Глава 43.

Работа шла, как ржа по заклёпке — медленно, с мерзким внутренним скрежетом. Прошло то ли несколько дней, то ли вечность. Или, может, пять минут. Время превратилось в вязкую кашу из «встать, посчитать, не сдохнуть», повторяемую до ритуального автоматизма — без даже самой отвратной кружки вокзального кофе в награду. Комната стала контейнером для биологического функционирования. Жизнь сократилась до рабочих процессов, а мнение — до спора между Асией и бумагой, в котором побеждала бумага, потому что не возражала. Всё было по папкам: схемы, расчёты, графики — полный набор для выживания при моральном дефолте. Взаимодействие с людьми? Запрещено. Они — чисто антураж. Призраки с руками, которых лучше не трогать, если не хочешь снова продавать совести свои внутренние органы по частям. Асия старалась не смотреть на этих барышень. Вообще. Ни прямо, ни боком, ни в отражении ложки. Как будто если достаточно упорно игнорировать их — они станут элементом интерьера и тихо испарятся. Щёлк! — и нет. Когда они заходили, дышали, переставляли что-то — Асия переводила восприятие в режим «коридор». Слух — в «белый шум», эмоции — в авиарежим. На заводе автоматизации ей бы за это премию дали: «лучшее самооглушение квартала». Иногда она их просто выгоняла. Особенно когда одиночество становилось настолько плотным, что хотелось начать грызть стол. Говорила чётко, как будто делает техзаявку, а не душит собственную истеричку под кожей: — Мне нужна тишина.  Мешаете. Тон — чуть грубее, чем надо. Чуть холоднее, чем просилось. Всё ради одной цели: чтобы ничего не случилось. Потому что если хоть одна из них — хоть одна, чёрт бы её побрал — мигнёт, дрогнет, сделает что-то «по-человечески», особенно так, как Санна делала, когда боялась, но всё равно оставалась рядом… всё. Катастрофа. Минус Асия. Минус Санна. Минус последняя версия реальности, где ещё можно было делать вид, что ты личность, а не болт от сломавшегося двигателя. А так — всё прилично. Девушки стоят, как элементы дизайна в дурдоме с высоким бюджетом. Молчат. Хорошо молчат. Профессионально. Прям хочется выдать им благодарственное письмо: «За вклад в моё медленное, управляемое безумие. С наилучшими пожеланиями, ваш бывший человек». А она? А она — инженер. Работает. До следующего мигания реальности. Асия точно знала — Саурон ждал, у него запас времени был почти бесконечный и каждый миг играл на его стороне. А она сократилась. Не просто в объёме — хотя, по-честному, штаны из рабского прошлого уже болтались так, что держались на упрямстве и недоедании, но по сути. Формула была проста: вычти всё лишнее. Воспоминания — удалить. Запахи — в утиль. Голос Санны — в архив под бетон. Звук шагов — в фон, как гул в ушах или совесть: вроде есть, но уже не мешает. Санна была не просто фантомом. Она была спусковым рычагом её разложения на составляющие. И если она дрогнет, если скажет хоть «А...» — Саурон нажмёт. Твёрдо. . Так, чтобы эта память стала новой формой пытки. И Асия этого не переживёт, потому что её вина будет прописана в каждом крике, который он, а она была уверена, заставит слушать. Она сжалась в точку. В функцию. Полезна пока не трогают. Всё остальное — в изоляцию. Никого не впускаешь — никто не важен — никто не болит. Классика. Как из учебника по эмоциональной самокастрации, с приложением «Как выжить с элегантным безразличием и параноидальной точностью». Она выбрала это сама. Как человек, который сам ложится в гроб, потому что на диване тесно. Она просыпалась, когда хотелось умереть, и засыпала, когда мозг отключался. Ела, когда кружилась голова, пила, когда губы трескались. Не говорила