Начало и конец.

дело в валиуме. нитроглицерин и парафин (угроза из свечного магазина) Краткие сведения: Когда весь класс садится в автобус, направляющийся в тренировочный лагерь, Айзава-сэнсэй встаёт перед ними и спрашивает: «Вы действительно хотите стать героями?» Кацуки думает о синяках, ожогах и цепях, вплавленных в его кожу. Он думает о том, как сидит на крыше своей средней школы, свесив ноги с края, и слушает свист ветра в ушах и стук собственного сердца. Он не хочет так себя чувствовать. Он не хочет, чтобы кто-либо так себя чувствовал. Он будет последним, кто так думает. Он спрашивает себя: «Действительно ли я хочу быть героем?» Да — это единственный ответ. — Особенность валиума в том, что он ни черта не помогает избавиться от боли, но из-за него становится сложнее переживать из-за того, что тебе больно, а особенность Кацуки в том, что ему нравится притворяться, будто у него всё под контролем. Примечания: (См. примечания в конце работы.) Рабочий текст: Что бы вы ни делали, не ждите, что эта история будет развиваться так: а потом, а потом, а потом. Жизнь Кацуки до сих пор больше походила на модный журнал, на «Вог»/«Гламур» вихрь хаоса с номерами страниц на каждой второй, пятой или седьмой странице. Всякий раз, когда он пытался пролистать альбом своей жизни, из него выпадали парфюмерные карточки, и он не мог не ожидать, что из ниоткуда появится обнажённая женщина, которая попытается продать ему косметику. Так что, что бы вы ни делали, не ищите страницу с оглавлением, потому что она находится на двадцать моделей дальше от передней обложки. Что бы вы ни делали, не рассчитывайте найти что-то сразу. Чёрт, здесь даже нет никакой последовательности — истории начинаются на одной странице, а через три предложения: Перейдите на страницу 1. А затем сразу же прыгайте назад. В жизни Кацуки есть десять тысяч модных вещей, которые можно комбинировать, чтобы создать четыре или пять стильных образов; миллион модных, крутых аксессуаров — шарфы и ремни, обувь, шляпы и перчатки — и ни одного нормального предмета одежды, с которым их можно было бы надеть. И он уже должен был привыкнуть к этому чувству, потому что он лежит на шоссе, он — жертвенный агнец на дороге реальности, потому что такова его жизнь. Такова она была всегда. Он на самом деле ничего не делает для себя — он просто следует подсказкам, которые ему дают. Раскрашивает линии, которые нарисовали для него родители. Перенесёмся на десять лет назад, к маленькому прыгающему Кит-Кату, маленькому пятилетнему Кит-Кату, которому фотограф велит встать прямо. Перенесёмся на пять лет назад, к злым, угрюмым и пресыщенным людям, чьи кулаки сжимаются от желания нанести удар, и эта ярость в их глазах фотогенична в самом ужасном смысле. Эта ярость фотогенична, как и автомобильная авария. Как последствия взрыва. Перенесёмся в настоящее время, к ухмыляющемуся-насмешливому Кит-Кэту, дёрганому пятнадцатилетнему Кит-Кэту, которому родители велят выпрямиться. Даже спустя столько лет на него по-прежнему давят, его мать всё такая же, отец всё такой же, их надежды и мечты проецируются на то же сгорбленное тело и дрожащие руки. Переходим к Кацуки, который весь из себя несчастный и угрюмый из-за Деку и его дурацкой причуды жалости. Переходим к Кацуки, весь в синяках и крови из-за своего героя детства и пьедестала, на который он никогда не хотел взбираться. Просто запомните: неважно, как внимательно вы следите за прыжками. Продолжение на странице whatever. Просто запомните: независимо от того, насколько вы осторожны, у вас всегда будет ощущение, что вы что-то упустили, это чувство, которое сидит у вас под кожей, этот слон в комнате. Это чувство, когда вы не замечаете нижнюю ступеньку на лестнице, этот медный привкус, который появляется, когда вы спешите и не обращаете внимания на то, на что следовало бы обратить внимание, — всё это возвращается по кругу. Оно возвращается, и иногда вы чувствуете, как оно кусает вас за задницу. Привыкайте к этому чувству. Кацуки должен привыкнуть к этому чувству. Всю свою жизнь ему твердили: > Это и есть практика. > Ничто из этого не имеет значения. > Мы просто разогреваемся. Перенесёмся в настоящее: Кацуки вздрагивает от прикосновения учителя, крепко зажмуривается, готовясь к боли, боли и боли. Перенесёмся на несколько недель назад, в гостиную богатого дома в нижней восточной части Мусутафу. Комната отделана резным красным деревом, сквозь которое просвечивают деньги, с деревянным полом и резным мраморным камином. Это дом мечты каждого человека, но на самом деле там никто не живёт. Лилии в вазах настоящие, а не шёлковые. Шторы кремового цвета из шёлка, а не из хлопка. Красное дерево — это не мореное. Люстра — не прессованное стекло, выдаваемое за хрусталь. Кожа — не винил. Вокруг кофейного столика стоят диван, кресло и стул. На диване сидит семья Бакуго. В креслах сидят герои. Бакуго Мицуки протягивает руку, её запястье тонкое, с выступающими костями и венами, на костяшках пальцев — снежные горы, обручальное кольцо с бриллиантом и гордостью, ногти с французским маникюром, потому что она только что вернулась из Парижа. Она говорит: «Я в восторге, правда». Если бы вам нужно было начать с какой-то одной детали, то это были бы руки Мицуки. Или даже руки Кацуки, на самом деле. У неё гладкая кожа и идеальные руки, в то время как у Кацуки мозолистые — его руки — это единственное, что в нём никогда не будет безупречным. Он прячет их в карманы. С глаз долой — из сердца вон. Кацуки проходил через всё это слишком много раз, чтобы сосчитать, но серьёзность ситуации придаёт этому разговору небывалую весомость. Учитель приходит в гости. И Айзава, и Всемогущий в костюмах: один в жёлтом в тонкую полоску, а другой в угольно-сером, волосы Айзавы собраны в хвост, а одежда Всемогущего действительно подходит к его новому худощавому телосложению. Этот последний факт ранит немного сильнее, чем следовало бы. Айзава переводит взгляд с Кацуки на его мать, сидящую рядом, и глаза его матери — эти узкие ярко-красные глаза, которые никогда не увидишь вблизи и от которых невозможно отвести взгляд, — эти глаза, в которых живёт котёнок или поющий костёр, красивые и уязвимые, которые делают эту женщину такой, что её можно любить, — устремляются на лицо учителя. Сканируют. Ищут. Учителя, по-видимому, пришли сюда, чтобы получить разрешение родителей Кацуки на строительство общежитий. Точно так же, как вы моделируете новый автомобиль или тостер, Мицуки проводит взглядом от своей улыбки и лавандового кардигана к мужу. «Вот этот, — говорит она, — мой муж. Его зовут Масару». Айзава в своём угольно-сером костюме с медными пуговицами от «Шанель» и с причёсанными и зачёсанными назад волосами, чтобы выглядеть презентабельно, кивает Бакуго Мицуки. Всемогущий в своём жёлтом костюме в тонкую полоску и с тенями под глазами, наложенными как макияж, улыбается Бакуго Масару. Они оба не смотрят на Кацуки. — И это тоже, — мать Кацуки протягивает руку, чтобы погладить сына по плечу. — Это… — Она касается его локтя. «Это» маленькое дерьмо… Ее взгляд скользит по суровому лицу сына. Чувства в этих глазах нельзя назвать яростью. Они не такие сдержанные. «Это Кацуки. Хотя я уверена, что ты уже это знаешь». Всемогущий склоняется в подобии поклона, как перед алтарём. Преклоняет колени. «Его трудно забыть, — говорит он. — Он один из лучших учеников Юэя». Ледяная стерва, какой она может быть, Мицуки просто усмехается и поворачивается к Айзаве. Её ноги втиснуты в две золотые медвежьи ловушки с маленькими золотыми ремешками и изящными золотыми цепочками. Ей не следовало надевать обувь в доме, она должна была надеть тапочки, но ей пришлось спешить домой с работы, чтобы провести эту встречу. Потому что Кацуки — это такое неудобство. Последняя часть не произносится вслух. Она врезается в его душу, как удар кулаком. — Цель этой встречи, — торжественно повторяет Айзава, — получить ваше разрешение на крупный проект в кампусе Юэя. Напряжение в комнате настолько сильное, что Кацуки кажется, будто он карабкается по рыхлой куче земли. Он так привык к разлуке с родителями, что учителя кажутся ему более родными, чем родители. Он находится на одном уровне с Айзавой, потому что они оба сидят. Где-то вдалеке голос Всемогущего продолжает вести светскую беседу, рассказывая о блестящих оценках, результатах экзаменов и обо всём, что позволило Бакуго Кацуки поступить в самую престижную школу страны, и всё это время Айзава не сводит с него глаз. Сердце Кацуки замирает в груди. Он сглатывает. — ...