Глава 33.

Somewhere between the sacred silence and sleep

Disorder, disorder...

System of a Down – Toxicity

Первую ночь Асия пребывала сразу в двух агрегатных состояниях – «нет сил» и «нет слов». Она сидела на полу своей комнаты, обняв колени, и тупо смотрела в трещину на стене, где, кажется, кто-то оставил записку «выхода нет», но никто этого не видел. Просто сидела. Минут двадцать. Или час. Или три. Трудно было определить, когда именно начинаются самые ужасные минуты и тебе нужно просто забыться, а не разбирать, что происходит в твоей голове. Потом она неуклюже встала, вымыла лицо, надела одежду, как если бы ничего не случилось. И пошла. Спина ломила, будто в позвоночник встроили якорь. Каждый шаг отзывался внутри так, словно под рёбра вставили гвозди, а потом попросили «вести себя естественно». Но лицо оставалось прежним: никаких багов и сбоев, даже ошибка 404 не вылезала, только усталое «система работает». Она пришла в кузню, как призрак, которого все пытались бы искренне игнорировать, если бы не тот факт, что она ходила, будто каждый её шаг был оплачен ценой последних остатков достоинства. В наглухо закрытом платье, которое должно была скрыть блестящие моменты «великого» прошлого вечера, о которых никто не хотел бы вспоминать, но все были подозрительно в курсе. Дальше дни пошли по простому, но накатанному сценарию. Асия не ела — естественно. Почти не спала — а зачем? Человеческие функции были для людей, а не для того, чьё тело кто-то недавно записал в собственность. Она работала. Плавила металл. Поднимала тяжёлое, как будто хотела убедиться, что у неё ещё есть сила. Хоть какая-то. Чувствовать себя человеком, как искать душу в булыжнике. Молекулы были, да. А смысла — нет. От художников ренессанса ее отличало то, что последним было знакомо понятие перспективы. Было ясно с первого дня: все знают о произошедшем. Как будто за ночь здесь специально изобрели радио только чтобы сообщить о динамике взаимоотношений между помощницей Дракзура и Владыкой Мордора, с подробностями: кто и что говорил, как двигался и сколько раз кончил в процессе. Работники в кузне, простые, честные циники с обожжёнными руками и лёгким обострением юмора на фоне постоянного жара, сперва перешёптывались. Эдакое утончённое шакалье хихиканье над разлагающимся трупом её мироздания. Были даже попытки отпустить шутку. На третий день кто-то в кузне сделал неловкий жест, вроде как случайно размазал пометки Владыки на углу пергамента, а потом с ехидным видом пробормотал: — Ой… обменять мою жизнь теперь не хотите? Асия даже не успела обернуться и найти виновного глазами — Дракзур уже стоял рядом с любителем импровизированного юмора. Он, знаете, назгул простой, конкретный, и умел внушать страх даже тем, кто никогда не страдал паранойей. Просто схватил шутника за шиворот и швырнул в горн, так что тот чуть не поцеловал расплавленный металл: — Если ещё раз хотя бы словом, хотя бы взглядом — я тебе вставлю железо туда, куда даже Мелькор не заглядывает, — сказал он спокойно. И с тех пор перешёптывания стали тише и незаметнее. Окончательную точку поставил Гхаарг, орк с лицом булыжника, компенсирующий недостаток такта избытком характера. Он аккуратно встрял в чью-то беседу, но наткнулся на стену непонимания и доведя разговор до логического, с его точки зрения, завершения, отправил сплетников отдохнуть в лазарет. Остроумие в коллективе резко испарилось. Жить под постоянной угрозой огрести от всего начальства по цепочке было невозможно, и потому обитатели кузни уверено возвращали разговоры исключительно в рельсы рационального технического регламента. В металлургических комплексах Ородруина вообще мало кто умел сочувствовать. Зато все быстро учились молчать. Саурон же исчез на следующее утро, уехав в неизвестном направлении для Асии лично, но, кажется, в сопровождении целой орды советников и дипломатов. В его случае это могло означать что угодно — от