Глава 79.

В шатре царил бардак. Не обычный уютный, одомашненный хаос Асии, который говорит: «Я творческая личность и мне так удобно». Нет. Это был бардак тревожной неопределённости, как будто вещи сами решили проиграть трагедию в пяти актах про распад личности. Одеяло сброшено на пол в позе жертвы, стул лежит набок, как солдат, упавший в неравном бою, а миска с сухими ягодами превратилась в миниатюрный курган, из которого гордо торчала вилка. Почему вилка? Почему в ягодах? Мир не отвечал. Асия сидела посреди этой немой вакханалии, закутавшись в одеяло до подбородка. Весь вид её говорил, что она не рада не только проснуться в своей постели, но и в своей жизни. Она честно пыталась найти себе дело: посчитать собственные пальцы (проверено — десять), повтыкать в стену (удивительно информативно), поиграть в любимую игру «что это было и почему теперь болит плечо». Победителя не выявили. Нерешительно открыла книгу — возможно, чтобы отвлечься, возможно, чтобы убедить Вселенную, что она, вообще-то, интеллектуал. Но книга встретила её сплошной стеной текста, полной незнакомых слов, чьё значение было бы понятно только человеку, не страдающему от экзистенциального похмелья. Асия закрыла её через минуту. Потрогала. Понюхала. Поставила обратно. Да, книга. Спасибо. Потом она решила переодеться. В штанах было слишком деловито, в платье — слишком погребально, в халате — слишком дома, а в броне — слишком "у кого здесь война, покажите". После пятой попытки она осталась в том, в чём была, но переобулась. И снова. И снова. В какой-то момент в шатре возникло шесть пар обуви, аккуратно выстроенных по степени готовности к жизни. Это наводило тревогу. Следом она начала раскладывать ложки. По боевому рангу. От самой надёжной (та, которой можно откопать окоп) до декоративной, которая вечно гнётся и сдаётся при виде каши. Где-то между капитаном и майором поняла, что начинает сходить с ума. Асия встала. Медленно, как будто боялась расплескать что-то внутри. Отошла к входу, отдернула полог. Подумала. Вернулась. Поправила одеяло. Вздохнула. Снова подошла к выходу. — Надо проветриться, — сказала она вслух, будто пыталась убедить не себя, а воздух. Шаг за порог оказался удивительно лёгким. Снаружи день уже начал стареть. Свет терял резкость, углы становились мягче, как на потёршей карте. Тени вытягивались, а палатки стояли ровными рядами. Там, где шли переговоры, тишина была особенно густой: глухая, глухая, как закрытая дверь в кабинет, где решают твою судьбу без тебя. Асия сознательно обошла эти шатры стороной. Она шла медленно, будто выгуливала свою тревогу на поводке. Хотелось притвориться, что её тут нет. Хотелось быть просто прохожей. Просто женщиной, у которой сорвало крышу от бессонницы, но зато крепка психика. Если она и искала чего-то, то не смысла. Пространства. Между словами. Между решениями. Между ней и ним. Пока хватало хотя бы воздуха. Ноги сами вели её куда-то по периферии лагеря, в сторону складов, кухни, загона с лошадьми — туда, где ничего не решалось, где тянуло только запахами и чужими голосами. Всё, что нужно. И вот там, между шагом и шагом, её догнала мысль, тихая, но наглая: «Теперь-то я понимаю, зачем они это делали». Она вспомнила своих коллег — девчонок с участка, что сутками терзали телефоны, строча в мессенджеры километры неврозов: «Ты не злишься? А чего ты молчишь? А я тебе написала! Я что, зря писала?!» Когда-то она смотрела на них, как на неведомый биологический феномен: зачем вообще так жить, если можно просто уйти или включить голову? Теперь — очень чётко представляла, как оно бывает: встать, дойти, сказать: «Ты ещё злишься?», подождать две секунды и сразу следом: «А долго ещё будешь? А я не хочу, чтобы ты злился, я хочу на ручки». И в голове это звучало как минимум трижды — ровно с интонацией без капли самоуважения. Асия фыркнула. Сама от себя. — Вот так и начинается конец империй, — пробормотала она. — С «хочу на ручки». Но идти всё равно хотелось — хотя бы до тех пор, пока мысль не упрётся в тупик. Или в него. Что, в сущности, одно и то же. Она прошла ещё немного, спускаясь между шатрами, пока не поняла: ноги сами выбрали направление. К Тени. Логика была железной: давно не общались. Вчера вечером. Это же почти сутки. Почти эпоха, если учитывать нервную хронику последних дней. За это время можно было