Глава 91

Вечер над лагерем опустился стремительно, будто тьма торопилась занять место официального свидетеля и не пропустить момент, когда одна эпоха перестанет изображать жизнеспособность. Воздух стоял сухой, ровный, с привкусом металла, пыли и усталости, которую уже давно следовало бы внести в рацион армии отдельной строкой снабжения. В штабе всё двигалось по заданной траектории: маршалы обсуждали логистику, писцы фиксировали диспозиции, связные приносили новые декларации верности, а люди, вчера ещё державшиеся за старый порядок обеими руками, сегодня торопились доказать, что всю жизнь тайно мечтали о новом. Политическая совесть, как выяснилось, обладала прекрасной растяжкой. Саурон стоял над картой спокойно, почти бережно, словно перед ним лежала не территория, а камень, из которого предстояло вывести окончательную форму. Уголь в его пальцах двигался без спешки: короткая правка здесь, новый маршрут там, форт перечёркнут, гарнизон перенесён, дорога утратила прежний смысл и получила новый, потому что география редко спорит с властью долго. Он не рисовал стратегию. Стратегии составляют против будущего, а он уже вносил будущее в инвентарную ведомость мира, без остаточных привязок к прежним коронам, прежним клятвам и прочим музейным формам коллективного самообмана. Арман вошёл без объявления. Не потому, что позволял себе лишнее, а потому, что некоторые новости сами отменяют протокол, оставляя от него аккуратную кучку пепла для последующего анализа. Он остановился у края стола, склонил голову, дождался краткого движения руки и произнёс ровно: — Элессар мёртв. Советники. Прямо в лагере. Без шума. Саурон не поднял головы. Линия на карте осталась незавершённой, уголь по-прежнему касался пергамента, но движение прекратилось. На миг в нём не было ни торжества, ни театральной паузы, которую слабые правители принимают за величие. Просто механизм, долго собиравший себя вокруг одной оси, получил недостающую деталь и наконец перестал нуждаться в догадках. Потом он выпрямился. — Всё, — сказал Саурон чётко и спокойно, с сухостью результата, выведенного после долгого вычисления. Он отложил уголь, выровнял карту ладонью и провёл пальцами по краю пергамента так осторожно, будто готовил поверхность к печати, а не подводил итог войне. В шатре никто не двигался. Даже писцы, эти выносливые насекомые государственного организма, застыли над табличками, внезапно вспомнив, что чернила не обязаны капать именно сейчас. Саурон медленно посмотрел к выходу, где за пологом уже начинались дороги, больше не ведущие к трону. Ветер донёс запах железа и дыма, ткань шатра дрогнула, и это движение выглядело почти неприлично живым среди людей, старавшихся не дышать громче дозволенного. — Начинайте этап стабилизации, — продолжил он. — Те, кто ждал, должны получить свои места. Переместите штабы, задействуйте накопленные списки, передайте на восток: контроль возвращён. Арбитров вернуть в сеть, печати открыть, цепь активировать. Все узлы, отложенные до подтверждения смерти Элессара, переводятся в рабочий режим. Без лишних объявлений. Без праздников. Победа, оформленная как гулянье, быстро начинает пахнуть дешёвой паникой. Слово ложилось в систему кодом, точно входило в паз, запускало людей, дороги, склады, крепости, тайные канцелярии, чужие страхи и чужие расчёты. Победа не нуждалась в фанфарах. Фанфары вообще редко нужны чему-то, кроме посредственности, серьёзные события обходятся низким шумом механизмов, закрывающимися дверями и именами, вычёркнутыми из списков без помарок. Арман коротко кивнул. У входа уже менялись связные, один принимал пакет, другой передавал знак, третий исчезал в темноте с лицом человека, несущего не письмо, а новый порядок под расписку. Где-то снаружи зазвенела цепь, скреплённая знаками дисциплины, и этот звук оказался точнее любого гимна: сухой, металлический, без просьбы понравиться. Мир не рухнул. Он просто перешёл в другую форму эксплуатации. Саурон ещё несколько секунд смотрел на карту. Там, где раньше сходились спорные линии, теперь оставалась пустота, удобная для будущих решений. Элессар был не врагом в прежнем простом смысле, не фигурой для красивого уничтожения, не королём из песни с заранее выданной моральной квитанцией. Он был последним замком старой связки, последней петлёй, державшей на себе слишком много чужих надежд, родовых обид, человеческих иллюзий и поэтического мусора. Советники сделали то, что обычно делают советники, когда история становится тяжелее их позвоночника: предали с выражением служебной необходимости. Только тогда Саурон чуть склонил голову вбок, словно прислушался к движению, проходящему ниже слуха. На грани восприятия отозвалась Печать. Не зовом и не словами. Просто присутствием: она там, ждёт, не тревожит, не требует, держит свой маленький остров нормальности среди чертежей, чая и упрямого отказа участвовать в великой драме до окончания расчётов. Саурон прикрыл глаза на миг. — Можно вернуться, — произнёс он тише.