дипломатических переговоров до демонтажа локальной реальности. Он был мастер тайм-менеджмента и странно, что еще не изобрел его, как полноценную науку: всегда и везде успевал — и раздавить, и покорить, и сделать паузу, чтобы превратить кого-то в инструмент. Даже в этом он был эффективен. Ни оправданий, ни сожалений. Асия — просто пункт в расписании между «уничтожить фронт» и «принять делегацию». Когда Владыка уехал, воздух будто стал тоньше. Пространство не очистилось — оно замерло. Тишина, которая осталась после него, не была пустотой. Это было эхо. Медленное, вязкое, как звук внутри головы, когда бьёшься о стену и уже не веришь, что кто-то услышит. Асия ловила себя на том, что её дыхание меняется, когда он приходил в мысли, но трепета или ужаса не замечала — только сбой в ритме, как у машины, в которой заело клапан. Ей хотелось выть, кричать и писать отчеты, которые бы начинались с фразы: «Дорогое Мразотнейшество, сегодня вы снова меня не убили и я нахожу это подозрительным…». Тень, к слову, тоже осталась. Буквально. Эта милейшая мрачная женщина, выглядящая как дух, который застрял между жизнью и бухгалтерским отчётом стажера-гота, продолжала появляться в дверях, на галереях, у печей, как системная ошибка, которую никто не чинит. В её присутствии всегда витало что-то странное, будто она размышляла, не пришло ли время зайти в клетку к тигру, которого сама вырастила, и проверить и стать его обедом. Не говорила. Не вмешивалась. Но и не уходила. Просто... была. Асия быстро перестала обращать на неё внимание, притворялась, что Тень — не больше, чем дополнительный столбик в ведомости её ничтожности. В этом у неё был уже приличный стаж. Не замечать синяков, лишних взглядов и работы, которой никто не просил — профессиональный навык ещё со школы. Зато она стала замечать другое: плитка у печи треснула, как старое обещание. Один из подмастерьев держал молот, как слепой скрипку. И Наракзир, человек и пароход, а также занудный магистр чаепитий, начал снова оставлять двери в архив открытыми. Наверное, это у них теперь так называлось — поддержка. Она стала заходить к нему чаще, чем требовала вежливость, а для этого, на секундочку, нужно было вернуться по Тропе Саурона (и тут этот гад влез!) обратно в башню от вулкана, что в общем-то занимало прилично времени. Формально Асия приходила по работе, на деле пить чай и молчать, уставившись в стол. Архивариус не спрашивал, она не пыталась шутить — они так и сидели, как две забытые детали, случайно оказавшиеся в одной коробке. Иногда с книгой, чаще — с пустым взглядом, уставшим от всех возможных глаголов. Между ними царило молчаливое соглашение: «Ты не трогаешь мою боль, я не начинаю монолог, который Алиса в колонке распознает как трек Radiohead». Единственное, что точно отрицалось в их клубе – стопроцентный раствор воды. Только самые разнообразные виды безалкогольной бормотухи, готовящейся под видом чая сатанинского состава. Состав: три части кофеина, одна — тоски, две — «где я свернула не туда». Напиток бодрил, утешал и в 3:47 утра заставлял задуматься, почему ты до сих пор не в шахте. Однажды, когда Асия в очередной раз изнывая от безделья и рефлексии, поставила свою чашку, облезлую от времени, и взглянула в окно, где пыль танцевала в луче. Наракзир заговорил: — Человек всегда мясо. Иногда — овощ, — сказал он тихо, почти не шевеля губами. — Но чисто теоретически, деревянный стол, попав в определенные условия может окаменеть. Есть же образцы окаменевшей древесины. Стало быть, и тут нет прогнозируемой стабильности… Она нтолько кивнула, как на диагноз. А потом, спустя ещё минуту, с трудом выдавила: — Это ты пытаешься сказать: «Закрой гештальт, а то дует»? — Я сказал то, что сказал. Без подтекста. Люблю, знаешь, биологию, геологию… Она усмехнулась. И не ответила. Все, что осталось Асии — это осознанно смириться с бессмысленностью собственного существования и продолжать жить, имея это ввиду.

