Глава 31.

Асия вошла без стука. Во-первых, потому что в Мордорской цитадели это было скорее декоративным жестом. Во-вторых, если уж идти в пасть зверю, то хотя бы с прямой спиной и лицом в стиле «я не меню, я критик». Саурон стоял у стола. Или снова оказался. Или вообще никогда от него не отходил — с ним это было как с мебелью. Он не обернулся. Асия посмотрела на него взглядом, от которого у бессмертных случаются временные сбои величия. И осталась стоять. Потому что по ту сторону стола всё ещё был трон, мрак и разговор, которого ей хотелось меньше всего. — Опять пришла просить за офицера? — голос прозвучал ровно, как отблеск по полированной стали — сдержанный импульс внимания, зафиксированный, но не активированный. Он медленно повернул голову, переключая фокус. Его взгляд упал на неё, как у системы, проверяющей повторно уже просчитанную переменную. Тишина между ними легла давлением. Почти физической массой. С привкусом железа и финальности. Она не заполняла воздух — она вытесняла из него всё лишнее. Асия стояла, не двигаясь, чувствуя на себе его взгляд. Острый, точный, как хирургический разрез. Но теперь он будто касался кожи, входил под неё — и тело отзывалось быстрее, чем разум. Плечи оставались прямыми, а внутри всё уже знало: это больше, чем анализ. Это — вторжение. — А если я решу, что твоё «важно» не совпадает с моим «нужно»? — его голос прозвучал почти учтиво. Потому что в этой «почти-вежливости» чувствовался ток — слабое гудение высоковольтной линии. То, что убивает не громко, а точно. То, что говорит: не дотрагивайся — не успеешь отдёрнуть руку. Асия выдохнула: здесь любое слово измеряется в процентах от выживания. — Тогда скажи, что именно тебе нужно, — отозвалась она, как будто речь шла о цифрах, а не о жизни, потому что понимала: если он уже начал резать — надо хотя бы попытаться направить лезвие. Он усмехнулся. Кратко. Без тени веселья. Как будто уловил в её голосе трещину — и отметил про себя: — Ты торгуешься? Тут бы и пошёл мороз по спине, но он давно уже там прописался. — Нет. Я трезво оцениваю рынок. Уверена, ты умеешь это ценить. Он подошёл ближе. Воздух дрогнул. Пахнул пеплом. Горячим, почти обжигающим. Асия стояла ровно, дышала глубоко, как перед прыжком, из упрямой привычки не показывать страх. Но сердце сжалось, кровь пошла быстрее, и она знала: он это видит. Саурон смотрел на неё внимательно, точно вымеряя предел. Не в первый раз. И это было её вызовом: остаться собой даже под его взглядом, который давно перестал быть взглядом — стал вектором давления. Она выдержала. Но он уже отметил: реакция есть. Минимальная. Но есть. — Давай, — произнёс он, чуть наклонив голову, — Удиви меня. — Что бы я ни предложила, ты всё равно откажешь, верно? Даже если я предложу тебе сделать ядерную электростанцию, хотя понятия не имею, как она работает. Я знаю, что ты не дашь мне ничего бесплатно, — её голос оставался ровным, но в нём всё же слышалась усталость. — Я готова заплатить. Здесь она сделала паузу — и этого хватило. Её взгляд задержался на нём дольше, чем следовало бы. Руки остались опущенными, но чуть разжались, будто сама не заметила. — Чем угодно, — добавила она. Тихо. Без дрожи. Но слишком ровно, чтобы это было только рассудком. Именно в этот момент взгляды столкнулись. Не просто встретились — ударились. Он увидел её. До глубины. До дна. Страх. Гнев. Боль. Желание, которое она давила в себе до хруста: не потому что хотела чувствовать, а потому что не хотела хотеть его. Он прикоснулся к пуговицам у ворота её платья, расстегивая каждую неспешно, принципиально медленно, плавно, позволяя платью самому, под его взглядом сползать на пол. Асия сглотнула. Край лифа тоже приспустил сам, дернув его на живот. Посмотрел на итог. И резко толкнул её на столешницу. Асия поняла: он не играет и не пугает её. Саурон действительно собирался трахнуть её здесь, на своём рабочем столе, так, как берут власть: без спешки, без страсти, а с бесспорной уверенностью, что это принадлежит ему. Он наклонился ближе. Полностью. Заполнил пространство. Воздух загустел. Пахнул пеплом. Металлом. Его тело было методично, как всегда, но где-то