построить Империю. Или разрушить. Или хотя бы поссориться снова — для равновесия. К тому же, Тень давно уже не смотрит укоризненно. У неё, вообще, всё лицо человека, который уже видел, как ты умрёшь, и это его не впечатлило. Асия вздохнула: — Пойду, проведаю подругу. Ну, или таинственный некромагический артефакт в обличии женщины. Какая, в сущности, разница. И направилась к её шатру. Даже если потом окажется, что это была ошибка. Или что вообще лучше было остаться с ложками. Она пробиралась сквозь шатры, впервые за весь день обретя ощущение направления — пусть и не в масштабе судьбы. Мир вокруг всё ещё казался ватным, расфокусированным, как после оглушающего удара. Это было лучше, чем блуждать без цели. Лучше, чем слушать, как в голове носятся мысли, как мухи под брезентом — злые, бессмысленные и абсолютно неуловимые. Она шла, чуть пригибаясь, лавируя между канатами и сложенными ящиками, мимо чужих разговоров, смеха, кашля, звона посуды — всего, что казалось жизнью. По мере того как она приближалась к шатру Тени, возник вопрос: а стоит ли говорить? Рассказывать? Признаваться? Спрашивать? О том, что она увидела. О том, что она чувствовала. О том, что с тех пор ей не даёт покоя, как будто что-то чужое осталось в её пространстве, на коже, в воздухе. Тень, скорее всего, и так знала. Она из тех, кто знает "до". До слов, до поступков, до самой причины, по которой ты ещё даже не уверена, что хочешь что-то сказать. У неё в глазах — вечная, пугающая ясность: будто она уже видела тебя разными, видела всю, включая ту, которой ты ещё не стала. Или никогда не станешь. И всё же... всё же было непреодолимое желание сказать хотя бы часть. Просто вслух. Просто чтобы кто-то слышал, пока ты — человек с разболтанной душой и руками, которые не знают, куда себя деть. Асия шла чуть быстрее, будто боялась передумать. Путь к шатру Тени казался длиннее, чем был на самом деле. И всё же она шла. Потому что если не туда — то куда? Когда она подошла, полог шатра был прикрыт, но не завязан. Лёгкое движение ветра колыхнуло его, будто само пространство подсказывало: можно войти. И Асия вошла, как когда-то, в забытые времена, входила в лабораторию или к себе домой — в места, где её не ждали, но и не гнали. Внутри было темно. Воздух пах не ладаном, а чем-то тёплым, телесным, интимным — запахом, который обычно стараются прятать, но который невозможно не узнать. И время остановилось. Тень сидела на постели, спиной к входу, сдвинутая набок, как фигура в медленном танце. Лиззи — рядом, на коленях, почти обвивая, почти растворяясь, с головой у плеча, с руками на бёдрах, с дыханием, которое можно было не слышать — чувствовать. Движения были мягкими, нежными. Асия замерла, потому что в этом было что-то настолько цельное, завершённое, что любое присутствие разрушало саму ткань происходящего. Асия отступила шаг назад. Потом ещё. Потом тихо, как только возможно, вернула полог на место. Она даже не дышала — до тех пор, пока не оказалась снаружи, под обычным воздухом, в обычной реальности, где всё снова имело форму и границы. Только потом позволила себе выдох. — Ну. Вот и... поговорила, — хрипло прошептала она и провела рукой по лицу, как будто это могло стереть увиденное. И внезапно стало очень-очень одиноко. Асия шла обратно, будто медленно выходила из чужой вселенной. Мир стал резче, грубее, обидно реалистичнее: щебень хрустел под сапогами, воздух резал нос, кто-то где-то кричал на повара, потому что опять подгорело. И это было почти утешением. «Даже у Тени есть Лиззи, — промелькнуло у неё в голове. И повторилось, с паузой между словами: — Даже. У. Тени. Есть… Возлюбленная». Сапоги шаркнули по грязному полу. — Конечно, — пробормотала она. — У некроманта, собравшего себя заново из костей, боли и магического мрака, есть девушка. Милая, живая, обнимающая. Человек. С руками, словами и, прости Эру, чувствами. А у меня — сгусток структурности. Она шла обратно по лагерю, чувствуя, как внутри начинает собираться консилиум. Неофициальный, но неизбежный. В голове, где должно бы быть пусто, кто-то уже ставил табурет, кто-то наливал чай, кто-то закуривал, несмотря на правила: — Ай, ҡыҙым*, — первой заговорила бабушка-башкирка, грозная и лукавая, та самая, что когда-то говорила «запаришься — сядь, заплачешь — попей чай, сдохнешь — не наша вина». — Ты уж признавала, что