ваш сын, — продолжает Всемогущий, улыбаясь, хотя улыбаться больше нечему, — просто радость для меня в классе... Голос его матери и тень её позора говорят: «Жаль, что он не доставляет радости дома». — На эту тему, — говорит Всемогущий. — Насчет общежитий, — начинает Айзава. — О, — смеётся мать Кацуки, — я была бы рада избавиться от него. Перенесёмся в ночь в доме Бакуго. Прыгайте на высоких каблуках, которые сейчас снимутся. После того как учителя Кацуки уйдут, переходите к тому месту, где начинается настоящая битва. Комната родителей Кацуки находится дальше по коридору, в той стороне, откуда открывается лучший вид. Ванная комната отделана розовыми и голубыми зеркалами, которыми покрыты все стены и даже потолок. Бакуго Мицуки и её сын повсюду, они отражаются на каждой поверхности, и Мицуки сидит на краю ванны. Бакуго Мицуки сидит на краю каждой ванны в отражении каждого зеркала — их слишком много, чтобы сосчитать, и все они чертовски злы. Сотни её ярко-красных глаз смотрят на Кацуки с другого конца комнаты. Он стоит в дверном проёме. Он опирается плечом о дверной косяк, делает глубокий вдох и ждёт. — ...Кацуки, — говорит его мать. Он выдвигает ящик в раковине и достаёт пузырёк с таблетками «Дарвон», которые щёлкают-щёлкают-щёлкают друг о друга, когда он их встряхивает, что он и делает. По его мнению, шум — это самое приятное в лекарствах. — Да, эти, — говорит его мать и протягивает руку с наманикюренными пальцами. — Детка, эти штучки — просто райское наслаждение. Дай мне парочку. У твоей мамы снова проблемы с поясницей. Кацуки закатывает глаза и высыпает десять капсул. Сотня рук бросает тысячу транквилизаторов на раздвоенные языки Бакуго Мицуки, и смертоносный дарвон скользит по тёмному нутру в континенты, из которых состоит мир матери, модели, монстра. «Люди употребляют наркотики, — говорит его мать, — потому что у них не очень хорошо с досугом». Всю свою жизнь Кацуки стремился быть лучшим. У проигравших нет будущего. Нет трофея за «Ну что ж, ты попытался». Нет рекламы для «второго лучшего». Вместо этого — альдактон, перкодан, компазин и вкус крови во рту. Доливать по мере необходимости. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Перенесёмся на неделю после четвёртого дня рождения Кацуки, когда логопед сказал, что Кацуки должен встать на колени и поблагодарить Господа за то, что стоматолог заметил у него косноязычие. Они сидят в её кабинете из шлакоблоков, и половину комнаты занимает большой стальной стол, стоящий между ними. Кацуки смотрит на психотерапевта, пока та пытается научить маленькую подпрыгивающую Кит-Кэт, как чревовещатель заставляет говорить игрушечного болванчика. Понимаете, чревовещатель не может заставить свой рот двигаться. Он не может шевелить губами, поэтому прижимает язык к нёбу, чтобы произносить слова. Если вы не можете произнести определённый звук, не двигая губами, вам следует заменить его другим звуком — например, использовать эт вместо эфф, и контекст, в котором вы говорите, сделает ваше предложение понятным. «Я бы лучше занялся этим», — говорит логопед. Тогда иди сюда, — пишет Кацуки своим дрожащим почерком. Пауза. — Нет. Ты должен повторять за мной, Кацуки. Кацуки говорит: «Я бы лучше пошёл сюда». — Нет, не так. Ты делаешь это неправильно. — Я бы лучше пошёл вот сюда. Она говорит: «Нет, это тоже неправильно», — и смотрит на часы. — Внимание на меня, — резко говорит Кацуки. — Тебе нужно будет много практиковаться, но в свободное время. А теперь ещё раз. — Почему ты не можешь меня ПОНЯТЬ? Она говорит: “Хорошо. Отлично! Разве это было не просто?” В своём блокноте Кацуки пишет карандашом: ОТВАЛИ. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Переходим к сцене, где мать Кацуки выходит после инъекции коллагена в губы и говорит, что больше не боится ада. Говоря об аде, Кацуки сообщает Яойорозу: «Завтра мы будем там снимать». Широко улыбаясь, Яойорозу говорит: «Похоже, ты говоришь по опыту». Настоящую улыбку можно удерживать лишь некоторое время. После этого остаются только зубы. Это первая фотосессия Кацуки. — Моя мама — модель, — говорит он и на этом заканчивает. Это первая фотосессия Кацуки. В первый раз, когда его заставляют позировать для фотосессии, — в первый раз, когда фотограф говорит ему встать прямо, и Кацуки делает это, — боль настолько внезапная и резкая, что он вдруг оказывается на полу, согнувшись пополам и упираясь коленями в покрытый бумагой пол съёмочной площадки. Мир кружится перед глазами. Тошнота скручивает и подташнивает его изнутри. Яойорозу смотрит на него, нахмурив брови, и её широкой улыбки нигде не видно. — Бакуго? Его тело так привыкло к опущенным плечам и напряжённым мышцам, что ему кажется пыткой сделать что-то настолько простое, как выпрямиться. Фотограф поднимает взгляд, когда он не сразу встаёт. «Пожалуйста, встань, Кацуки. Я пытаюсь закончить до того, как твоя мама вернётся с перерыва на обед». Кацуки делает дрожащий вдох. Фотограф хмурится, когда проходит несколько секунд без каких-либо признаков движения. «Кацуки, я просто трачу плёнку впустую, пока ты не перестанешь вести себя как ребёнок». Он смотрит в объектив, чтобы увидеть Кацуки, всё ещё стоящего на коленях на полу. «Подумай, как будет разочарована твоя мать, когда вернётся». — Бакуго, ты в порядке? Руки Кацуки крепко сжимают пол. Он чувствует, как нитроглицерин растекается по его венам, готовя его к действию, и настойчивый пульс под его кожей становится теплее, мощная энергия рвётся наружу. — ...Бакуго Кацуки, — предупреждает оператор, и в его голосе впервые слышится гнев. Кацуки стискивает зубы, закрывает глаза и встаёт. Кацуки никогда не спрашивает, чем именно его тело отличается от тел обычных людей, но его родители любят болтать обо всём, что связано с его естественными защитными механизмами. Природное оружие. Вот откуда Кацуки знает, что у него не только другие руки, но и другие мышцы спины и плеч. Чтобы справиться с недостатком его причуды, отдачей, чтобы его руки не вырывало прямо из суставов. Всё это приводит к его так называемой «дерьмовой» осанке — опущенным плечам, полной и абсолютной неспособности сидеть, поставив обе ноги на пол, — что, в свою очередь, приводит к тому, что он сутулится или скрещивает ноги, когда сидит. Его горло и носовые ходы были покрыты каким-то мутировавшим, биоинженерным фильтром, который не давал ему задыхаться от запаха и вкуса собственного дыма. В результате у него образовалась что-то вроде косоглазия, из-за которого нижняя часть его рта прилипала к щекам, как естественная противогазная маска, из-за которой ему было трудно делать такие простые вещи, как есть или говорить. Если он хотел что-то сказать, ему приходилось выдавливать слова сквозь блокаду, и они почти всегда звучали как крик. Слишком громко, сказали бы ему люди, но не похоже, чтобы он мог это контролировать. Предлагались операции, которые могли бы изменить всё это, сделать его более обычным — ребёнком с химической причудой, а не с мутацией, — но все эти предложения были отвергнуты, разрушены топором, похоронены. Зачем им что-то менять в нём? Потому что говорить больно. Больно стоять прямо. Больно есть. Гнев, разгорающийся внутри него, как никогда похож на решимость. Дышать больно, и он не уверен, ложь это или правда, которую он носил в себе так долго, что забыл, как это больно, но он давно, очень давно утратил способность переживать. Я их ненавижу. Бакуго Кацуки сжимает челюсти и не возражает. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Переходим к Кацуки, который половину своей жизни провёл, прячась в ванной своего лучшего друга. Перенесёмся в ночь после того, как Кариаге ввязался в очередную драку. Сначала Кацуки помог ему расстегнуть школьный пиджак, а затем стянул с него рубашку, и теперь Кариаге лежит на кафельном полу, как морская звезда. Кацуки сидит на закрытой крышке унитаза и вкалывает своему лучшему другу валиум, как при пытке водой. Особенность валиума в том, что он ни черта не помогает избавиться от боли, но делает так, что ты меньше злишься из-за того, что тебе больно. — Ударь меня, — говорит Кариаге. Особенность Кариаге в том, что у него настолько высокая переносимость наркотиков, что для его убийства потребовались бы тысячи и тысячи доз. Поэтому Кацуки роняет валиум. Он падает плашмя в ожидающий его окровавленный рот Кариаге. Тот проглатывает. “Ударь меня”. Кацуки так и делает. Губы Кариэге все в струпьях, красные и кровоточат. “Ударь меня”, - говорит он. Катсуки принимает Валиум. Кариэг говорит: «Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как мой отец выгнал меня?» Кацуки кладёт голову на колени и смотрит на этого мальчика, которого знает всю свою жизнь. Так легко представить, как он его целует. Так легко представить, как он его убивает. — Мне было семь, — говорит Кариаге и замолкает. — Кацуки? Кацуки смотрит на него сверху вниз. Так легко представить их будущее. — Кацуки, пожалуйста, — говорит Кариаге. — Ударь меня. Катсуки принимает еще одну таблетку Валиума. — Так вот, мой отец был полным придурком. Серьезно. Настолько придурком, что на него, на нас, вызвали CPS, и было проведено целое расследование. Голова Кариаге находится почти прямо под головой Кацуки, когда он смотрит вниз, за исключением того, что Кариаге лежит вверх ногами. Глаза Кацуки смотрят прямо в рот Кариаге, в темноту, которая простирается до самых его внутренностей и всего, что находится за кулисами: Агеи Ашикари. Так легко представить его незнакомцем. — Кацуки? Детка? — Кариаге облизывает окровавленные губы. — Ударь меня. Поэтому он бьет его. «Через несколько месяцев после расследования этот парень подходит ко мне, когда я иду домой из школы, и говорит, что это конфиденциальное дополнительное интервью. Он спрашивает, не хочу ли я ему что-нибудь рассказать. Конечно, я говорю: «Нет». Кариаге вздыхает, и таблетки в его желудке щелкают-щелкают-щелкают. Самое приятное в лекарствах — это шум, и с каждым вдохом становится всё труднее и труднее дышать. «Он говорит: хорошо. Он говорит - ударь меня. Катсуки принимает Валиум. — Он говорит: «Мне нравится ребёнок, который умеет хранить секреты». В таком положении Кариаге выглядит как незнакомец. Кацуки никогда раньше не видел этого мальчика. — Этот полицейский, этот детектив, — хрипло произносит Кариэге, — он положил на меня руку. Прямо на рубашку. И он сказал мне, что они хотят арестовать моего отца по подозрению, а потом добавил, что им на самом деле не нужно возобновлять расследование. Он сказал: «Я могу их остановить». Он сказал: «Всё зависит от тебя». Ещё одна пауза. Кацуки ничего не говорит. В этот момент слишком тихо, чтобы кричать, и он боится, что если откроет рот, то из него вырвутся только крики. — ...Кацуки, — говорит Кариаге. — Ударь меня. Он так и делает. — Через несколько недель после этого у меня заболело горло. Помнишь это? — Да, — говорит Кацуки. Он не кричит. Он едва может говорить. — Да, я помню. — Было так плохо, что я не ходил в школу. Родители отвели меня к врачу, и он взял мазок на стрептококк — ну, знаете, на эту маленькую сучку. Он сглатывает. — Культуру, — говорит он. — Она показала гонорею. Ну, знаете, гонорею. Эту крошечную гонорейную бактерию. И есть только один способ заразиться гонореей в этой области, и мой отец… Его отец выгнал его из дома. — Он плохо с этим справился. Кариаге было семь. “Он кричал о том, каким больным я был, и под этим, я думаю, он имел в виду, ну, знаете, гея”. Его отец выгнал его из дома. — Кацуки? — спрашивает Кариаге. — Ударь меня, пожалуйста. Он так и делает. Каридж снова сглатывает. При остром фарингите, когда ты им болеешь, трудно нормально глотать. Трудно даже говорить. Как будто биоинженерный фильтр забивается в горло, покрывая каждую поверхность. Вирус. Паразит. Так легче хранить секрет. — А потом папа вышвырнул меня из этого проклятого дома. — Каридже вздыхает, глядя в потолок и оставаясь очень, очень неподвижной. — ... Мне нравится ребёнок, который умеет хранить секреты... Кровь размазанной кляксой на его губах. Похоже на место преступления. Похоже на маленького мальчика, загнанного в переулок полицейским, детективом, который запускает руку ему под рубашку. Проводит пальцами по мягкой коже и рёбрам. Неудивительно, что Кариаге не любит ходить домой одна. Кариаге качает головой. — И что мне было делать? — спрашивает он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Кацуки. — Мне было семь. Я был всего лишь ребёнком. Я не знал… И он до сих пор этого не делает. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Вернитесь на любую страницу из жизни Бакуго Кацуки, и вы увидите, что его внимание приковано к матери. Вы почти слышите, как маленький мальчик говорит: «Люби меня». Люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, я буду такой, какой ты хочешь меня видеть. Бей меня. Измени меня. Я могу стоять прямо. Гни меня, пока я не сломаюсь, но я никогда не тресну. Разбери меня на части. Преврати меня во что угодно, но, пожалуйста, мама, люби меня. Не оставляй меня. Но уже слишком поздно, и чемоданы уже собраны. Чемоданы уже в машине, готовые к отправке в аэропорт, и Кацуки ничего не остаётся, кроме как наблюдать. > Это и есть практика. Его мать наклоняется и взъерошивает волосы сына. «Мы с твоим отцом вернёмся через пару дней, хорошо?» > Ничто из этого не имеет значения. Его отец наклоняется и обнимает этого маленького мальчика. «Деньги на столе. Не забудь вовремя прийти в школу, Кит-Кэт». > Мы просто разогреваемся. Кацуки почти говорит: «Не уходи». Он почти говорит: «Я люблю тебя». Он говорит: “Хорошо”. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Прыгай на крышу. Перейдем к тому, что Катсуки напивается. Он проносит в школу в рюкзаке бутылку вина и поднимается по лестнице на крышу. Кто-нибудь вообще заметит, если он сейчас спрыгнет? Кому-нибудь вообще будет дело? Его родители в Париже. Они так заняты своей известностью, что даже не заплачут, когда услышат эту новость, или будут держать всё в себе, пока камеры не уедут? У него болит сердце. Он не знает ответов ни на один из этих вопросов, поэтому он пьёт. Он не привык к алкоголю, поэтому напиток обжигает его, когда он его глотает. От этого на глаза наворачиваются слёзы, но он не утруждает себя их вытирать — когда ещё плакать, как не сейчас, когда он чувствует себя таким чертовски бесполезным и ненужным? В нём есть что-то чертовски гнилое. Что-то ужасное. Что-то плохое. Он хотел бы быть счастливым и добрым, как Деку или Ясу, но он не может. Он просто не может. Он выпивает половину бутылки, прежде чем кто-то его находит. Он немного удивлён, что кто-то вообще удосужился его искать, но когда он видит, что это Кариаге, он удивляется чуть меньше. Ещё в классе он понял, что его друзья знают, что он вот-вот самоуничтожится. Раньше они отступали и наблюдали с безопасного расстояния, как он взрывается, превращаясь в сверхновую, но теперь они послали Кариаге. Кариаге ничего не пьёт. Он даже не курит. Он открывает дверь на крышу и бегло осматривается, как будто не ожидая ничего найти, но затем видит Кацуки, и его глаза расширяются. — Кацуки? — Он спотыкается о бетон и садится рядом с Кацуки, глядя сначала на бутылку, потом на Кацуки, а затем снова на бутылку. — ... Что ты делаешь? Верхняя губа Кацуки окрасилась в тёмно-красный цвет от вина. Он даже не знает, что это за вино, и ему плевать — мерло, каберне или сира, всё равно, когда тебе двенадцать лет и ты сидишь на краю крыши своей средней школы. Под влиянием алкоголя он становится откровенным и говорит: «Ну, для начала я подумывал о том, чтобы покончить с собой». Кариаге морщит нос. «Не стоит шутить на эту тему», — говорит он, но всё равно смеётся. Но его взгляд остаётся серьёзным. Его веселье угасает. Кацуки пьёт. «... Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь». — С чего бы мне шутить? Кацуки смотрит на бутылку, но его глаза слишком затуманены, чтобы даже прочитать этикетку. Он ничего не может сделать правильно. Он чертовски бесполезен. — Я не шучу. — Кацуки, — говорит Кариаге, медленно, как мёд из ложки, капающий-капающий-капающий в чашку чая, — ты не можешь быть серьёзным. Кацуки смотрит ему в глаза. Улыбается. «О нет, не принимай меня всерьёз. Я просто большая чёртова шутка». — Ты… — Кариаге отводит взгляд. — Как ты собирался это сделать? Кацуки вяло пожимает плечами, но только одним плечом. «Я собирался совершить лебединый прыжок», — говорит он, и краем глаза замечает, как Кариаге вздрагивает. Этот разговор — заряженное ружьё, это вино — пуля, а Кацуки — не что иное, как отдача. Последствия. «Я уже давно об этом думаю. Я только и делаю, что всё портю. С таким же успехом можно умереть, да?» Кровь и внутренности повсюду. Мозг размозжило о бетон. «Кроме того, я ненавижу открытые гробы. Они — они чертовски отвратительны. Я не хочу, чтобы кто-то наряжал меня, как чёртову куклу. Если я мёртв, то я мёртв, просто закопайте меня, чёрт возьми. Кремируйте меня». — Почему ты — ты — как давно ты об этом думаешь? — Какое-то время. Он делает глоток. Это правда. Не проходит и дня, чтобы он не задавался вопросом, как бы выглядело его тело после аварии, свисающее с потолочного люка в торговом центре, грудь вздымается, опускается, раз, два, и всё. — Думал, что это нормально, понимаешь? — И ты никому не рассказала об этом? — Кариэг кажется обиженной. — Ты не рассказала мне? Кацуки искоса смотрит на него и снова делает глоток. Вино золотистым потоком льётся ему в горло, обжигая мозг и заставляя мысли разбегаться. — Зачем мне это? Никому нет дела. Сейчас я вот-вот заплачу. «Я правда!» — Сомневаюсь. Кацуки вытирает рот краем рукава, колеблется, а затем смеётся. Это истерический смех. — Подожди, нет, на самом деле я ни капли не сомневаюсь. Ты всегда любил ломать вещи. — Ты не вещь, Кацуки. «Бедный маленький сломленный Кацуки, сломленный маленький Кит-Кэт, совсем один». Его губы кривятся в усмешке, и она жестока. Она отвратительна. «Я всего лишь твоя грёбаная благотворительная акция. Что-то, что поможет тебе почувствовать себя лучше, да?» — Прекрати. — Голос Кариаге срывается. — Кацуки, прекрати. — Или что? Ты собираешься плакать? — усмехается Кацуки. — Да ладно, ты, большой ребёнок. “Пошел ты, я не собираюсь плакать!” Он вот-вот заплачет. Отлично. Катсуки доведет его до слез, заставит плакать его лучшего друга, потому что он гребаный мудак, который никогда не стал бы героем. Глупая несбыточная мечта. Глупое гребаное желание. “Катсуки, я забочусь о тебе!” — Нет, — резко отвечает Кацуки, — ты не понимаешь. Никто не понимает! Он допивает остатки виски и со стуком ставит стакан на крышу — не так сильно, чтобы разбить его, но достаточно сильно, чтобы они оба вздрогнули. — Никому нет до меня дела, и меньше всего тебе! Можешь сколько угодно говорить, что любишь меня, что тебе не всё равно, но это грёбаная ложь! Ты грёбаный лживый ублюдок, Агеи Ашикари, как будто ты хоть имеешь представление о том, что я чувствую, ты всегда был непонятым ребёнком, тебе всегда предлагали помощь, а люди всегда ожидали, что я буду хорошим. Я был СОВЕРШЕННЫМ ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ! Но ты бы этого не понял! Ты НЕ ПОНИМАЕШЬ этого, Каридж — люди ВСЕГДА говорят мне, что им было бы лучше, если бы я ушёл, если бы я перестал пытаться превзойти их во всём. Ну, я, чёрт возьми, ПОПЫТАЮСЬ! Затем он замолкает, и воздух наполняется эхом его криков. Он делает хриплый, прерывистый вдох. С ним все в порядке. Это прекрасно. — Я просто… — Его голос дрожит. Он не может заставить себя посмотреть на Кариаге, потому что знает, что увидит. — Я просто пойду. Он не оглядывается назад. Большую часть своей жизни Кацуки провёл, стоя на бескрайнем белом полотне за определённую сумму денег в час, в лакированных ботинках, которые жали ему ноги, и в пиджаке, который не сходился в плечах, в то время как какой-нибудь известный модный фотограф говорил ему, что чувствовать. > Дай мне гнев. Вспышка. > Дай мне злобы. Вспышка. > Всели в меня отстраненную экзистенциалистскую скуку. Вспышка. > Дайте мне безудержный интеллектуализм в качестве механизма выживания. Вспышка. Всё, что он делает, — это борьба за власть, бесконечный цикл «я, я, я, я». Когда Кацуки видит в газете фотографию двадцатилетней девушки, которую похитили, изнасиловали, ограбили, а затем убили, и вот она, молодая и улыбающаяся, на первой полосе, вместо того чтобы размышлять об этом ужасном преступлении, Кацуки думает: «Ого, она была бы очень горячей, если бы её кожа была немного светлее». Его вторая реакция заключается в том, что ему лучше иметь под рукой несколько хороших снимков головы и плеч на случай, если его, ну, знаете, похитят, подвергнут нападению, ограбят, а потом убьют. Его третья реакция такова: по крайней мере, это сокращает количество конкурентов. Если он честен, вся его жизнь - это он сам. По крайней мере, если только не работает счетчик и какой-нибудь фотограф не орет: Проявите ко мне сочувствие! А потом вспыхивает стробоскоп. В его поле зрения появляются чёрные пятна. > Прояви ко мне сочувствие. Вспышка. > Будь со мной жестоко честен. Вспышка. > Дайте мне передохнуть. Фотограф говорит: «Встаньте прямо». Первые пару дней после своей выходки Кацуки жил так, словно ничего не случилось. Это означало, что он боролся с похмельем и надевал школьную форму. Это означало, что он шёл в школу пешком. Это означало, что по вечерам он сидел за кухонным столом в одиночестве и ковырялся в еде. После этого он ложился спать. Он не спал. Его родители были в Париже, Праге или Италии. Он им не нравился. Они его ненавидели. Они хотели, чтобы он никогда не родился. На третий день Кацуки вставал с постели только для того, чтобы сходить в туалет. Он не потрудился позвонить в школу и сказать, что заболел. Его сердце просто билось, билось и продолжало биться, что бы ни он ни делал, но на самом деле он ничего не делал. Не стоило прилагать усилия, чтобы начать измерять длину шланга, который нужно было подсоединить к выхлопной трубе со стороны водителя. Ни в коем случае не стоило прилагать усилия, чтобы пойти к врачу и так убедительно соврать, чтобы она выписала ему хорошую крепкую снотворную таблетку. Всё остальное, что он мог бы сделать, например, приставить бритвенное лезвие к запястью, выглядело ещё одним глупым планом, который мог бы решить все его проблемы ещё раз. Ходить в школу казалось безумием. Есть ещё раз, когда-либо ещё раз, имело примерно такой же смысл, как сажать тюльпаны в тени падающей атомной бомбы. На четвёртый день, проведённый Кацуки в постели, он мог поклясться, что живёт уже целую вечность. Наверное, так себя чувствуют вампиры. Представьте, что вы живёте тысячи, тысячи и тысячи лет и продолжаете совершать одну и ту же глупую ошибку, просто тысячи лет вы продолжаете смеяться, говорить и думать, что отлично проводите время, вы думаете, что находитесь в центре внимания, что у вас жизнь, за которую другие люди готовы умереть, вы думаете, что вы просто супер. Когда ты лежишь в постели весь день, ты понимаешь, что вампиров убивают не деревянные колья. Это весь тот эмоциональный багаж, который им приходится нести из века в век. Затем, так же быстро, как врач сообщает, что ваша болезнь смертельна, так же быстро, как судья выносит смертный приговор, вы совершаете ошибку, и всё рушится вокруг вас. Все рушится. На пятый день после того, как Кацуки лёг в постель, Кариаге приоткрывает дверь в его спальню. В одной руке он держит дымящийся контейнер из пенопласта, а в другой — банку кока-колы. В комнате пахнет жжёным сахаром и несвежим дыханием Кацуки. — Придурок, — говорит Кариаге. Он снова ввязался в драку. Один его глаз почти заплыл, а в углу рта запеклась кровь. Она окрашивает его зубы. — Ты уже умер? Ты загадал желание? — М-м-м, — говорит Кацуки в подушку. Он замолкает, делает глубокий, прерывистый вдох. А потом говорит: — Чёрт. Я чувствую себя дерьмово. “Ты тоже так выглядишь”. Кариаге осторожно садится рядом с ним на кровать, ставит контейнер и напиток на тумбочку, чтобы прижать ладонь ко лбу Кацуки. Когда он убирает руку, с неё практически капает пот. Он вытирает её о штаны и смотрит на Кацуки с таким горьким выражением лица, которое можно описать только как настоящую любовь. — ...Как думаешь, ты можешь сесть? Кацуки усмехается. «Конечно, я могу сесть. Я же не инвалид, черт возьми». Он подается вперед, почти незаметно морщась от боли между лопатками. Кариаге молча обнимает его за талию и снова прикладывает свободную руку ко лбу Кацуки. — Тебе тепло, — констатирует он так же, как сказал бы: «Эта капуста выглядит свежей» или «Погода хорошая». Без интонации и ударения. — Это называется «причуда-мутация». Пауза. — Тупица, — добавляет он, словно опомнившись. Каридже приподнимает бровь и притягивает его ближе. — Тебе нужно сходить к врачу. — Ни за что на свете. — Кацуки тянется за колой, подносит её ко рту и делает несколько дрожащих глотков. — Мне уже лучше. Мне просто нужно было уйти. Не обращая на это внимания, Кариаге говорит: «Нам нужно попросить кого-нибудь прийти и проведать тебя. Как насчёт отца Ясу? Он придёт, я уверен». — ...