• • •

      Джон никогда не нуждался в подтверждении других.       В детстве ему не нужны друзья – он придирчив до книг, которые читает, информации, которую выбирает запоминать, и этой избирательности хватает, чтобы заставить его пуститься в вечный поиск. Людям нет места в этом алгоритме, в этой мании и жажде. Джон с самых малых лет знает, что мысль – ценнейшее из сокровищ, что человек может развлекать себя ею бесконечно, и что она единственная достойна того, чтобы ей посвятить жизнь. Джон растёт, раздвигая границы познания.       Его пугает «Гость господина Паука», и он не нуждается в утешении, а с распростёртыми объятиями падает в информационный запой, изучая мистику и всё, что с ней связано. Он практически не коммуницирует с людьми больше необходимого, идя по жизни, живёт сам по себе, для себя и с собой. По углам ему мерещится движение, а в глазах и на устах застывает скептицизм. Слабость и страх прячутся за ним, как за бронёй.       Имитируй, пока не получится; у Джона почти получается. Он натурально закатывает глаза, становясь архивистом, будто не сам пришёл в архив, будто не сам видел действие книг Лайтнера, и это в каком-то смысле помогает.       Джон – всебешнейшая из вещей до того, как начинает принадлежать архивам Магнуса. Он и мир вокруг существуют как будто бы отдельно, не затрагивая друг друга, и Джон лишь притворяется реалистичным, правдоподобным, будучи на самом деле эфемерным, просто набором памяти, навыков и знаний. Ему не нужен никто, и окружающим это вполне понятно. Он уходил – от людей, вопросов, попыток знакомиться, любых связей – и ничего потом не случилось. Всё вокруг оставалось таким же неважным; Джон оставался таким же собой.       До архивов. Его не изменили ни непродолжительные отношения с Джорджи, ни решения, а архив, просто работа, почему-то пробудившая в нём и ответственность, и манию, и смысл. Книги перестали быть центром, мистика сместилась с главенствующей позиции, а хроническая усталость уступила старому-доброму выгоранию. Джон думал, что на него это не повлияет, но сначала Прентсис, потом узнавание коллег, разлад, побег, незнакомцы, возвращение, Элиас...       Притворяясь бесчувственным, он, кажется, разучился таким быть. Вывесив вперёд себя незаинтересованность и почти вежливое равнодушие, он от них избавился, а стараясь скрываться, он доверился больше, чем хотел. Джон прогнулся, сломался навыверт, захлебнулся в хрипе от неожиданного глотка свежего воздуха в однообразии затхлости жизни, и это стало вторым настоящим шоком. Противоречия тревожат голову, впервые не проигнорированные и слишком уж набравшие силу; Джон впервые живёт в этом архиве, находясь под постоянной угрозой смерти. Его не уважают, не любят (за исключением, может быть, Мартина, от природы дружелюбного), но он расцветает. Расцветает ядом колкостей, шипами раздражения и цепкой хваткой контроля, обвивающей всё и вся лозами и плющом.       Джон падает. Джон восстаёт. Джон – весь вопреки, три тысячи разных «но», неистощимый резерв упрямства-сопротивления. Он борется за каждую секунду, а не лежит на неколебимом морском дне, переходит из прошлого, абсолютного дня сурка, к настоящему, просыпается, оживает, и всё ненужное оставляет позади.       Джон не «нахмурился». Джон – «горбит плечи», «раздражается» и «упрямо идёт вперёд». Джон – про настоящее и надежду на будущее, про новые шрамы, лица в памяти, способности и природную нечеловечность. Джон – про беспокойство о собственном теле, жажду информации и играние собственной стоимостью на столе в казино.       Себя не жалеть, не мучить и не беречь. Джон укрывается лоскутным одеялом противоречивых желаний, взаимоисключающих решений и откровенной глупости. Впервые за жизнь ему не снятся сны. Рабочий стол – лучшая подушка, а окровавленная продуктивность вперемешку с азартом и угрозой жизни – самое приятное, что с ним происходит, даже когда страх заставляет биться в конвульсиях и судорожно проверять все ножи, газовые баллоны и щели в стенах.       Джон хмыкает. «Всебешнейшая из вещей» осталась в прошлом. Он прошлый остался там же.       Новый Джон шагает вперёд – по-старому сгорбив плечи, непривычно открываясь миру.       Стараясь быть равнодушным, он разучился таким быть, и его это больше не трогает.