Глава 62

Костры чадили, разрывая ночь пятнами жирного света. Пахло гарью, потом и осторожностью. Всё было готово. Почти. Асия сидела на краю лагеря, связанная не столько верёвками (хотя куда же без них, ещё так в кожу впивались, заразы), сколько самой ситуацией: усталостью, болью и чётким, липким ощущением, что её опять назначили разменной монетой и передают дальше по цепочке. Словно кто-то искренне полагал, что мешок с гвоздями из неё получится надёжней, чем инструмент Саурона. Или не понимал, что каждый такой обмен только множит трупы — потому что он, её Владыка, был эгоистом редкой породы: таким, что за потерю своего молчаливого механизма готов был выжечь полконтинента, не столько из любви, сколько из принципа. Асия смотрела в темноту, не поднимая головы, и — ждала. Можно сказать, даже больше всех ждала, потому что после того, как она сломала нос своему охраннику (по чистой самообороне, разумеется), лагерь стал к ней ещё менее дружелюбен, чем необъявленная эпидемия чумы. И потому сначала она увидела не людей, а их тени. Гендальф шёл впереди: высокий, серебристый, с таким количеством пафоса, что его можно было бы упаковывать в бочки и экспортировать за границу. Он лучился уверенностью и налётом катастрофы, как маяк в урагане. За ним — шёл человек. Асия ещё не знала его имени, но нутром чувствовала: это и был тот самый командир курьерской службы по пересылке проблемных баб. На первый взгляд мужчина выглядел так, будто родился с миссией страдать красиво. Высокий, правильный, сероглазый. В нём было что-то от старой добротной мебели: вроде и ценно, и благородно, а на деле — пыльно и подозрительно хрупко. Волосы — как у человека, который полжизни провёл в седле, а остальную — под дождём, попутно размышляя о бренности бытия. Смотрел с мудростью шкафа, пережившего сто переездов и утратившего веру в человечество. Мол, всё уже было, всё уже пропало, но приличие требует стоять прямо и морщиться умеренно. Они остановились перед ней. — Фарамир, сын Денетора, — сказал Гендальф торжественно, будто объявлял начало церемонии вручения премии «Лучший мученик года». — Я вверяю тебе эту женщину. До решения Совета, — голос его был холоден, выверен, точен. Асия внутренне хмыкнула: «Вверяю», — внутренне фыркнула она, — конечно. Звучит почти ласково. А на деле — «на, держи эту бомбу, только не забудь, что фитиль уже горит». Она подняла взгляд и мысленно поставила галочку: ну что ж, новый сопровождающий выглядел крепким. Вдруг хоть кто-то из них в этот раз выживет. Фарамир, сын Денетора, подошёл ближе, чтобы разглядеть героиню десятка версий, от страшных сказок до сомнительных баллад. Внутренне он, конечно, подготовился. Или честно пытался. В идеале его ожидала какая-нибудь лютиэноподобная леди: эфемерная, как весенний туман, с глазами, где тонут короли, министры и их ближайшие родственники. В крайнем случае, в комплекте прилагалась бы прото-Арвен на ранних стадиях блеска: вся в мерцающих слезах и благородных вздохах, до того как семейные неурядицы наложили отпечаток на ее красоту. Но жизнь, как всегда, решила выдать заказ по принципу «что осталось на складе». Перед ним сидела девушка, уставшая, связанная, и смотрела на мир с выражением, которое обычно предвещало кому-то лёгкую черепно-мозговую травму. Лицо — бледное, упрямое, с тяжёлым, изматывающим взглядом: вместо лёгкого неземного свечения — саркастическое «и чем, простите, вы лучше остальных?». И, тем не менее, в ней было что-то. Что-то цепляющее, странная, едкая живучесть, как у дерева, пережившего пожар, научившегося плевать на ураганы и суды общественного мнения. «Ну что ж, — мог бы подумать Фарамир, если бы был чуть менее благородным человеком, — по крайней мере, она не обманет ожиданий. Просто потому что