Кариаге. Губы Кацуки растягиваются в мягкой полуулыбке. — Отец Ясу — ветеринар. — О. Кариаге пожимает плечами. — Ну, я принёс тебе еду. Я знаю, что ты не ел. Как по заказу, в животе у Кацуки урчит от голода. Когда он в последний раз ел? Да и имеет ли это вообще значение? Он морщит нос. — Я не голоден. — А я — Теодор Рузвельт. Кариаге наклоняется и хватает контейнер из пенопласта. — Давай, придурок. Это острый рамен. Кацуки стискивает зубы. — ... Ты пропускаешь урок. — Похоже, что мне есть до этого дело? Кацуки сделал ещё один глубокий вдох и отвернулся, пряча лицо, чтобы Кариаге не увидел слёзы в уголках его глаз. «... Спасибо». — Не благодари меня. — В голосе Кариаге слышится мягкость. Она такая мягкая, что Кацуки кажется, будто он тает. — Просто... встань на ноги. Мы скучаем по тебе. Я тоже по тебе скучаю, — хочет сказать Кацуки. Он этого не делает. Кацуки протягивает руки за едой. «Дай мне», — говорит он. Кариаге так и делает. Через секунду, минуту или час Кацуки сказал: «Не делай этого из жалости ко мне». Усмешка. «Как будто я стал бы делать то, чего не хочу». Между ними всё было не идеально. Им ещё предстояло залечить раны, извиниться, кое-что объяснить. Кацуки знал, что его слова ранили Кариаге сильнее, чем могли бы ранить слова, и он знал, что между ними что-то изменилось. Что-то изменилось, и, вероятно, это было не к лучшему. Но для всего этого будет время позже. Кариаге здесь, и он не уходит. Он не отпускает меня. — Агэи Асикари, — говорит Кацуки. — Кариаге. Я люблю тебя. Люби меня, люби меня, люби меня. Не покидай меня. Я люблю тебя. Кариаге долго-долго смотрит на него. — ...Я тоже тебя люблю, Кацуки. Он обнимает Кацуки за талию. Бакуго Кацуки закрывает глаза и умоляет себя не плакать. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 А теперь вернёмся на шаг назад к первому настоящему поцелую Кацуки. Вопреки распространённому мнению, его первым настоящим поцелуем был не поцелуй с Агэи Ашикари, или Дехисой Ясуси, или даже Дайкоку Сэйкой. Кацуки любил их, но есть разные виды любви, и все они бесценны. Так что его первым настоящим поцелуем был не один из них. Это была Яойорозу Момо. Кацуки влюбился в Яойорозу не потому, что она была умной. Чёрт, Кацуки и сам был чертовски умён — достаточно умён, чтобы понимать, что ум не равносилен хорошему характеру и не означает, что у них много здравого смысла. Он влюбился в Яойорозу не потому, что она могла искренне улыбаться в течение нечеловечески долгого времени, и не потому, что у неё было много денег — у Кацуки тоже было много денег. Он влюбился в Яойорозу, потому что она спрашивала, всё ли с ним в порядке, и могла в любой момент перестать улыбаться, если того требовала ситуация. Он влюбился в Яойорозу, потому что ей технически не нужно было быть моделью, но она всё равно это делала, просто чтобы проводить с ним время. Она говорила, что ей нравится проводить с ним время. Она говорила, что он ей нравится. Он влюбился в неё, когда она не попыталась его поцеловать. Если быть совсем честным, говорить только правду и ничего, кроме правды, то Кацуки немного нервничал из-за всего этого поцелуя. Многие думали, что целуются лучше, чем на самом деле, — не то чтобы Кацуки считал себя настоящим гением в поцелуях, но многие, похоже, пытались превратить это в соревновательный вид спорта или что-то в этом роде. Это был не теннис. Это был не хоккей. Но Яойорозу не пыталась его поцеловать. Она просто крепко обняла его и уткнулась лицом в волосы Кацуки. Она была выше его и, вероятно, всегда будет выше его, и они долго стояли так. Они бы простояли так ещё дольше, если бы Кацуки не рявкнул: «Какого чёрта ты творишь?» Яояозу сказал ему в волосы: «Ты когда-нибудь слышал о Джоне Кьюсаке?» Кацуки нахмурил брови. — Да, наверное. — Ну, он любит подходить к женщинам и нюхать их подмышки. — Это чертовски отвратительно, — выплюнул Кацуки. — Это ложь. Пожалуйста, скажи мне, что это ложь. Она всё ещё обнимает его. От неё пахнет холодным чаем с мёдом, в который добавили лёд. Её голос звучит у него в ушах. «Я люблю тебя». Поцелуй Яойорозу Момо был похож на действие наркотика, только это было не что-то плохое. Это было похоже на то, чего не найти в оглавлении ни одного модного журнала. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Пролистайте несколько страниц. Пролистайте десять. Перенесёмся в первый день нашего героя в старшей школе Юэй. Честно говоря, он просто искал место, где можно было бы съесть свой чёртов обед. — Эй, эй! Ешь дерьмо и умирай, Серо! Резкий, почти дикий смех. От него у Кацуки волосы на затылке встают дыбом. — Я же говорил, что мне повезёт! Кацуки замирает в дверном проёме, ведущем на крышу, сжимая в руке свой обед, словно безжизненную тушу. Он пришёл сюда, чтобы укрыться от шума в столовой — от него хотелось кричать, — но на тёмно-сером бетоне уже растянулась группа ребят, словно они здесь хозяева. Глядя на них, болтающих, как старые друзья, он не может отделаться от ощущения, что вторгается в их мир. Они не в школьной форме: пиджаки расстегнуты и сброшены, брюки закатаны, ботинки спрятаны в редких тенях. Взгляд Кацуки останавливается на девушке, лежащей у края крыши. Она спит в школьной юбке и чёрной майке, прикрыв лицо раскрытой книгой, чтобы защититься от солнца. Затем его взгляд перемещается на остальных детей. Он узнаёт их по своему классу. Вроде бы. Он плохо запоминает лица, но по тому, как они дурачились вместе, склонившись над колодой потрёпанных игральных карт, он понимает, что видел их раньше. Они все до боли непринуждённо общаются друг с другом — кроме одного из них, долговязого парня с загорелой кожей. Его воротник расстёгнут, но он всё равно выглядит слишком чопорным по сравнению со всеми остальными. Его руки слишком велики для него, как будто он ещё не закончил расти, и они слегка дрожат, когда он нерешительно подтягивает к себе небольшую стопку вещей. Конфеты, полупустая пачка сигарет, пара стодолларовых купюр. Флакон блестящего чёрного лака для ногтей. Девушка напротив него, с розовыми волосами и кожей, агрессивно жуёт жвачку, собирая карты и тасуя их. Она поднимает брови, глядя на других игроков, без слов предлагая что-то непристойное. Первый парень, кажется, не понимает. Кацуки стоит в дверном проёме, разрываясь между желанием уличить их в азартных играх и вернуться вниз, чтобы пережить нервотрепку в столовой, и это лёгкое движение привлекает внимание одноклассников. Они смотрят на него с жадностью льва, который только что нашёл ослабевшую газель. Его кожа сползает с костей. Он отводит взгляд. “Катсуки! Эй!” Его брови хмурятся при упоминании его имени. Он недостаточно хорошо знал этих статистов, чтобы они могли его так называть, и он не хотел, чтобы они могли его так называть. Он снова поворачивается к игре, насупившись, и тихо произносит: «... Что?» Парень, который только что заговорил, — это тот тощий, ничего не понимающий новичок, который неуверенно говорит по-японски, тот, кто только что выиграл, и Кацуки узнаёт в нём того, у кого деформированы локти. Вероятно, это как-то связано с его причудой, но Кацуки не может быть уверен — это его первый день в Юэй, и у него не было времени проанализировать всех. И он точно не собирается подходить к ним и спрашивать. Он не Деку. — Вы хотите, чтобы мы вас приняли? Кацуки прищуривается. Он даже не знает, как зовут этого парня — Зеро? Евро? Он может ошибаться. «Втянуть его в это?» Мальчик, который сказал другому мальчику «съесть дерьмо и умереть», усмехается, как будто сама идея включить Кацуки в это нелепа и даже не стоит обсуждения. «Заткнись, Серо, у Бакуго так глубоко в заднице засунута палка…» — Эй! — Серо хмурится, насупив брови, и Кацуки сдерживает несвоевременный смешок. Он выглядит как побитый щенок. — Я просто… Просто что? Гостеприимство? Милосердие? Кацуки не нуждался в этом. — Что он сказал? — спрашивает он, перебивая их обоих. Заканчивая дискуссию. — Я просто искал место, где можно пообедать. Дверь за ним захлопывается, и Кацуки не может отделаться от ощущения, что он избежал опасности. Вернёмся на две недели назад, к седьмому дню рождения Кацуки. Он проводит выходные в одиночестве. В воскресенье он наблюдает, как его мать дефилирует по подиуму в своей новой модной коллекции. Он наблюдает, как его отец даёт интервью. Его отец трижды упоминает имя Кацуки. Он трижды произносит слово «наследие». Это не совпадение. Когда он выключает телевизор и садится в чернильную темноту своей гостиной, он обнимает себя руками, словно не доверяет себе и боится, что начнет бить кулаками. Гнев горячим и тяжелым комком стоит у него в горле, кислотный рефлюкс боли, которую, как он думал, он давно переварил. Почему он так сердит? В ту ночь он рано ложится спать. > Это и есть практика. > Ничто из этого не имеет значения. > Мы просто разогреваемся. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Перемотайте вперёд, и вы увидите, как Серо обнимает Кацуки за плечи, словно они знакомы с детского сада. Кацуки не просит Серо составить ему компанию, но у него нет выбора, когда Серо садится рядом с ним во время тренировки по причудам. Он стискивает зубы. Его кожа покалывает в тех местах, где она соприкасается с кожей Серо, но не так, как раньше, когда ему хотелось содрать с себя всё это. Но это не значит, что он собирается оставить всё как есть. Он смотрит на Серо и говорит: «Я не знаю, как там, откуда ты родом, но не надо ко мне приставать, придурок. У нас здесь так не принято». Серо смеётся, как будто Кацуки — самый забавный человек на свете. — Почему бы и нет? Кацуки на мгновение непонимающе смотрит на него. Что он имеет в виду, почему нет? Они просто так не… делают. Его губы сжимаются в тонкую линию, и он пронзает этого странного загорелого парня взглядом, таким острым, что он мог бы рассечь злодеев пополам. — Мы не друзья, — наконец выплёвывает он, его голос горяч и полон язвительности. — Мы даже не близки к тому, чтобы стать друзьями. И если ты попытаешься стать моим другом, я выбью тебе твои тупые грёбаные зубы. Серо смеётся, как бешеный пёс, хрипло, лающе и на сто процентов по-звериному. От этого кожа Кацуки слегка бледнеет. — Ты такой короткий, — говорит Серо, ухмыляясь своей глупой ухмылкой, — что даже не смог бы достать до моих зубов. Он замолкает. — ... Кацуки. Язык Кацуки кажется слишком большим для его рта, а руки покалывает. — Заткнись, к чёрту, — рычит он. Смех Серо в ответ немного похож на вкус победы. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Вернёмся к первому настоящему поцелую Кацуки. Последствия. — ...Хм. — Яойорозу отстранилась, нахмурив брови. — Я думала, что это будет... по-другому. — Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду? Яойорозу вяло пожала плечами. «Не знаю. Просто… по-другому». Существуют разные виды любви. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Перемотайте вперёд, чтобы услышать, как Кацуки говорит: «Не трогай меня, Серо!» До спортивного фестиваля осталось два дня, а на него только что обрушилось здание. Он спотыкается о груду бетона и ребристых железных прутьев и, шипя сквозь зубы, падает на четвереньки. Выругавшись себе под нос, он поднимается. К чёрту это, к чёрту то, глупый Айзава, «профилактический осмотр», твою мать… Он оглядывается по сторонам. Он почти уверен, что находится в аду. Всё вокруг окрашено в красный цвет: провода и трубы, проходящие сквозь разрушающиеся стены и потолок, собственная кожа Кацуки, и он слышит вдалеке вой сирены. Всё это кажется ему слишком реалистичным, и он знает, что это необходимое тренировочное упражнение, но это не значит, что ему это нравится. Всё вокруг жужжит механически, слишком громко, слишком близко. Он вытирает руки о штаны и делает глубокий вдох, изо всех сил стараясь не обращать внимания на тени, которые бросаются на него, как ядовитые змеи, — ему просто нужно продолжать двигаться. Просто продолжай двигаться. Тени корчатся в уголках его глаз. Он почти уверен, что тени так себя не ведут. Когда он поворачивается, чтобы посмотреть на них, они отступают, как отступил разум Кацуки, когда Злодей-Слизь протиснулся в его израненное горло, и его мысли отступили, выживая на периферии, а когда Всемогущий спас его, Кацуки встал, разгладил складки на рубашке и ушёл. Нет слов. Надвигающийся, надвигающийся, надвигающийся. В ушах Кацуки звучит вечно усталый голос Айзавы, предупреждающий об ограничении по времени, предупреждающий об исключении, предупреждающий об уборке и наказании, а также о сотне других неприятных вещей, которые должны заставить их подняться с задниц и начать действовать. Правильно. Движется. Он может это сделать. К чёрту это, к чёрту то, к чёрту это, к чёрту то… Когда Кацуки был младше, у него случались срывы, когда всего было слишком много, слишком громко, слишком всё, всё чертовски время от времени, и он так сильно плакал, что выворачивал себя наизнанку, и сейчас ему хочется сделать то же самое. И он не знает почему. Все его чувства прятались в шкафу, под кроватью, с затуманенными глазами и голодные, и они были тёмными горами и океанами шума, грозившими выплеснуться наружу всякий раз, когда он открывал рот. Он боялся, что если заговорит о них, то никогда, никогда не перестанет кричать. У него дрожат руки. Стены давят на него, и Кацуки не может дышать. Он забыл поужинать вчера вечером. Ел ли он обед? Должно быть, ел, потому что ему кажется, что его сейчас стошнит, а он не смог бы этого сделать, если бы в его желудке ничего не было. Он ругает себя. Будь логичен, Катсуки. Раненый волк уходит в тёмное место, зализывает рану, сжигая её огнём лихорадки, и лежит так неподвижно, что кости срастаются. Или он умирает в одиночестве. Но он не волк. Он не хочет оставаться один. Ему не следовало покидать свою группу. Они разозлятся, когда догонят его, так же, как злилась на него его мать, когда он хромал домой после «Злодея из слизи», запинаясь на каждом шагу и в каждом слове, из-за этого проклятого заикания. Тело дрожит, как сейчас. — Ст-оп, стоп, сто-п. Это проклятое заикание. Голоса, теперь ближе, мальчик со светлыми волосами и девочка с розовой кожей, а ещё Серо. Они догоняют. Что они делают — бегут? Бегут к нему, как Деку с его глупыми серьёзными глазами и дурацким уродливым рюкзаком? Катсуки не может дышать. Его грудь вот-вот разорвётся. Он упирается предплечьем в стену и хватает ртом воздух, горло сжимается от фантомной боли от удушья. Он не может дышать. Он, блядь, не может дышать. Шаги. Позади него. Его глаза широко раскрыты, он пристально смотрит в ту сторону, откуда доносится шум. Будь логичен, Катсуки. Здесь нет монстров. Как могли монстры создать что-то настолько… прекрасное? Он видит их, чудовищ — не-чудовищ. На лицах всех присутствующих читается глубокая озабоченность. Это могут быть кто угодно, но они его одноклассники, они его команда, и... Блондинка с ослепительной улыбкой говорит: «Это похоже на вкус статики». — Чувак. Бакуго, ты в порядке? Хорошо? Нет. Он плох до мозга костей, он грёбаный монстр, здесь нет монстров, а Бакуго Кацуки не может дышать, он не может черт возьми, дышать. — Я в порядке. — Он выдыхает эти слова, как лепестки цветов Ханахаки, мягкие и с кровавыми краями. Раздирает себе горло. Задыхается. — Почему бы мне не быть… Серо делает шаг вперёд, разводя руки в жесте, который одновременно успокаивает и защищает, и у Кацуки сердце уходит в пятки. Он замолкает. “Катсуки”. Если Серо прикоснётся к нему, Кацуки закричит. Он не сможет себя остановить. Если Серо прикоснётся к нему, Кацуки закричит. — Не надо, — шепчет он, и это звучит как последний вздох пойманного в ловушку животного. Его ноги зажаты в металлических челюстях, во рту кровь. Бензин опасен, нитроглицерин опасен. Вся эта опасность размазанной каплей лежит на его подбородке. Он прикусил язык. Плечи Серо напрягаются, и он становится похож на гадюку, готовящуюся к удару. — Кацуки… “Не надо! Дон, блядь, трогай меня, Серо!” Его голос дрожит и поднимается все выше и выше. Он, спотыкаясь, отступает на шаг назад, внезапно осознав, что Серо, кажется, нависает над ним, какой он высокий. Если бы Серо схватил его, Кацуки снова оказался бы спиной к стене, как в переносном, так и в буквальном смысле. - Не ... я ... просто трахаюсь с ... - Его голос обрывается ровно пополам, прямо посередине. — ...