***

Огонь в камине почти догорел. Угли тлели ровно, без искр, с усталой деликатностью пламени, которому надоело быть свидетелем чужой истории и хотелось хотя бы раз спокойно остыть. В кабинете стояла не пустота, а настоящая поздняя тишина, приходящая после решений, когда изменить уже нельзя, оправдать ещё рано, а жить всё равно придётся. Бумаги лежали в стороне: отчёты о переселении, продовольствии, лечебницах, складах, дорогах, налоговых отсрочках, вдовьих списках и прочих предметах, слишком скучных для песен, но почему-то именно они удерживают людей от смерти куда надёжнее героических речей. Фарамир только что дочитал последний лист. Подпись стояла его. Решение тоже. В этом и заключалась главная неприличность власти: даже правильные поступки оставляли след на руке, будто чернила знали больше, чем чиновник позволял себе признать. Боромир, наверное, не понял бы сразу. Или понял бы позже, когда поздно уже перестаёт быть обстоятельством и становится диагнозом. Он любил ясные формы мужества: меч, удар, открытый враг, брат рядом, знамя над головой. Фарамиру достались другие поля сражений, где противник прятался в голоде, усталости, страхе, ведомственных сметах и детских кашлях за стенами лечебниц. Офицер вошёл без церемоний. Дверь даже не успела как следует скрипнуть, и это почему-то показалось Фарамиру особенно точным: важные новости редко уважают мебель. — Элессар убит, — произнёс офицер. — В своём лагере. Советниками. Фарамир вдохнул глубже, чем нужно, и спустя мгновение выдохнул медленно, тяжело, без театра и без той показной скорби, которой придворные обычно прикрывают облегчение. В его лице ничего не изменилось. Настоящая боль редко обладает хорошими сценическими навыками. — Вот и всё, — сказал он. Наместник встал и прошёл к окну. Руки сцепил за спиной, плечи держал ровно, почти слишком ровно, словно тело приняло на себя обязанность не развалиться хотя бы внешне. Он не был стар, но в его спине жило больше лет, чем на лице: годы решений, которые не хотелось принимать, разговоров, не ставших прощаниями, и надежд, отложенных в долгий ящик вместе с прочими вещами, не пережившими государственную необходимость. За окном лежала ночь. Над крышами не горели факелы тревоги, не метались гонцы, не кричали трубы. Только редкие огни в дальних домах напоминали, что люди всё ещё спят, мечтают, надеются, ругаются из-за мелочей и по незнанию совершают главную форму сопротивления истории, продолжают жить. — Он знал, что так может быть, — произнёс Фарамир тихо. — Мы оба знали. Он положил ладонь на подоконник. Камень был холодный, пульс под кожей бился ровно. — Но всё равно шёл вперёд, — продолжил он. — Не потому, что не боялся. И не потому, что верил в милость людей, которым мешал. Он прекрасно понимал людей. В этом и была беда. Героя можно любить на расстоянии, пока он удобен для песен, но правителя, решившего кормить, лечить, переселять и спрашивать с сильных, любят значительно хуже. Фарамир помолчал. Ладонь медленно сжалась на камне, не в ярости, а в боли, слишком взрослой для крика. Офицер стоял у двери и не двигался. Правильно делал. Бывают минуты, когда лучший вклад подчинённого в государственное управление — не издавать звуков и не пытаться быть полезным лицом. — Народу не нужен герой, — сказал Фарамир уже ниже. — Герой удобен после смерти, его можно вырезать на стене и цитировать на пирах. Живым нужен тот, кто будет о них заботиться. Не скажет: «вы за меня», а скажет: «я за вас». Даже если не поймут. Даже если возненавидят за налоги, за порядок, за переселение, за лечебницы, за хлеб, выданный не тем, кому хотелось бы сильным. Даже если завтра его предадут свои же. Особенно тогда. Он отвернулся от окна, подошёл к столу и сел. Бумаги лежали рядом, тихие, неумолимые, куда честнее большинства речей. Фарамир провёл пальцами по краю отчёта о лечебницах, где сухие строки сообщали о койках, травах, стекле для окон, запасах чистой воды и людях, которым теперь, возможно, не придётся умирать от