глубоко под структурой точности мелькнуло нечто чуждое — желание, которое он обычно держал на расстоянии. Она ощутила его дыхание на коже — жар, клеймо, и едва заметный разлад в холодной решимости. — Лежи, — произнёс он низко. Она не ответила. Но и не оттолкнула. Руки остались сжатыми на краю стола, пальцы впились в дерево так, что ногти скрипнули по поверхности. Согласие, что она не встанет. Что останется. Он видел это. И этого было достаточно, чтобы напряжение стало почти осязаемым, как ощущение полного контроля над чем-то, что ещё вчера сопротивлялось, и от которого нельзя было отвести взгляд. Саурон провёл пальцами по её ключице. Медленно. Точно. Сначала мягко, как касаются будущей трещины, а потом — с резкостью, с силой, оставляя след не как шрам, а как подпись, напоминая: это его пространство, его наблюдение, его проверка. — Слишком гордая, — тихо произнёс Владыка, почти ласково, словно обнажая истину, а не делая угрозу. — Ты должна была просить. Просить. На коленях. Это было знанием: так она проявит себя настоящей — в его мире, в его конструкции. Асия молчала. Плечи напряглись, грудь приподнялась, дыхание стало резче. Саурон заметил каждое движение. Его взгляд опустился ниже, фиксируя деталь, которую ранее игнорировал: серьга. Тонкая дуга металла в левом соске — странная, лишняя, непривычная. Никакая культура, никакой обряд, никакая логика не могла объяснить её существование. Только она сама. Серьга не поддавалась расчёту и от этого — особенно острая. Она была её решением. Из той части Асии, которую он Саурон не строил. Он наклонился резко. И укусил металл. Серьгу. Внутри что-то напряглось, потому что эта маленькая, несистемная деталь вызывала странное чувство: она была не под его контролем, и это неожиданно жгло. Асия вздрогнула. Боль — острая, резкая — прорезала грудь, вспыхнула по позвоночнику, вытянулась к губам. Саурон почувствовал это. Почувствовал, как реакция тела говорит громче слов: здесь есть согласие. Выбор, выраженный молчанием, сопротивлением и одновременно открытостью. Но этого оказалось мало. Он сжал сильнее. Натянул металл, потянул за него, цепляя за плоть — и уже не смотрел ей в глаза. Он слушал. Дышал рядом. Ждал. Асия выгнулась навстречу — непроизвольно. Грудь дрогнула, дыхание рвано, мышцы напряжены. Каждое движение, каждый отклик тела — признание. Он приблизился к шее, почти шепча в кожу: — Так ты и просишь, — голос был низкий, глухой, срывающийся на владение. — Не словами. Вот так, — она не ответила сразу. Горло перехватило, но взгляд остался — упрямый, живой, горящий сквозь боль. — Не за него. За себя. И это уже не было торгом. Он расстегнул ремень. Движение было обыденным, как смена перчаток перед совещанием. Мужчина не стал раздеваться — лишь освободил член, демонстрируя своё презрение к происходящему, но останавливаться не собирался. Она попыталась отвернуться и закрыть глаза, но пальцы, изящные и тонкие, вернули лицо за подбородок, оцарапав ногтями кожу. Губы скривились, выпуская уязвленный вздох и оставаясь в кривой, дурацкой улыбке, которую Владыке захотелось стереть мгновенно. Он прильнул, кусая в поцелуе до пронзающей боли, за волосы на затылке прижимая Асию к себе, не давая ни отвернуться, ни вскрикнуть. Его рот опускался ниже — по подбородку, к шее, ключицам, оставляя едва заметные красные разводы от языка, вкусившего её кровь. Рука скользнула вниз. Медленно. Точно. Каждый миллиметр — под контролем. Платье задралось окончательно и болталось где-то в районе талии. Бедро обнажено. Пальцы сжались — грубо, жадно, оставляя след. Асия вздрогнула, мышцы съежились, пытаясь инстинктивно защититься, но он не останавливался. Ладонь легла на внутреннюю сторону бедра — крепко, как подпорка, как утверждение: здесь. Сейчас. Тело протестовало. Но не отстранялось. Не по-настоящему. Это и было страшнее всего. Не сама сила — ответ на неё. Тот, что шёл не из головы, а глубже. Туда, где уже не отличить, что страх, а что — желание, которое она не просила. — Смотри. Асия встретилась с его взглядом. Он был безжалостен в своём присутствии. В его зрачках пылала бездна, но лицо оставалось холодным, собранным, без