Хорошо. Я не буду тебя трогать. Я просто хочу знать, всё ли с тобой в порядке. Серо позади него: «Чувак, что с ним не так?» Девушка: «Заткнись, черт возьми, Дэнки». — Ребята, тише, — говорит Серо. — Кацуки… Он делает еще один шаг вперед. В средней школе, где учился Кацуки, один из его одноклассников проиграл в русскую рулетку по-настоящему. Револьвер с шестью патронами, один из которых был заряжен, крутился так, чтобы никто не знал, где он спрятан. Пистолет переходил из рук в руки, следуя за струйкой дыма от сигареты, смеясь, в подвале пахло плесенью и подростковым потом, дешёвым пивом, и пистолет щёлкал, переходя из рук в руки щёлкал, переходя из рук в руки, пока смех не затих. БАМ! Это его не убило. Он был достаточно умён, чтобы наклонить ствол под тупым углом, так что пуля лишь украла его воспоминания, разрушила его очарование, ослепила его. После этого он тихо сидел в дальнем углу класса, его каштановые волосы были достаточно длинными, чтобы скрывать шрамы, в руке он держал белую трость, а его охраняли старые друзья. В средней школе, где учился Кацуки, многие играли в «курицу». Бесчисленные вариации игры. Кацуки чувствует себя так, словно он играет в «курицу» с дьяволом, бросая вызов машине, которая не может его видеть, чтобы она первой вздрогнула и доказала, что он благородный и смелый. Он играет в «кошки-мышки» с дьяволом, и когда Серо делает ещё один шаг вперёд, Кацуки понимает, что только что проиграл. Он убегает. В его голове стоит оглушительный шум, он растерян и немного расстроен, но больше всего, сильнее всего, ему кажется, что он не может дышать. Его тело дрожит, грудь сдавливает, и он готовится к чему-то, чему не может дать название. Сзади него раздалось: «КАЦУКИ!» Серо звучит обиженным и сбитым с толку, но Катсуки не слышит ничего, кроме своих собственных мыслей, кричащих ему убираться, убираться прочь, убираться прочь . Чего я так боюсь? Он пробирается через лабиринт разрушенных коридоров, вырывается на солнечный свет и падает, тяжело дыша, к ногам своего учителя. Айзава смотрит на него сверху вниз. Лицо бесстрастно. “... Ты сдал экзамен”. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Вернёмся к тому моменту, когда Кацуки впервые спасает свой город от неминуемого разрушения. Ему пять лет. Это свежий и чистый воскресный день, такой день, когда никому не позволено умирать, а город — это вереница пустых коробок из-под хлопьев на ковре в гостиной. Они валятся из-под ног его отца в тапочках. С того места, где сидит на полу Кацуки, этот человек кажется не отцом, а монстром, больше Годзиллы и достаточно огромным, чтобы раздавить дома одним шагом. Он рычит, потому что именно так должны рычать монстры. Кацуки всего пять лет, но он совсем не боится. С одеялом Всемогущего, накинутым на плечи, и взрывающимися в руках детскими хлопушками, он готов сразиться с любым врагом и уйти героем после нескольких своевременных ударов в живот. Бум-бум-бум! Ещё один рык, и битва окончена: Монстр падает на колени и кувыркается на ковёр. Когда всё заканчивается, они смывают нитроглицерин с рук Кацуки и снова ставят коробки с хлопьями на место, а Монстр снова становится Отцом и поднимает Кацуки на плечи, чтобы совершить круг почёта по спасённому городу. Это первый, последний и самый длинный парад, в котором когда-либо участвовал Бакуго Кацуки, но, конечно, он ещё этого не знает. Он впервые ощутил вкус победы и начинает испытывать голод. Его гложет живот. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Перемотайте вперёд, и вы увидите, как Кацуки шепчет себе под нос: «Ты чёртов монстр». Он закрывает глаза, крепко-крепко- крепко. Когда он говорит это снова, это кажется правдой. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 А теперь перенесёмся на спортивный фестиваль. Бакуго Кацуки, пятнадцати лет от роду, просыпается прикованным к пьедесталу своей причудой и силой, и толпа кричит ему, что он — монстр в этой истории, единственный монстр здесь. Других монстров нет, кроме него. Это наказание оправданно. Это вовсе не наказание, это опыт обучения, это проверочный экзамен, это... пощечина по лицу. Кацуки закрывает глаза и подставляет другую щёку. Позже, намного позже, когда Кацуки смыл металлический привкус со рта, осмотрел синяки на запястьях и вышел за ворота Юэя, чтобы отправиться домой и отдохнуть, его ждал Серо. Кацуки, как всегда, проигнорировал его. Серо запыхтел и побежал, чтобы догнать его. — Чувак, — сказал он и схватил Кацуки за плечо. “Отвали”. — Нет, чувак, Кацуки... — Я сказал, отвали, Tape-Face! Серо не отстал ни на шаг. У него были невероятно длинные ноги, и он легко поспевал за быстрым, злым Кацуки. «Кацуки, я не могу быть единственным, кто считает, что Всемогущий поступил неправильно». — Он был героем на протяжении многих лет, я уверен, что он знает, как справляться с трудностями. — Ты не вещь, Кацуки. Кацуки перешёл на бег, чтобы оторваться от него. Серо что-то пробормотал себе под нос и последовал за ним, слишком сильно схватив Кацуки за запястье и развернув его. Кацуки зашипел, как бродячая кошка, которую слишком часто пинают, и вырвал руку, сузив глаза и встретившись взглядом с Серо, который смотрел на него с ужасом. Серо сглатывает, и кажется, что он вот-вот заплачет или впадёт в ярость. Кацуки не знает, что бы он предпочёл. «Эй, ты же знаешь, что можешь мне доверять, верно?» Его голос очень спокоен, несмотря на адские обстоятельства этого дня, и это почему-то ещё больше выводит Кацуки из себя. Он разворачивается на каблуках и уходит. Серо не следует за мной. В ту ночь Кацуки не спит. Или следующий. Или следующий. На четвёртую ночь после спортивного фестиваля он просыпается, задыхаясь от вкуса собственных окровавленных криков. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Переходим к Кацуки, который говорит: «Я это ненавижу». Он надевает жилет через голову и стягивает его на шее. Жилет тяжело лежит на его груди. Он неловко поводит плечами. — Я чертовски ненавижу это. Кариаге, протягивая руку через голову Кацуки, чтобы взять пистолет, смотрит вниз и улыбается так широко, что кажется, будто его чёртово лицо вот-вот треснет. «Ты неправильно его надел», — говорит он, положив руку на плечо Кацуки, чтобы удержаться на ногах. «Кит-Кэт, ты серьёзно никогда раньше не играл в лазертаг?» — Лазертаг — это для детей. А потом он прищуривается и отступает от Кариаге так быстро, что они оба едва не теряют равновесие. — Подожди, ты же в другой команде! Не указывай мне, что делать, ты, наверное, пытаешься мне помешать! Кариаге каким-то образом умудряется выглядеть одновременно оскорблённым и забавным. «Зачем мне тебя подставлять? Это просто игра». Кацуки колеблется, нервно сжимая руками лямки жилета. «... Это соревнование», — медленно произносит он. “Это для развлечения”. Кариаге закатывает глаза, кладет пистолет к ногам и кладет руку на бедро. “Да ладно, Катсуки, ты мне не доверяешь? Мы друзья - друзья помогают друг другу, да?” Они долго стоят так, не говоря ни слова. Кацуки почти жалеет, что пистолет на земле настоящий, ведь тогда он мог бы положить конец этому неловкому напряжению прямо сейчас. Наконец, спустя, возможно, секунды, минуты, часы или дни, Кацуки откашливается. Он смотрит сначала на жилет, а потом на Кариаге. — Тогда в какую сторону идти? 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Переходим к погрузке в автобус. Переходим к подготовке к тренировочному лагерю. Переходим к вопросу Айзавы: «Вы хотите стать героями?» Кацуки думает о воющих волках, бензине и цепях, вплавленных в его кожу, и думает, что никто не должен чувствовать себя так. Он будет последним, кто будет так себя чувствовать. Хочу ли я быть героем? Да — это единственный ответ. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Вернёмся к тому первому разу, когда его мать увидела его склонившимся над мусорным баком. В такие моменты Кацуки с трудом верится, что он когда-то хотел стать героем. Конечно, он никогда не хотел быть убийцей, но раньше было проще притворяться, что это не одно и то же. Кацуки может оценить иронию, даже охваченный чувством вины и усталостью, даже лежа вот так — его мать стоит над своим маленьким фейерверком и смотрит вниз. — ...Кацуки, — говорит его мать. Просто его имя, которое она ему дала: Кацуки, но в её устах оно звучит по-другому. Оно звучит как молитва. Она помогает ему сесть, прислонившись спиной к стене и опустив голову между коленями. Одной рукой она придерживает его за затылок, чтобы он не двигался. У Кацуки сводит живот от страха, когда он говорит: «Я не… мама, я не…» Он не знает, что собирается сказать. Обычно не такой слабый. Не монстр. Она пристально смотрит на него, его мать с ледяными глазами, его добросердечная мать, и что-то слышит в его голосе. Она обнимает его за плечи и не отпускает, пока Кацуки впервые за много лет плачет навзрыд. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Прыгай, прыгай, прыгай к Флемингу и его хлебной плесени. Переходим к «Христофору Колумбу, плывущему навстречу катастрофе на краю света». — Наши настоящие открытия, — говорит Яойорозу достаточно тихо, чтобы её услышал только Кацуки, — происходят из хаоса. — Чёрт возьми, девочка, если ты лесбиянка, просто скажи это. Перестань скрытничать. Яойорозу улыбается. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Переходим к Кацуки, который крутит R и говорит: «Алехандро». Он тоже скептически закатывает глаза. Он сидит за кухонным столом с Серо и слушает, как тот рассказывает ему истории о Сан-Фелипе, о розовых утрах, проведённых за собиранием ракушек на песке — зелёные ракушки в другой жизни были бутылками из-под спрайта, коричневые — из-под пива. Все цвета Сан-Фелипе. Катсуки наблюдает, как говорит Серо. Даже у монстров есть то, что они любят. — Не будь придурком, — говорит сейчас Серо, вяло замахиваясь на голову Кацуки. Но этот жест больше для вида, чем для дела, и они оба это знают — Кацуки без раздумий уклоняется от удара. Его локти даже не отрываются от стола. Серо говорит: «Это имя дала мне моя мама». И Кацуки уже знает эту историю. Знает о самолёте, который летел с Серо в Японию, о ровном механическом голосе, объявляющем, что освещение в салоне будет приглушено, пассажиры, желающие почитать, могут воспользоваться светильниками, расположенными над их креслами, знает, как Серо опустил шторку на окне, чтобы заслониться от солнца. Серо закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, стараясь не думать о солнце, припекавшем ему затылок, пока он катил тележку с багажом по подъездной дорожке аэропорта, уходя от семьи, которая заставила его пообещать никогда не оглядываться. Кацуки знает это, но всё равно спрашивает: «Так почему ты им не пользуешься?» Серо опускает взгляд, болтая водой на дне стакана и шаркая ногами по полу. — ...Я не хочу, чтобы люди его изнашивали, понимаешь? Кацуки пожимает плечами, обнажая в тонкой улыбке острые зубы. — Как хочешь… Алехандро. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Прыгните к Киришиме, протягивающему вам руку. Катсуки не колеблется. Часть цвета в его пламени — это живая плоть, которая разрушается, но это нормально. Его спасают. Люди заботятся о нём настолько, что пришли и спасли его. Он чувствует жар на своём лице. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Перейти к - «Люди употребляют наркотики, — говорит его мать, — потому что у них не очень хорошо с досугом». Перенеситесь в дежавю. Просто запомните: неважно, как внимательно вы следите за прыжками. Продолжение на странице whatever. Просто запомните: независимо от того, насколько вы осторожны, у вас всегда будет ощущение, что вы что-то упустили, это чувство, которое сидит у вас под кожей, этот слон в комнате. Это чувство, когда вы не замечаете нижнюю ступеньку на лестнице, этот медный привкус, который появляется, когда вы спешите и не обращаете внимания на то, на что следовало бы обратить внимание, — всё это возвращается по кругу. Оно возвращается, и иногда вы чувствуете, как оно кусает вас за задницу. Привыкайте к этому чувству. Это чувство — всё, чем на самом деле является ваша жизнь. Боль в гребаной заднице. Буквально. «Боже», — можете сказать вы прямо сейчас. Лжепророк, но я отвлекся. — Тогда, пожалуйста, отвлекитесь. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 Перенеситесь сюда и сейчас. Перенеситесь в текущий момент. Прыгай к Бакуго Кацуки всем телом, отшатываясь от своего учителя, поднимая руки, чтобы защититься от боли, которая обязательно придет, от боли, которая надвигается, надвигается, надвигается . Тебе тоже следует собраться с духом. 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 ⌦ ⍃ ⌧ ⍄ ⌫ 🝙⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘⫘🝙 — ...Не надо, — шепчет Кацуки. Его голос настолько тихий, что он сам едва его слышит. Он не уверен, что Айзава тоже его слышит, но, должно быть, слышит, потому что останавливается. Особенность валиума в том, что он ни черта не помогает избавиться от боли, но делает так, что ты меньше злишься из-за того, что тебе больно. Особенность Кацуки в том, что он любит притворяться, будто у него всё под контролем, но его плечи так опущены под всем этим давлением, что он даже не может выпрямиться, даже если бы захотел. Особенность Айзавы в том, что он ни хрена не слушает. Айзава никогда, чёрт возьми, не слушает, и Кацуки это знает. Он знает это так же, как знает, что небо голубое, так же, как знает, что трава зелёная. Он знает это — он не знает, откуда, но знает. Его воспоминания — это опавшие листья, а мысли — спутанная пряжа, но он знает. Он знает так же, как знает, что должен победить, знает так же, как знает, что должен бежать. Ему следовало бы бежать. От чего он бежит? Его ноги словно приросли к земле. — ...Не надо, — повторяет Кацуки. — Не трогай меня. Его мысли воют, как сирена, эхом отдаваясь в его черепе, и что-то не так, что-то не так. Ему кажется, что он должен чувствовать боль, или гнев, или что-то ещё, но вместо этого он не чувствует ничего, кроме гула голосов одноклассников, проникающего под его кожу на дюйм вглубь. Глубокая неправильность. Кто-то смеётся, и Кацуки бледнеет. Айзава что-то говорит, слова вылетают из его рта, как зубы из сломанной, окровавленной челюсти, кусая, скрежеща и разрывая ничего не слышащие уши. Что-то здесь не так. — Я задал вопрос, — говорит Айзава, наклоняясь ближе, его лицо скрыто в тени предательских мыслей Кацуки. Ему просто нужно немного времени. Времени нет. Время проходит сразу и в то же время не проходит, и он где-то застрял посередине, в постоянном состоянии разговора, в постоянном состоянии тишины. Он не уверен, что вообще ещё существует. Его дыхание застревает в горле, и он опускает голову. Его руки начинают дрожать. Руки. Руки Шигараки, руки Кацуки, руки на его шее, на его горле, и это больно, как сука, и он... Голос Серо где-то там. Голос Яойорозу где-то там. Кацуки думает, а может, и нет, это не так уж важно. Всё где-то там, а Кацуки нигде, и он почему-то скучает по детству. Он скучает по солнцу, рекам и смеху своей матери. Он хочет вернуться, но что-то не так, всё неправильно, и он хочет, чтобы это прекратилось. Его руки скользят по его бёдрам. Руки Даби обвивают его шею. Шигараки протягивает руку и просит его присоединиться к ним. Руки. Всё сводится к рукам. Бывают моменты, когда Кацуки думает, что с ним всё в порядке. Бывают моменты, когда Кацуки думает, что он нормальный. Моменты, когда... Он смотрит на своих друзей и думает: «Я люблю тебя. И тебя. И тебя. И тебя. И тебя, тебя, тебя, тебя, тебя...» Серо загорелый и уставший, он хихикает, как гиена, когда Каминари отпускает грубые шутки. Киришима двигается так, словно его мышцы сделаны из острого камня, а суставы болят, когда идёт дождь, и когда он распускает волосы, они доходят ему до плеч. Ашидо громко говорит, ещё громче смеётся и сообщает Кацуки, куда идёт, прежде чем выйти из комнаты. Каминари дёргается и нервничает и выносит жуков на улицу, вместо того чтобы убивать их, хотя он и ненавидит насекомых. Яояозу раздевает Дзиро взглядом, а Дзиро ухмыляется и ведёт себя как придурок, и всё по-другому, всё по-другому, всё по-другому. Общежитие не идеально, и его однокурсники далеки от идеала, но это лучше всего, о чём он когда-либо мечтал. Лучше всего, что у него когда-либо было. Даже лучше, чем он заслуживает. Но Бакуго Кацуки не из тех, кто готов жертвовать собой, поэтому он берёт всё, что может получить. Он берёт, берёт и ещё раз берёт. Это как постыдная тайна, гниющая в пространстве между его рёбрами и лёгкими. Он чувствует вкус металла всякий раз, когда кусает. Но Кацуки не нормальный, и с ним всё не в порядке. Иногда ему кажется, что всё в порядке, и он ведёт себя так, будто всё в порядке, но притворяться ангелом не значит перестать быть дьяволом, а все знают, что дьяволы не летают. Дьяволы обжигают, как адское пламя. Дьяволы — это венерины мухоловки, заманивающие тебя обещаниями безопасности и возмездия, чтобы потом обернуться и откусить тебе чёртову голову. Он ненавидит то, как Айзава смотрит на него, смотрит с каким-то извращённым сочувствием, словно видит насквозь и замечает каждый маленький страх, свернувшийся в груди Кацуки. — Бакуго. Теперь он звучит немного обеспокоенно. Немного раздражённо. — Ты в порядке? Перейдите на первую страницу. Переходите к последнему. Приземлись где-нибудь в середине журнала, подними голову и оглянись, задаваясь вопросом, какого чёрта ты оказался здесь, что ты сделал не так. Что ж. Для начала встаньте прямо. Примечания: Эй, привет!!!!! Найди меня в Discord по адресу nitroglycerin_and_paraffin#1451, или присоединяйся к моему серверу Discord и пообщаемся! [https://discord.gg/7E8dHhHdEF] Серия, к которой относится эта работа: Часть 1 из Архивы КариКатсу™ Следующая работа →