того, что кто-то наверху предпочёл красивую войну скучной заботе. — Как ты и хотела, Эовин, — произнёс он едва слышно, не глядя ни на офицера, ни на бумаги. — Жизни для них. Настоящей. С хлебом, лекарями, крышами, дорогами и утром, в которое никто не врывается с мечом только потому, что очередной великий замысел решил проверить себя на крестьянах. Он опустил взгляд, но букв уже не видел. Перед ним стояло другое: светлые волосы Эовин, её упрямый подбородок, руки, слишком честные для мира, где честь постоянно пытались превратить в хоругвь. Он помнил её не только в силе и не только в боли. Помнил в редком, почти невозможном повороте, где воин начинает желать не смерти врагу, а жизни тем, кто останется. Это желание казалось простым лишь тем, кто никогда не оплачивал его собственной кровью. — Я положу на твою усыпальницу цветы, — сказал Фарамир почти шёпотом. — Те самые. Целительные. Пальцы его сжались сильнее. — Ты помнишь?

***

Лаборатория шумела с видом учреждения, давно потерявшего веру в разум, но продолжавшего оформлять это актами испытаний. Где-то шипела горелка, где-то пыхтел вытяжной колпак, за шкафом кто-то вполголоса ругался с образцами шлака, будто отбор шихты являлся делом чести, профессиональной совести и личной мести горной породе. Над столом Асии висел рваный трафарет, исписанный поправками, стрелками, вычеркнутыми допусками и одной фразой капсом: «НЕЛЬЗЯ ТАК ДЕЛАТЬ, БЛИН». Под ним лежал чертёж. Пятый по счёту. Всё ещё не сходился, потому что материя иногда сопротивлялась не из вредности, а по существу. — Не входи, я злая, — сказала Асия, не поднимая головы. Дверь всё равно открылась. Вошёл Дракзур: чугунный, квадратный, пахнущий металлом, перегаром и хроническим разочарованием в разумных расах. На поясе у него висели ключи, молоток и выражение лица «я в этом мире не для счастья, а по служебной необходимости». Он снял перчатки, сжал их в руке, почти обозначив мирные намерения. Получилось условно. У Дракзура даже жест примирения выглядел предварительным этапом к демонтажу. — Элессар мёртв, — сказал он. — Убит в своём лагере. Советниками. На миг лаборатория словно потеряла давление: где-то всё ещё шипело, пыхтело и доказывало, что техника переживёт любую династию. Просто между звуками образовался тонкий зазор, куда спокойно могло провалиться королевство вместе с регламентом престолонаследия. Асия наконец оторвалась от чертежа, приподняла бровь и хмыкнула: — Офигеть. В какие времена живём. Королей теперь увольняют с ножом, — она снова повернулась к столу и ткнула пером в схему. — Посмотри: у меня чертёж опять не сходится. Здесь тяга идёт вправо, а должна уходить вверх. Если перекручу узел, рухнет вся опора. Стабилизации ноль. Прекрасно, конечно, что монархии тоже вошли в фазу неконтролируемой вибрации, но у меня тут хотя бы расчёты есть. Она углубилась в цифры. Пальцы быстро прошли по краю линейки, голос остался ровным, почти бытовым. Дракзур не стал задавать вопросов. Постоял, глядя на неё из-под тяжёлых бровей как на элемент системы, слишком ценный для случайного перекоса. Он знал: она поняла всё сразу. Даже раньше, ещё по его лицу, шагу, паузе у двери. И всё равно не спросила, кто теперь, что дальше, кому выгодно, сколько крови уйдёт в отчётность и сколько в землю. Не спросила не от равнодушия. Асия была умна, а умным людям в политике иногда приходится изображать мебель, чтобы не стать приложением к обвинительному заключению. Любое её слово могли бы записать без бумаги, в чужих головах, а там архивы надёжнее государственных: не сгорают, зато прекрасно врут при необходимости. Её мнение приняли бы за мнение Владыки, поправку к нему или предварительное решение, случайно произнесённое рядом с горелкой. В здешних коридорах даже интонация имела вес, а при неправильной переноске могла убить больше людей, чем плохой мост. Дракзур это понимал. Слишком давно жил в системе, где молчание порой было не трусостью, а санитарной нормой. Он кивнул и вышел, поддержав её единственным