единого признака страсти. Только камень. Только структура. Только он. Но внутри — она знала — там было иначе. Саурон дышал тяжело, губы сжаты. Всё тело напряжено, как струна, готовая сорваться. Он был слишком близко. Тело его — горячее, решительное, предстоящее. Её — дрожащее, упрямо не отступающее. Он наклонился: — Скажи, — проговорил низко, плотно, у самой кожи. Асия чувствовала член у входа, раздражающе дразнящий, твёрдый, горячий. — Сама. Саурон не двигался дальше. Его рука крепко держала бедро, но не толкала. Его взгляд пронзал, но ждал. Из принципа. Он мог, но не станет — пока она не примет сама. Асия услышала, как в голове стучит кровь: теперь всё на ней. Ни страх, ни унижение, ни боль — только выбор. Только она. Она сделала вдох. Один. Второй. И прошептала: — Ну, давай, Владыка. Этого было достаточно. Он вошёл — резко, глубоко, сдержанно, и в тот же миг всё её тело вспыхнуло: жаром, болью, напряжением, запретным трепетом, восторгом и страхом, сливаясь в один электрический отклик. Она застонала, но мгновенно прижала ладонь к губам, сжимая её, чтобы приглушить звук, боясь, что любой, даже случайный, шум будет истолкован им как-нибудь так, как ей было не нужно. Тело предавалось ощущению, разум цеплялся за контроль, но каждая клетка кричала, что она уже согласна и готова. Мгновение — и пальцы его сорвали её ладонь: — Не смей, — тихо рыкнул он. Он двигался медленно, без малейшей паузы. Бёдра скользили плавно, хищно, каждый сантиметр измерен, но в то же время дышал агрессией. Он не был жесток. Он был методичен. — Тебе нравится? — прошептал, прикусывая мочку уха. Слова ласкали, но звучали как угроза. — Нет, — выдохнула она хрипло, с лёгким вызовом. Он коротко хмыкнул, злорадно, но в глубине ощущалось необычное раздражение — структура, которой он привык следовать, сдавалась под порывами собственного тела: — Врёшь, — прошипел Владыка, заходя глубже, плотнее, заставляя бедра работать под новым давлением. Движения стали жёстче, но всё ещё плавными. Стон сорвался с её губ — телесный, неприкрытый, мгновенно отзывающийся телом раньше разума. Рука скользнула вниз, грубо находя отклик в чувствительной точке. Мгновенный спазм — смесь боли и наслаждения, унижения и жара. Он ощущал каждую дрожь, каждый непроизвольный жест. Асия выгнулась, руки сжались на его спине так, что даже сквозь ткань Саурон почувствовал, как появились царапины. Не чтобы защититься — сопротивляться было бессмысленно. — Видишь? — прошептал он в шею за ухом. — Всё, что нужно — правильно надавить. И ты подчинишься. Она стонала — признанием, которое вырывалось изнутри, сквозь сопротивление разума. Всё тело горело: стыд, боль, желание, едва скрываемое раздражение на себя. Асия прижалась к его плечу, кусая его то ли от злости, то ли чтоб не закачивал. И тут сорвался тихий, почти шепотный сарказм: — Ну да, правильно надавить… Не торопись, практикуйся, пока я не забыла, зачем вообще сюда пришла. Саурон резко изменил угол: движение грубее, сильнее. Он почти выскальзывал полностью, а затем вторгался снова, прокалывая её до самой сути, заставляя стон прорываться сквозь сопротивление. Каждое движение — удар, властный, дерзкий, без компромиссов. Тело ответило мгновенно. — Ты кончишь. Приказ. Он усилил темп ещё сильнее, грубо, не давая ни секунды отдыха. Каждый вход — резкий, жёсткий, жадный, каждый выход — контролируемый, словно выдавливал из неё всю силу сопротивления, превращая её в желание. Она пыталась удержаться, сжимала губы, прикусывала язык, но тело не слушалось: дрожало, плавилось, предавалось. Волны разбегались по мышцам, сжимали и отпускали одновременно, пронзая каждую клетку, развалив ее на составляющие одной огромной, и серией маленьких последующих вспышек. Асия вжалась в него, сдавленно застонала, кусая ткань на плече — будто хотела заткнуть себя, спрятаться от собственного звука, от признания, что да, это происходит. И ей хотелось, чтобы он повторил. — Послушная девочка, — выдохнул почти нежно, касаясь её губ — искусанных, влажных. — Ты будешь слушаться, да? Асия всхлипнула с интонацией, которую при большой фантазии можно было признать жалким