их обманывать особо нечем». Фарамир кивнул. Причём медленнее, чем следовало бы: как будто рассчитывал за это время обдумать план спасения, эвакуации и мирного урегулирования мирового кризиса. Он смотрел на неё долго. И в его взгляде было столько лишнего — сострадание, вина, тревога. Асия почти физически почувствовала, как над ней вырастает неоновая вывеска «Осторожно, объект требует жалости. И, возможно, гуманитарной помощи». — Она под моей защитой, — произнёс Фарамир. Серьёзно, С искренностью такого формата, что на секунду захотелось попросить ещё парочку таких защитников — для коллекции фатальных недоразумений. Гендальф кивнул всему театру абсурда, в котором они сейчас участвовали: — Ты знаешь, что на кону. Не дай её увести. И будь осторожен — она уже сломала нос одному из моих людей, — голос у старика был ровный и официально-похоронный, тон, которым обычно объявляют: «Пациент скорее мёртв, чем жив, но давайте сделаем вид, что мы тут ещё боремся». Но глаза... Глаза были как у шахматиста, который заранее знает, где у кого закончится кислород. Асия молчала. Выдержанно. По-деловому. На фоне костров и чужих разговоров она ощущала себя чем-то средним между ручной гранатой и муляжом ядерной боеголовки. Она подняла на мужчину оценивающий взгляд. Фарамир снова кивнул и подошёл ближе, протянул руку — осторожно, аккуратно, как будто всерьёз считал вероятным, что она его сейчас укусит. Причём больно и с душой. Асия чуть скосила на него взгляд. Очень хотелось прокомментировать ситуацию, что-то вроде: «Я тут, между прочим, тоже жертва. Хочешь — выдам зуб. С автографом». Но вовремя вспомнила народную мудрость: язык — враг номер один, особенно когда всё лицо и так представляет собой мишень для практики. Поэтому она промолчала. Села ровно. Смотрела снизу вверх. И в её взгляде не было ни благодарности, ни мольбы, ни даже приличного намёка на сотрудничество. Только холодное, внимательное ожидание: никто здесь не собирается говорить всю правду, да и половину, если на то пошло, тоже. Она чуть приподняла связанные запястья — коротким, молчаливым жестом, мол, «опция рукопожатия временно заблокирована. Обратитесь к системному администратору». Фарамир на секунду замялся. Он чуть сдвинул брови, будто пытался придумать, как снять верёвки одним уважением и силой честного слова. Асия беззлобно — ну, почти — глянула на него снизу вверх: «Ну давай, герой. Покажи класс. Вдохнови верёвки на сепаратизм». Фарамир всё-таки собрался, отступил на шаг и коротким движением достал нож. Лезвием от себя, лезвием вниз. Всё правильно, всё точно — видно, что человек, прежде чем рисовать герб на щите, умеет хотя бы меч держать не за острие. Верёвки не выдержали этой торжественной процедуры и тихо лопнули. Он вдруг почувствовал, что если она решит сгореть, то сделает это с изяществом, с каким другие — подают руку. Только с лёгким фырком. Молча. На равных. Фарамир снова подал ей руку. Она вложила ладонь в его — твёрдую, тёплую — и почувствовала, как он резко поднял её вверх. Рывок был аккуратным, но быстрым: как будто он опасался, что, если дать ей подумать хоть полсекунды, она передумает сотрудничать и цапнет за запястье. «Правильно боишься, — Асия не удержалась от комментария в своей голове. — Разница между мной и бешеной псиной в том, что я без намордника и сутулая».  