на их дочь. Её губы растянулись в тонкой, почти невидимой улыбке. — Ах, вот как», — произнесла она, словно только что узнала об этом. В её голосе не было ни капли раскаяния, лишь странное, холодное торжество. — Значит, в Хогвартсе быстро заметили. Что ж, могу только поздравить их с проницательностью. Теодор вскочил со стула, его кулаки сжались. — Ты прокляла её! Ты знала! Ты… ты использовала нашу дочь в своей грязной мести! — его голос был низким, рычащим. Изабель чуть наклонила голову, её взгляд скользнул по Теодору, потом остановился на Забини, который побледнел. — Месть? О, Теодор, это не месть. Это справедливость, — произнесла она, и каждое слово было отчеканено. — Наконец-то гобелен рода Ноттов очищен. От той, кто посмел позариться на нашу магию, на наше наследие. — Нашу магию?! — воскликнула Гермиона, глаза её горели. — Это наша дочь! Её магия! Это не твоя! Изабель фыркнула, почти с презрением. — Её магия? Вы оба думали, что можете просто принести сюда бастарда, пусть и с моей кровью, и она будет пользоваться тем, что принадлежит исключительно истинным Ноттам? Что она будет плести чары, используя силу, которая течет по этим стенам сотни лет? Силу, которая должна была принадлежать… моему ребёнку? — Её взгляд метнулся к Теодору. — Моему законному ребёнку. Но ты предпочёл… это. Она жестом указала на Розу Джин. — Магия рода Ноттов не терпит чужаков, тем более тех, кто рождён вне брака, и кто посмел претендовать на её силу. Она приняла мой ритуал, и выплюнула чужеродное тело, которое пыталось её осквернить. Роза Джин заплакала, прижимаясь к Гермионе. — Мама… я… я не понимаю… Гермиона обняла дочь крепче, её лицо исказилось от боли и ярости. — Замолчи, Изабель! Ты сумасшедшая! Ты лишила ребёнка её будущего! За что?! Изабель жевала, словно слова Гермионы были не более чем фоновым шумом. — За что? За то, что вы посмели осквернить этот дом, этот род. За то, что ты, Гермиона Грейнджер, думала, что можешь войти сюда и присвоить то, что тебе не принадлежит. За то, что ты, Теодор, предал всё, что мы строили. Ты выбрал её, и твоя… новая семья… теперь пожинает плоды вашего выбора. Она посмотрела на Забини, который сидел, бледный как полотно. — Тебе, Блейз, я скажу одно: будь осторожен. Семья — это святое. А те, кто предают её, получают по заслугам. Забини вздрогнул, но промолчал. — Ты… ты ненормальная! Ты отняла у ребёнка её жизнь! Ты монстр! — голос Гермионы надрывался. Изабель пожала плечами, словно речь шла о пустяке. — Монстр? Я защитила свой род. Защитила то, что принадлежит мне. А магия… что ж, она сама выбрала, кому служить. Она отвергла того, кто не должен был к ней прикасаться. Она наконец-то закончила есть, вытерла губы салфеткой и встала из-за стола. — Если у вас больше нет претензий, я, пожалуй, удалюсь. Устала. А вам, Гермиона, Теодор, я советую поскорее смириться. Ваша дочь больше не волшебница. И это не изменить. Никогда. С этими словами Изабель величественно покинула обеденный зал, оставив за собой лишь обжигающую тишину и разрывающую сердце боль. Теодор опустился на стул, голова его опустилась на руки. Гермиона прижимала к себе плачущую дочь, их мир рухнул. А Забини смотрел на пустой дверной проём, чувствуя, как его пробирает до костей ледяной страх. На с ледующей день в кабинет Теодора прилетела сова от адвоката, Изабель подала на развод. Публично обвинила его в измене и ребенке на стороне.