приличным способом: не заставил произносить, за что потом пришлось бы кому-нибудь отрывать голову. Себе, например. Или другому несчастному органу управления. Когда дверь закрылась, рука Асии замерла. На миг, не дольше. В воздухе проступило знакомое ощущение: внутренний сдвиг, будто где-то далеко кто-то начал идти спокойно, тяжело, с правом собственности на горизонт. И она уже знала этот шаг. Его невозможно было спутать даже с обвалом, он хотя бы не имел политической программы. Асия выдохнула чуть медленнее, чем требовалось для обычного дыхания. Печать трогать не стала. Мало ли. Вдруг у него там завоевание, мировое переустройство, торжественное исправление чужой глупости и прочие любимые формы досуга. Тело, впрочем, отреагировало раньше рассудка. Внутри натянулась тонкая, приятная струна ожидания, почти неприличная для человека, у которого пятый чертёж не сходится и вокруг регулярно умирают короли. Поезд уже шёл, чемодан был собран, чайник поставлен, оставалось только услышать стук в дверь. Он скоро вернётся. Асия не улыбнулась. Не настолько же она пала перед внутренней бухгалтерией чувств. Но где-то глубоко хмыкнула. — Только пусть не трогает чертёж, — пробормотала она. — Один раз дал совет, и у меня трубу разнесло. И вернулась к работе. Линии пошли точнее. Рука стала спокойнее. Сердце, предательски дисциплинированное, забилось ровнее.

***

Саурон влетел в ворота на коне , а как решение, которому надоело ожидать согласования. Он мчался слишком быстро даже для себя. Плащ бил по воздуху, земля под копытами не успевала принять удар, а позади, в пыли и догоняющих жестах, скакали офицеры, послы, эмиссары с флагами, печатями и лицами людей, внезапно осознавших бесполезность собственной значимости. Правильная кавалькада возвращения ещё соблюдала дистанции и иерархию, а он уже был здесь. Он не обернулся. Не сбавил темп. В его движении было слишком много прямоты, почти нервной, хотя лицо оставалось собранным, словно высеченным из материала, которому не сообщили о существовании усталости. Он спешился одним резким жестом, бросил поводья слуге, и он поймал коня с выражением благодарности к судьбе за сохранённые пальцы. Во дворе уже ждали писцы, гонцы, министры, маги, уполномоченные, докладчики и прочая административная растительность, рассаженная по списку с учётом заслуг, рангов и текущей токсичности. У каждого в руках был свиток, на лице подготовленная фраза на случай, если Владыка спросит. Или не спросит, но посмотрит, что в отдельных ведомствах считалось почти стихийным бедствием. Они стояли стройно, чинно, с деловым энтузиазмом разной степени посмертности. План встречи только что влетел через ворота, не сказав ни слова, и спешивался с резкостью, от которой у нескольких чиновников одновременно пересчитались грехи. Это было не возвращение. Рывок. Саурон даже не взглянул на них по-настоящему. Ни жеста признательности, ни знака «продолжайте ваше жалкое существование в рамках штатного расписания». Плащ шёл за ним. Писец с докладом о новом фонде прижал свиток к груди, явно надеясь, что бумага освоит функции щита. Один из гонцов прокашлялся и немедленно уронил пергамент. Министр по особым территориям сделал шаг назад; сосед это заметил, и по ряду прокатилась цепная реакция мелкого, но очень честного отступления. — Где она? — спросил Саурон. Лицо не дрогнуло. И всё же двор стал тише, будто реальность получила приказ снизить громкость. Один молодой писец, самый отчаянный или самый плохо обученный инстинкту самосохранения, пискнул: — В лаборатории. Саурон не остановился: — Понял, — бросил он в воздух, а затем добавил ровно, почти вежливо: — Всё. Позже. Вежливость вышла идеальной, и у ближайшего доклада слегка подгорел край. Писец не заметил, занятый более важной задачей: не упасть в обморок лицом в государственное финансирование. Асия сидела в своём кабинете при лаборатории, в личном бункере нормальности, если считать стены, за которыми люди спят лицом в чертежи, разговаривают с формулами и