днями, потому что — "а зачем". Себя она сохранила — в чертежах, в комментариях на полях, в каракулях, которые могли бы быть криками, но стали переменными. Всё остальное — в архив. Саурон не появлялся. Он просто не был — и потому был везде. В тиканье часов. В статике бумаги. В скрипе двери, которая не открылась. В Санне. Он перестал быть волной — он стал атмосферным давлением. Законом. Фоном. Условием. Она всё ещё разговаривала с ним. Молча. На полях чертежей. В сарказме. В надписи: «См. стр. 7, Хо-зя-ин». Он был в её спине, в пальцах, в точке между лопатками, где раньше начиналась дрожь, а теперь зудела привычка не оглядываться. Не нужно. Она знала, что он там. Даже если нет. И да, она работала. Потому что, если остановиться, придётся думать. А если думать — то о нём. А если о нём… То лучше уж чертёж. Даже с ошибкой. Но Асия была не наивной девочкой, она родилась на Урале, среди людей, шнурующих арматурой ботинки и понимала — не бахнуть, конечно, не могло. Ну как — не то, чтобы со взрывом, фонтаном и финальными титрами под драматичную скрипку. Это была такая внутренняя детонация. Аккуратная. С тихим щелчком где-то в районе диафрагмы. Как будто кто-то незаметно нажал на кнопку «выдержка закончилась», и всё внутри пошло по швам — не громко, а с деликатным, почти вежливым «трыньк!», как треснувшая ртутная капсула. День на десятый Асия сидела за столом, чайник в руке, поза — максимально «деловая в никуда». Это был её ритуал. Механика против хаоса. Ложка, чашка, чай. Как будто если всё сделать чётко, в заданной последовательности, никто не посмеет вмешаться. Но Вселенная, как назло, решила, что пора устроить внеплановый апдейт. Руки дрожали. По бытовому. Так дрожат пальцы, когда мозг уже сутки работает на чае и отчаянии, а тело решило, что пора бойкот. Её движение было безупречным — почти — но этого оказалось достаточно. Капля на краю носика, рывок в запястье, и… — Осторожно! Мир треснул. Не чайник. Не чашка. Не стол. Мир. Асия замерла. Внутри — пустота, как в старых телевизорах, когда сигнал пропадал и экран уходил в белый шум. Только вместо звука — адреналин. Вместо картинки — лицо Санны. Настоящее. Настолько живое, что на мгновение захотелось убедиться, что это не галлюцинация. Она стояла в углу, почти та же, что когда-то сжимала её руку под столом на кухне, когда приходил надзиратель. Та, что однажды зашила Асии рукав чужой рубашкой — слишком длинный, неровный, но зато синим, «как будто от красивой жизни». Потом хихикала и это было забавно, даже мило. Тогда. Но сейчас — лицо у Санны было другое. Всё ещё знакомое. Всё ещё её. Но застывшее. Напуганное. Как будто она сама услышала свой голос и поняла: конец. Правило было простым, как лезвие: не говорить. И Санна — нарушила. Ради какой-то чёртовой капли чая. Вот насколько хрупкой оказалась вся эта система, выстроенная из безмолвия и выживания. Асия хотела заорать. Или засмеяться. Забиться в истерике. Или выбить себе лоб об стену. Но не сделала ни одного из этих жестов. Она просто сидела, как загнанный в угол хищник, который понимает: если сейчас шевельнётся, всё сорвётся. Она посмотрела в чашку. Пар. Горячий. Прозрачный. Без вкуса. Как всё сейчас. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Кричать на Санну? Сделать вид, что не услышала? Сыграть в сумасшедшую? Выгнать всех, чтоб потом не видеть её взгляд? Или, наоборот, встать и взять её за руку, наплевав на всё? Но руки у Асии были заняты. Одной — она держала чайник. Другой — себя. В глазах Асии появилась паника. Сверкнула и тут же вдавилась внутрь, как плохо прикрученный болт, который сорвало от перегруза. Она не успела ничего — ни моргнуть, ни дёрнуться, ни заорать «не надо!». Всё произошло в секунду, как короткое замыкание. Шаги. Тяжёлые, ритмичные, как тупая уверенность. Стражи вошли, будто их не впустили, а вызвали по тревожной кнопке. Они не смотрели на неё. Не узнали. Не признали. Просто обошли, как мебель. Как одну из стен. Как «не субъект». Санну не схватили. Её изъяли. Как испорченный элемент — всё давно зафиксировано в регламенте. Просто подошли, отключили, вынесли. Как мусор. Взгляд у неё был такой, будто она сама себя отдала. Слишком тихий, слишком понимающий. Будто знала, что будет. Будто готовилась. Или — хуже — не удивилась. — Нарушение приказа, — бросил один. Тоном, как будто отчитал котёл за неправильный пар. Санна что-то прошептала. Или попыталась. Асия не услышала. И от этого — хуже: — Санна! — вырвалось у неё. Инстинкт. Дурацкий. Бесполезный. Как дёргать ручку у двери, которую давно заварили изнутри. Асия вцепилась в девушку, буквально готовая работать буксиром, упираться ногами, руками, драться и кусаться, возможно, тем самым оттянув гнев на себя. Устроить дебош, перевернуть все и подставиться сама, сохранив тем самым и приятельницу, и своё нутро. Охрана облепила её и с лёгкостью отодвинула от Санны, разжимая пальцы один за другим и совершенно не впечатляясь истерикой. Саурон хорошо дрессировал. В глазах у них не было ненависти. Даже презрения. Только функция: «вынести объект», а побочные грузы должны были остаться, целыми и невредимыми – явно по команде вышестоящих. Остальные девушки аккуратно держали Асию за руки, за ноги, за спину – но достаточно сильно, чтобы мешать ей пытаться сделать хоть что-то. Санна исчезла за закрытой дверью ни разу не подняв головы. «Прости…» — даже не слухом, а мыслью, не успевшей стать звуком. Ноги подкосились, колени предательски ударились об пол, колени предательски ударились об пол, позвоночник скривился немым вопросом. Девушки, посмотрев друг на друга, тихонько пошли следом, но каждая прихватывала с собой те немногие острые предметы, что каким-то чудом оставались в комнате. На всякий случай. И в этом тоже чувствовалась инструкция. Дверь закрылась с глухим грохотом, как будто поставила подпись под чем-то. Вроде: «подтверждаю: это был эпизод. Переходим к следующей катастрофе». Тишина. Сорт «мракосмол». Давит сразу на лёгкие, печень и гордость. Потом — ничего. Даже чай не остыл — он просто перестал быть. В комнате не стало ни событий, ни людей. Только воздух. Густой, как сгоревшая бумага. Асия осталась одна — буквально. Хотя если быть точной — не совсем. С ней осталась вина. Громоздкая, серая, отвратительно воняющая вина. Та, что не даст заснуть сегодня. И завтра. И будет возвращаться в кошмарах, скребясь изнутри грудной клетки. Женщина не плакала. Плакать — это когда ты ещё внутри человек. А она была сейчас… сама не знала, что именно, но ещё дышащее и постепенно ферментирующее само себя. Сутки прошли в режиме «ходить-не-обжечься-дышать-не-сойти-с-ума». Она перемещалась по комнате, как привидение по недостроенной крепости: всё знакомо, но всё не то. Иногда она подходила к стене, где должно было быть окно. Его, конечно, никто обратно не открыл. Но привычка — страшная штука. Всё равно смотрела туда. В никуда. В двор, которого не видно. В охрану, которая не оглядывается. В ту часть мира, где ещё осталась Санна. Или уже нет. И самое отвратительное — она знала, что Саурон это видел. Он уже внёс правку. Уже отметил переменные. Уже начал расчёт. Она среагировала. Санна заговорила. Система отметила: сбой подтверждён. Значит — есть точка. Есть уязвимость. Теперь — можно бить. Холодно. Методично. До дна.