***

В тот вечер, спускаясь обратно в свою комнату, Асия размышляла о завтрашнем походе на производственную каторгу — десятки километров пешком вместе с орочьей логистикой и отсутствием автобусов как вида транспорта. Максимум — рельсовая тележка с характером, управляемая проклятиями и скреплённая волей к выживанию с единственным конечным пунктом — Ородруин. Асия заранее представляла, как будет идти десятки километров по дороге жизни, построенной явно врагами всего бегающего и мыслящего. Мысли соскальзывали в вечный цикл: жить бессмысленно, но делать это нужно системно. Ноги перестали поддерживать философию — просто отказались, став двумя уставшими кусками мяса. Тело с ней не соглашалось и категорически объявило забастовку, превратив ноги в два куска биоматериала, уныло болтающихся под бренной душой. На минуту она остановилась, прикидывая, сколько ещё сможет протащить свой философский груз. Но, что характерно, сдаваться по-прежнему не разрешалось: традиция, упрямство и вечное «сама выбралась — теперь терпи». Она не пошла к любимой прогнувшейся койке, которая давно стала символом её капитуляции. Вместо этого — свернула в самую глухую часть архивов. Туда, где даже пауки сдались и переселились в места поприятнее. Где пыль не садилась — брезговала. Пройдя сквозь лабиринт коробок и шкафов, она поймала себя на неожиданном: тело, уставшее до прозрачности, всё равно тянуло дальше — искать хоть какое-то подтверждение собственной живучести, банальный жест, который говорит: "да, я ещё могу, ещё способна перемещать себя в пространстве, пусть с упрямством последнего таракана на подводной лодке". «Кажется, мне туда. Может, конечно, и не туда, но здесь мне точно делать нечего» — решила Асия, повинуясь этому внезапному порыву. Она спустилась вниз по винтовой лестнице, спокойно миновав стражу, которой, казалось в этот глухой час не было дела вообще не до чего: ну, ходит тут очередная, бледная и дрожащая, как будто в Мордоре таких мало. Интуиция вела её в комнату, которую как-то мельком показывал Наракзир — где-то в конце запутанных коридоров, за дверью, которую давно никто не открывал. Говорили, ещё во времена Войны Кольца там случился пожар, и часть важных летописей, особенно тех, что касались «Всевластного Темнейшества, излучающего давление в килопаскалях», сгорела с подозрительной скоростью. Биография — пуф. Несколько эпох — тс-с-с. Теперь камин не дымил, а пепел старых свитков лежал везде: на полу, в углах, даже в воздухе, как молчаливое напоминание, что здесь когда-то было что-то важное, пока не решило уйти в небытие. Воздух был пропитан запахом забвения и надежд, его можно было вдохнуть — и на выдохе кричать всем, кому это может показаться интересным, что ты собираешься умереть. Вот прямо сейчас собираешься, процесс пошел и его уже не остановить. И вот, стоя там, впервые со дня того, Асия ничего не пыталась. Не думала. Не вспоминала. Не держалась. Никакой цели. Никакой позы. Отключка с открытыми глазами. В самом центре этой выцветшей комнаты, в конце цепочки из следов на пепле. И почувствовала: как мелкие частицы прилипают к ступням, а тяжесть реальности просачивается под кожу. Как дыхание не взлетает, а падает — вниз, внутрь, туда, где уже не больно. Где просто… ничего. В человеке все должно быть прекрасно: и душа, и тело, и бездна, в которую он смотрит. Старый архив стоял пустой и застывший. Стеллажи? Потрескались и почернели. Столы? Разбиты. Пепел на полу? Конечно. Он здесь, как напоминание, что всё, что когда-то считалось нужным, теперь зовётся «уберись, если не лень». И вот она — среди всего этого. Такая же, как и это место: Изношенная. Сгоревшая. Потемневшая. Заброшенная. Но, увы, всё ещё с амбициями. Сломанная, но с избыточным вкусом к сарказму. Достойный представитель категории: «не починили, но и не выбросили». Магический светильник где-то под потолком мерцал тускло, как забытый памятник эпохи, когда свет считался загадкой, а не удобством. Его мерцание казалось почти сдавленным, словно он сам устал жить в комнате, которую не выбирал. Асия старалась не думать о том, кто его тут оставил. И зачем. И сколько времени прошло с тех пор. Всё равно — неважно. Неважно, кто пришёл. Неважно, кто ушёл. Неважно, кто забыл, что забывать — это вообще-то действие. И вот она стояла. Бывший человек, ныне — инженер с ПТСР. — У тебя выгорание, — как бы мимоходом заметил внутренний циник голосом завхоза Петровича из доменного цеха НТМК. — Я профессиональный феникс! – ответила ему внутренняя девочка, пережившая травлю в школе и развод. — Не каждый желающий стать фениксом, им становится. Иногда это просто курочка-гриль, — парировал Петрович, но как-то вяленько, без внутреннего убеждения. Он сам знал, что этот спор не выиграть. И правда — внутри не оставалось ничего. Только один инстинкт: танцевать. Отплясывать — так, чтобы не заметили контролёры. Чтобы тело, которое так долго было заложником всех возможных обстоятельств, хотя бы на секунду забыло об этих бесконечно гудящих «инструкциях по существованию» с предупреждением о санкциях от местных диктаторов. Асия сняла