греют руки у вытяжки, как у домашнего очага низкой социальной ответственности. Она поставила чайник, разложила расчёты, позволила себе роскошь в виде чая из глиняной чашки. Почти керамический ритуал. Пила медленно, осторожно, словно на каждый глоток мог прилететь приказ из Барад-дура с маркировкой «срочно, горит, спасай, желательно вчера». В голове теснились формулы, схемы, два с половиной решения и одно ощущение, на которое она принципиально не смотрела. Даже краем логики. Даже боковым зрением. Некоторые внутренние процессы держатся в безопасном режиме только пока их не называют. Воздух сжался. Пространство внезапно вспомнило, кому принадлежит право быть главным, и кабинет перестал быть кабинетом. Стал частью чего-то большего, слишком точного, слишком симметричного, подозрительно уверенного в собственной необходимости. Асия не обернулась. Зачем? Если в помещение входит явление уровня магматического сдвига политической воли, оно уже зафиксировало твоё состояние до третьего знака после запятой, включая температуру чая, кривизну линии и степень внутреннего предательства. В следующую секунду его руки легли ей на плечи. Точно. Сильно. Не больно, но так, что позвоночник немедленно понял: теперь он точка фиксации. Саурон обнял слишком крепко, почти как фиксатор на перегруженной конструкции. Проверял, на месте ли она. Или пытался стабилизировать реальность вручную, поскольку прочие методы снова подвели. — Ты не пришла меня встретить, — произнёс он спокойно, и чай мог бы устыдиться своей температурной нестабильности. — Я прибыл согласно протоколу, а личная встреча не была инициирована. Очевидно, у нас сбой в части взаимопонимания. — Я вышла, — сказала Асия тоном сноски к проекту. — Посмотрела на толпу встречающих. Шесть начальников, три посла, два пафоса и один личный фанклуб. Довольно нарядно, если не знать, сколько это стоит казне. Потом решила, что ты будешь занят: бумаги, интриги, демонстрация устрашающей дипломатии, ритуальное запугивание ведомств. А я со своим чайником. Объективно не тот калибр, — она поставила чашку и едва повела плечами, скорее по привычке: он держал их так, будто это были несущие балки. — Мне показалось, будет лучше пока чаю попить. Пока ты занят. Даже не укол. Факт, оформленный, подписанный и переданный в архив. Саурон молчал. Пальцы оставались на её плечах, не мужские сейчас, а почти инженерные: он перекалибровал ось мира, пока она дышала в зоне его контроля. Потом наклонился и вдохнул возле кожи за ухом, будто именно там находился нужный параметр. — И всё же, — сказал он ниже, тише, почти в самое горло её тишины. Тепло его ладоней стало ощутимее, уже не контроль, а вес, намёк, запуск другой последовательности. — Я хочу, чтобы ты всегда меня встречала. Первой, — пальцы скользнули вдоль шеи к вороту рубашки, будто считывали температуру, пульс, степень допуска. С сосредоточенностью, с какой он обычно изучал укрепления, только теперь перед ним была не карта. Кожа. — Бежала ко мне, — он наклонился ближе, и слова коснулись её медленнее воздуха. — Целовала. На глазах всего двора. Чтобы никто не сомневался. Чтобы я знал, как именно ты ждала, — дыхание легло на скулу. Ладони задержались на ней внимательнее, плотнее, и в этом касании было слишком много возвращения, чтобы принять его за простое желание. — И насколько глубоко мне можно входить, — шепнул он. — В твою жизнь. В твой покой. Во всё. Без остатка. Он потянул за край рубашки, как снимают плащ после долгого марша: шаг за шагом, с уважением к ткани, коже и прожитой дороге. Пальцы прошли по ней осторожно, почти военным навыком, будто разбирали доспех и знали: главное не скорость, а выживание. В его точности слышалось глухое напряжение, накопленное за недели без неё. Не в пальцах — глубже. Каждое касание становилось маршем обратно к себе, и маршрут, разумеется, проходил через неё. — Я после кузни. Не то чтобы чистая, — сказала Асия хрипло, не оправдываясь, а отмечая важный технический параметр. — А я с