ғашиҡ**. Теперь бы как-то жить с этим, а не страдать как простуженный верблюд. — Я не страдаю! — вспыхнула Асия мысленно. — Я просто… хочу, чтобы он был. Тут. Рядом. С гарантией неполомки. Всё. — Гарантия? — хмыкнул Петрович, внутренний мастер и философ-универсал в майке-алкголичке. — Может, тебе сразу инструкцию дать? «Как ухаживать за Властелином Тьмы без потерь и ожогов». Установка по уровню. Не мочить. По возможности — не злить. Он тебе не мультиварка, мать твою. Он из Мелькора выточен. — А вы знали, что у Тени есть девушка? — подала голос Асия-первокурсница, с тоном, в котором щемящий ужас перед жизнью отчаянно пытается звучать как взрослый цинизм: — Настоящая. Теплая. С глазами. С руками. И ей не надо справляться. Её просто любят. — Да хоть на думбыра уйнап ятһындар, — буркнула бабушка. — Не их жизнь живешь. Себе бы разобраться. Хочешь — иди. Не хочешь — торма, иман һине***. — Я не знаю, чего хочу, — вырвалось у Асии. — Вернее, знаю. Хочу, чтобы он пришёл. Сейчас. Просто пришёл. С определённостью в комплекте. И остался. Хотя бы ненадолго. — Ну, — сказал Петрович, снимая воображаемую кепку, — вот теперь похоже на правду. — Это не новость, — мрачно добавила Асия. — Это просто очередной виток по спирали. Только теперь у спирали — ручки. И они мне нужны. Прямо сейчас. Даже если эти ручки — персонифицированный тоталитаризм. — С симптомами отрыва башки и желанием обниматься при каждом внутреннем звоночке, — буркнула бабушка, но уже без огонька — почти сочувственно. — Диагноз ясен, — заключил Петрович. — Критическое обострение: "не могу без него, а как с ним — тоже не знаю". Сопутствующий синдром: «может, всё-таки придёт сам?». Асия остановилась. Вдохнула: Он нужен. Даже такой. Сейчас. И хоть немного — с собой. Она поняла, что решение, по сути, уже принято. Потому что, если даже в голове собрались все — значит, пора действовать. Уже на подступах к шатру что-то в воздухе изменилось, как когда входишь в комнату, где до тебя кто-то думал слишком громко. Полог сдвинут чуть иначе, не так, как оставила. Внутри всё выглядело... правильно. Слишком правильно. Как будто пространство кто-то собрал заново: Плед перекинут через спинку стула с симметрией. Кружка — стоит ровно по центру стола, как будто именно здесь у неё была функция. На подушке — свежая вмятина. Сидел, недолго. И ушёл. Пространство хранило следы молчаливого присутствия: точного, взвешенного, сдержанного до злости. Он был здесь. И ушёл. И оставил порядок, как утешение. Или как упрёк. А Асия теперь стояла, как в середине сцены, отыгранной без неё. Идеальная конструкция из почти-заботы, почти-капания на нервы, почти-признания. Она шагнула внутрь и вдруг почувствовала, как тело начинает отказываться слушаться. Мышцы под кожей будто дрогнули от внутреннего сквозняка. Её затрясло от того, что всё вокруг воняло отложенным присутствием. Он был. Совсем недавно. Оставил кружку, положил плед, сел на край постели. Сделал ровно столько, чтобы сказать: я с тобой — и ровно столько, чтобы не остаться. Грудная клетка будто сжалась внутрь — сдавленное дыхание, как у того, кто шагнул в воду и вдруг понял, что она не тёплая. Она опустилась на край постели, в ту самую вмятину, ощущая под собой чужое тепло, которое быстро исчезало. Не хватало веса. Его веса. Его взгляда. Его слов — даже резких, даже холодных. И от этого хотелось выть. Или бить. Или лечь — вот так, на подушку, в его вмятину — и провалиться внутрь, пока не станет легче. Или пока он всё же не вернётся. Она опустилась прямо на пол, в самом центре шатра, как будто у неё внутри отключился последний стабилизатор. Села по-турецки, уронив плечи, спину, голову — всё, что ещё держалось. Сверху опустились ладони, закрывая уши, лоб, глаза. Мягко. Как шлем. Как защита от всего — снаружи и изнутри. Дышать стало тише. Мысли — вязкие. Обиды — неострые. И устала. Тянуло к нему — как к теплу, которого нет. И тут, в этом полумраке под руками, где мир как будто временно отключился, вдруг раздался тихий, внутренний голос. Петрович. Как всегда, без стука, как будто с табуретки у печки: — Ты, главное, не раскисай. Любовь — это ж не чтобы всё стало хорошо. Это чтобы даже в бардаке был смысл куда вернуться. И она осталась сидеть. Посреди шатра. Среди пледа, аккуратно поставленной кружки — и чужого тепла, которого почти не осталось.