согласием. Саурон оскалился. От власти. От завершённости. Оттого, перестроить под себя — искусство. Она не успела прийти в себя, Саурон продолжал, не давая ей ни мгновения отдыха. Жестко. Методично. Глубоко. Он наслаждался этим — не как мужчина, а как Владыка. Грубее, точнее. Он хотел её — и ненавидел себя за это. Асия ощущала это во всём теле, в каждом толчке. Он ломал и себя, и её. — Скажи, зачем он тебе? — прошипел он. Всё было взято. Всё — кроме этого. Вопроса, который он задаёт не ради ответа, а ради контроля над последним узлом. Если она скажет — он победит. Асия молчала, закусив нижнюю кровоточащую губу. Потому что не знала. Или не хотела знать. Он резко вошел до конца и замер: — Отвечай. — Если ты хотел объяснительную — надо было дать перо и бумагу, — голос дрожал, смешиваясь со стоном, — а не тратить моё и твоё время… Рука снова нашла клитор. Снова. И снова. Волны наслаждения сплетались в один спазм. Асия стонала, не думая о том, как выглядит, тело двигалось навстречу, в такт его движениям. Она хотела ещё. И молилась, чтобы это закончилось. Признавать его победу в этом раунде было бы унизительно, но всё уже было очевидно. Она посмотрела Владыке в глаза, колко, с неизгладимой Асийской дерзостью. Его сердце пропустило удар: дыхание хрипло, желание держать её здесь, не отпуская, оформилось окончательно. И вдруг всё, что держало его холодным и расчетливым, рухнуло. Структура, ритм, методичность — исчезли. Его движения стали хаотичными, жесткими, неудержимыми, словно тело вырвалось из оков логики, подчиняясь только инстинкту. Одной рукой Саурон жадно, почти грубо массировал клитор, пальцы ловко считывали каждую вспышку. По губам сорвался жадный, болезненно страстный поцелуй: язык терзал её губы и кожу, глотая стоны, оставляя после себя следы, издавая звуки, которые были почти животными, но сдержанными настолько, чтобы не закончить раньше неё. Он терял всякую аккуратность, тело полностью подчинялось хаосу, ее движениям, его безнадежной жажде обладать — здесь, сейчас, постоянно. И чем громче она отзывалась, тем сильнее он терял прежний холодный расчет: провалился в безудержную жадность, как если бы его структура расплавилась в огне момента. Каждая мышца реагировала на жёсткость движений. Её всхипы будили в нем что-то древнее, о чем он давно забыл, и теперь это было почти новым. И она кончила снова. Асия плавилась, отдавалась полностью, волны наслаждения срывались одна за другой, разрывая её тело. Его собственные стоны и рычание переплетались с её криками. Саурон закончил одновременно, его движение остановилось, он резко выдохнул ей в кожу и его накрыло конвульсией. Окно за спиной Асии пошло трещинами, одна из ламп захлебнулась маслом и с шипением лопнула, выстрелив осколком стекла в стену. Он чуть навалился на неё, лбом касаясь её лба, дыхание глухое, тяжелое, смешанное с её собственным. Их тела ещё тряслись, напряжение медленно спадало, но ни один не смел взглянуть на другого. Лицо Асии было скрыто под налипшими от пота светлыми волосами, лоб прижат к его, грудь едва поднималась и опадала, каждая выдохнутая капля воздуха — как эхо того, что только что произошло. Тишина была полной, но не спокойной: в ней стучало их общее бешеное напряжение. Они дышали в унисон, но избегали взгляда — каждый внутренне переваривал, проживал пережитое, ощущая жар, боль, удовлетворение и почти болезненную зависимость. Саурон вышел без слов, ни взгляда, ни заминки. Подол её платья оказался в его руке, он вытерся методично, бесстрастно, почти скучно, как будто всё происходившее было процедурой, а не страстью. Резко поправил одежду, застегнул ремень с той же сосредоточенностью. Повернулся, отошёл в другую плоскость. Всё, что было, уже вне его интереса. Асия осталась. Тело дрожало — от боли, напряжения, от того, что ещё не оформилось в мысль. Остатки платья липли к коже, порванный подол смят и испачкан. Пальцы дрожали, но она не спешила. Не было смысла. Наконец она встала. Без звука, без взгляда в его сторону. Просто пошла к двери. Потому что оставаться означало перестать быть собой. Уйти — всё ещё означало, что можно ходить. Хоть и с трудом.