сандалии. Камень оказался холодным — холодным, как воспоминания о старом, добром рабстве в Хараде. «М-м-м. Приятно, конечно», — прониклась она ощущением. Пальцы ног утонули в пепле, как в тёплом песке. И ей вдруг стало смешно. До истерики. До слёз. До хохота, которым можно распугать тараканов и философов. Земля. Да, она помнила, что когда-то была чем-то большим, чем очередная пустая декорация под чьи-то амбиции. Иногда надо мертвородить надежду, тряхнуть стариной и, если уж разваливаться, то хотя бы, как хочется самой. Руки прижались к бокам, плечи напряглись, как у племенной принцессы, которую на пике торжественной церемонии выдают замуж за принца-свинью. Без опции «отменить». Страх? О, нет. Страх давно уехал на дачу и скатертью дорога. Уехал в тот момент, когда Асия решила, что будет жить исключительно на остатках веры, которой хватит разве что на тост без масла. Но она не жаловалась. Потому что жаловаться — это уже какое-то признание. А ей сейчас не до этого. Песня. Не в ушах — в голове. Без объявления, без логики. Включилась сама. Старая, дурная память, проскользнувшая сквозь щели сознания. Сначала — первый такт. “I dream of rain, I dream of gardens in the desert sand…”* Бас. Не удар — пульс. Сердце дёрнулось — живо? Тело прислушивалось медленно, как если бы нужно было спросить разрешения у самой плоти: можно ли верить себе снова? Звук втекал, как мёд с огнём, как что-то давно забытое, но родное. Он не звал. Он втягивал. Прожигал изнутри — мягко, но неотвратимо. Асия пошевелилась. Осторожно, потому что не верила самой себе, но решила проверить, насколько она — еще она. Пальцы — первые. Без приказа. Без надежды. Просто да. Запястья выгнулись, кисти повели круг — не по ритму, а вокруг него. Как змея вокруг дыма. Как руны, нарисованные в пыли. “I dream of love as time runs through my hand…” Медленно расправлялась спина. Плечо хрустнуло — привет от тяжкого труда. Она усмехнулась, покачала головой, встряхнула ногами. Подняла руки — не красиво, а живо. Как женщина, которая больше не играет никого — даже себя. Это был не танец. Это была разминка для души. Проверка: — Жива? — Да. — Двигается? — Пока да. Таз — центр. Не качается — ведёт. Круги. Плавные, вольные, как дыхание в темноте. Каждое движение искало опору. И находило — в себе. “This desert rose, each of her veils, a secret promise…” Волна поднималась от стоп — по ногам, через живот, в плечи. Изнутри. Как очищение. Как ритуал. Это не было для кого-то. Просто иначе — конец. Она двигалась. Не по приказу, по Воле. Собственной. Уже почти твердой. Изгиб шеи. Поворот головы. Волосы спадали на щеку, закрывали взгляд, бедра выписывали бесконечность. Не соблазнение — математический символ бессмертия. На вдохе — его рука. На выдохе — холод стола. Жар внутри. Не остановить. Но и не поддаться. “This memory of Eden haunts us all…” Ступни касались пола мягко, как будто просили прощения. Пальцы расплывались в пепле. Она не шла — плыла. Колени пружинили, бедра вели волну, живот — перекат, грудь — дышала. Всё — непрерывно. Без начала. Без конца. “Sweet desert rose, this memory of Eden haunts us all…” Ах, да. Эдем. Обязательная опция всех девочек с поломанной осью координат. Хочешь свободы? Получи клетку. Позолоченную. На замке. Асия усмехнулась. И продолжила. Волосы стали движением. Скользили по плечам, спине, поднимались в воздух — вели. Как дым. Как шелк. Как призраки слов, не сказанных тогда, когда нужно было. Танец не просил внимания. Он брал его,как дождь, что стучит по крыше в час, когда никто не спит. В этом движении было то, что заставляло время оступиться: оно хотело остановиться. Не отпускать. И если бы за внутренние войны выдавали чёрный пояс — Асия бы носила его. Без стыда. С вышивкой по краю: “I dream of fire…” …и всё ещё дышу. Пластика становилась медленнее. Как будто время устало наблюдать и решило дать ей тишину. Движения угасали — не обрывались, а стекали с плеч, с пальцев, с дыхания. Волны затихали одна за другой, и вот уже тело не танцевало — помнило, что танцевало. Не из гордости. Просто не хотелось больше двигаться. Просто — точка. Просто… захотелось. Абсолютно упрямая, пассивно-агрессивная к тишине и пустоте. Смотрите, если надо. Только знайте — это не поза. Это позиция. Так что она просто стояла. В своей простой, почти самодовольной пустопорожности. Да, она ещё тут. Да, тело её двигается, как оно умеет — уставшее, скрипящее, но всё же продолжающее нести остов её воли. Она всё ещё была той, кто может врезать медведю, если он испортит её чертежи, и откусить руку тому, кто тронет не спросив. Ирония, конечно, в том, что теперь трогают чаще — по нервам. Самое весёлое? Все вокруг так уверены, что она уже потеряна. Прямо ходячая иллюстрация депрессии из учебника для санитарной бригады докторов наук. А она будет идти. Пусть и с таким видом, будто танцует на похоронах здравого смысла. Шаг за шагом, без музыки, без света, но с каким-то своим ритмом, который, возможно, слышит только она. Её путь, как караоке на трезвую голову в зале без электричества, где зрители — тараканы и два воспоминания о любви.