дороги. Значит, претензии взаимно аннулированы, — ответил он ей в кожу, у самого изгиба шеи. Он прижался ближе, всем телом — горячим, тяжёлым, пропитанным долгой, почти мучительной нехваткой, что Асия почувствовала, как его кожа помнит каждую ночь без неё: каждый мускул дрожал от узнавания, каждая ладонь жадно впитывала её тепло, словно возвращалась домой после войны. Она не отстранилась. Осталась прямой, тёплой, с руками, спокойно опущенными вдоль тела. Саурон склонился к изгибу её шеи, прижался лбом под ухом, губами к пульсирующей жилке, вдыхая её запах так, будто хотел вдохнуть целиком. Медленно. Глубоко. Сдержанно, но с внутренним голодом существа, которое слишком долго держало себя на цепи из железа и гордости. Асия чуть повернула голову. Взгляд — искоса, тяжёлый, с прикушенной губой и той полуулыбкой, от которой у него всегда сжималось всё внутри. Поясница ответила коротким, зовущим движением: возьми меня так, как давно хотел. Владыка начал отпускать себя. С каждым выдохом с него сползали слои: контроль, маска, стратегия, броня. Пальцы легли на её талию крепко, требовательно, почти отчаянно — останься. Тело уже горело, наливаясь тяжёлой, пульсирующей нуждой. Она была здесь. Реальная. Тёплая. Его. Он поднял её со стула медленно, словно переносил самое ценное звено в конструкции мира. Развернул лицом к себе, уложил на широкий стол с такой точной, хищной аккуратностью, что чертежи зашуршали под её спиной и бёдрами. Один свиток скользнул на пол, но никто даже не взглянул. Асия откинула голову, открывая линию шеи и груди, и посмотрела на него снизу вверх — дерзко, горячо, с вызовом в разрезе глаз. Саурон склонился. Губы прошлись по её позвоночнику медленно, влажным, тяжёлым поцелуем, от поясницы вверх, с нарастающим нажимом, будто он заново вычерчивал карту её тела. Каждый поцелуй был глубже, настойчивее. Язык скользнул по позвонкам, зубы слегка прикусили кожу под лопаткой. Она выгнулась дугой, и он услышал, как её дыхание прервалось. А потом он сдался. Сорвал остатки одежды с себя и с неё одним резким, но точным движением. Вошёл резко — глубоко, до конца, одним мощным толчком, от которого стол скрипнул, а Асия тихо, хрипло выдохнула в чертежи. Он заполнил её полностью, чувствуя, как её стенки жадно обхватывают его, принимают, пульсируют вокруг. Он брал её сильно, но не грубо — с жадностью, с которой когда-то перекраивал границы континентов. Каждый толчок выбивал воздух из её груди, заставлял пальцы скрести по дереву стола. Руки Саурон держал на её бёдрах — жёстко, оставляя следы, впиваясь пальцами в мягкую плоть, чтобы чувствовать, как она подаётся назад, навстречу, требуя ещё глубже. Асия стонала, низко, приглушённо, в дерево и бумагу. Её тело блестело от пота, спина выгибалась красивой, напряжённой дугой. Каждый раз, когда он входил особенно глубоко, она сжималась вокруг него, словно хотела удержать внутри навсегда. Саурон наклонился, прижимаясь грудью к её спине, кожа к коже, горячее к горячему. Его дыхание обжигало её затылок. — Ты… — выдохнул он ей в волосы, и голос сорвался. Он замедлился, но стал глубже, медленнее, чувственнее, длинными, тягучим движениями, почти выходя и снова погружаясь до самого основания, чтобы она почувствовала его целиком. Ладонь скользнула под неё, пальцы нашли набухший, чувствительный бугорок и начали двигаться в такт, уверенно, влажно, безжалостно нежно. Асия задрожала всем телом. Её стоны стали выше, прерывистее. Она сжимала его внутри себя, снова и снова, пока наконец не выгнулась в долгом, дрожащем оргазме, сжимая его так сильно, что он зарычал ей в шею, впиваясь зубами. Саурон последовал за ней почти сразу, прижимая к себе так, будто хотел вобрать в себя целиком. Его тело содрогалось над ней, руки обнимали крепко, собственнически, нежно. Он не выходил. Остался внутри, тяжело дыша, целуя её мокрый затылок, шею, плечо. — Я здесь, — прошептал он хрипло, почти беззвучно. И в этих двух словах было всё: и клятва, и мольба, и обещание, сильнее любой Печати.