Когда Асия встала на ноги, мир перед глазами пошатнулся — короткая, мерзкая вспышка слабости, как электрический разряд под рёбрами. Она на секунду всерьёз подумала лечь обратно, хотя бы в целях личной безопасности. Фарамир подхватил ее под руку – деликатно, но крепко. Гендальф скептически глянул на него и заговорил, с выражением лица, которое бывает у людей, свято уверенных, что сейчас они спасут мир: — Слушай внимательно, сын Денетора, — произнёс он с налетом тяжести веков, которую почему-то всегда путали с мудростью. — В твоих руках теперь нить судьбы, тонкая, но прочная. Эта женщина — ключ. Крючок, за который мы можем зацепить того, кто до сих пор ускользал от справедливости, — Фарамир стоял, как статуя, и впитывал каждое слово с видом того, кто искренне верит в правила игры. Асия смотрела на них обоих снизу вверх и изо всех сил старалась делать вид, что тоже искренне верит в лучшие намерения Белого Мага: — Мы не стремимся к разрушению. Мы стремимся к равновесию. К порядку. К миру. На этих словах он бросил на неё взгляд. Асия не удержалась от зевоты. Такие речи ей крутил двадцать четыре на семь один мимо проходивший Владыка Мордора. Гендальф склонился ближе к бывшему Наместнику: — Ты не должен вступать в бой, Фарамир. Твоя задача — держать её. До тех пор, пока не подоспеют те, кто сможет закончить начатое. Пока мы не предложим Владыке Мордора сделку, от которой он не сможет отказаться. Асия чуть склонила голову набок, глядя на старика с ленивым интересом: «Ах, дети мои наивные...Вы правда думаете, что Саурон придёт вести переговоры, потому что вы держите его игрушку за ножку и таскаете туда-сюда, бумкая головой о ступеньки, как Кристофер Робин Винни-Пуха? Он придёт, да. Но не потому что у него большая любовь и великие чувства. А чтобы продемонстрировать: его молоточки нельзя отбирать без предварительного согласования». Она почти видела это перед глазами: Саурон, заходящий в лагерь, холодный, уверенный, с неспешной яростью, за которой стояла абсолютная власть. И все эти добрые ребята, старательно строящие песочницу мира, которые в один момент огребут лопаткой по сопатке — так звонко, что песок лететь будет в две стороны. И если кто-то всерьёз считал себя здесь главным... Что ж. Фарамир опустил глаза, чтобы скрыть выражение лица. И правильно сделал. Потому что в такие моменты лица людей обычно начинают рассказывать куда больше, чем им хотелось бы: — Я понял, — тихо сказал он. И повернулся к ней: — Мы уйдём, — добавил негромко, как будто это было великое откровение. — Здесь небезопасно, — а потом, едва слышно, наклонился ближе, чтобы никто, кроме неё, не услышал: — Я не враг тебе. Она посмотрела на него, прищурилась и фыркнула: — Посмотрим, — отозвалась она глухо. И, после короткой паузы, уже тише, добавила, как бы между делом: — Только учти: у меня сложные отношения даже с мебелью, так что дружбы с людьми я вообще не гарантирую. Фарамир чуть дёрнулся — то ли от неожиданности, то ли от того, что в этом был какой-то очень неприятный намёк на реальность. Ноги, не слишком довольные последними часами, протестующе подогнулись, как старый табурет, который давно просится в утиль. Пальцы разминались на автомате, восстанавливая кровоток. Фарамир не дал ей упасть, перехватив под локоть и спину. Ладонь тёплая, крепкая, без излишнего давления — так, как поддерживают тех, кто в любой момент может решить, что валяться на земле всё же удобнее. Асия фыркнула себе под нос: — Я не падаю. Это я проверяю сцепление с реальностью. Фарамир чуть крепче сжал её локоть: Асия выдохнула, перевела вес на ноги, вздёрнула подбородок. И, не отпуская его руку сразу, позволила себе полшага доверия — ровно настолько, чтобы не шмякнуться при первом же порыве ветра. Фарамир повёл её прочь от костров. Вперёд, туда, где темнота пахла сырой травой и неопределёнными неприятностями. Асия устало пожала плечами и пошла за ним, шаг в шаг, как тень. Тень с сомнительным чувством юмора, хроническим недоверием и минимумом оптимизма на ближайшие сутки. Где-то между лопаток зудело простое знание: всё равно ей достанется — и разнос, и звание «инвестиция месяца» от Злейшества и Ко. Поощрительный приз — жить дальше.