Глава 93

Федя возмущённо булькнул из аквариума: отчётливо, жирно, с оттенком официальной солидарности, доступной лишь рыбе, давно разочаровавшейся в наземной политике. В покоях было тихо, но тишина не спасала никого, потому что Асия стояла посреди комнаты, уперев руки в бока, сдвинув брови и чуть выставив подбородок вперёд. От неё исходило недовольство и даже через Печать, тщательно экранированную Сауроном от посторонних, каждый Назгул почувствовал: у технического советника есть мнение. Оно веское, раскалённое и уже готово перейти из газообразного состояния в поражающий фактор. Владыка сидел в кресле почти небрежно, хотя это всё равно выглядело архитектурным решением с допусками до волоса. Безукоризненный, от манжета до линии плеч, тёмный, собранный, раздражающе спокойный. Только один палец лениво чертил по подлокотнику короткую траекторию, будто он проверял, когда именно начнётся сдвиг геологических пластов. Саурон не боялся. Он оценивал ресурс тирады: сколько ярости в ней осталось, где будет первый перегрев, стоит ли гасить словами или дать догореть самостоятельно. Недовольство Асии имело вес, но не вес решение уже было принято: насчёт поездки, насчёт неё, насчёт дальнейшего совместного быта, который, судя по всему, должен был продлиться до её смерти. И то лишь при условии, что Смерть проявит редкую настойчивость, заполнит все формы и сумеет пройти охрану. — Зачем ехать мне? — сказала Асия, не повышая голоса, но с интонацией, начинавшейся вопросом и заканчивавшейся диагнозом. — У меня работы по горло. Тем более если Дракзур едет, в кузне должен остаться кто-то дельный, а не… — она сделала тактический провал, полный намёков, презрения и горя по доменному циклу, уже мысленно осквернённому чужими руками. — Не вбиватели клиньев кувалдой. Кто там останется? Федя? Федя булькнул снова, уже с личной обидой. Видимо, перспектива руководить кузней его не пугала, но кадровая политика в целом казалась ему унизительной. — Не хочу быть украшением, — продолжила Асия. — Не хочу сидеть в красивом шатре и кивать по дипломатическим поводам. У меня температура в печах пляшет, швы ведёт, а вы меня на приёмы. С триумфом. В шёлке. Я, конечно, много видела, но попытка упаковать металлурга в парадную ткань ради внешнеполитического эффекта — это уже издевательство над материалами. Она посмотрела на него чуть сбоку, прищурившись: проверяла, троллит ли он её или дошёл до этой идеи на полном серьёзе, что было значительно хуже. Саурон выслушал молча, с характерным отсутствием моргания, от которого уверенные люди начинали ощущать себя разобранными на составные части и плохо собранными обратно. Подбородок лёг на кулак. Это означало, что возражения последуют, и, разумеется, будут оформлены так, будто он не спорит, а наносит на реальность несущие линии. — Элессар попытался тебя убить, — напомнил он ровно. В голосе звенела сталь, констатация, от которой стены обычно предпочитали стать толще. — Здесь. В этих покоях. В самом сердце Мордора. Он пришёл разрушить то, чего не сумел понять. И не сумел, — Саурон выпрямился медленно, без резкости, но вместе с ним будто выпрямлялась башня, долго смотревшая на горизонт и наконец решившая, что горизонт можно перенести. — Теперь ты доказательство. Несомненное. Те, кто остался от его власти, знают, что ты жива. Но знания мало. Они должны увидеть. Без тебя рядом это будет слабый реверанс, жест для дипломатов и их жалкой любви к символам. С тобой — демонстрация. Простая. Явная. Структурная. Асия поджала губы и вскинула бровь: — Ага. Живая, эффектная, технически сложная. Выставка достижений тёмного народного хозяйства. Осталось повесить табличку: «Руками не трогать, особенно при желании сохранить конечности». Саурон чуть склонил голову, не то в насмешке, не то в молчаливом согласии. С ним такие различия часто требовали отдельной экспертизы и крепких нервов. — Ты забыла «незаменима», — заметил он между прочим. — Но можешь не волноваться. В экспозиции ты не под стеклом. Ты главная движущая сила. Палец снова коснулся подлокотника, чётко, с выверенным нажимом. Где-то внутри уже раскручивался новый виток конструкции, и место Асии в нём было не важным даже, а осевым. Она это слышала. Он это не скрывал. Вот и поговорили, как взрослые: один упаковал нежность в военную механику, другая распознала начинку и всё равно готовилась ругаться дальше, потому что чувство собственного достоинства тоже требовало вентиляции. — Ты едешь техническим советником, — сказал Саурон. — Всё оформлено. Всё официально. Он повернул голову не резко, выверенно, с контролем, которого не терял даже в ярости. Взгляд скользнул по ней не только по-женски, не только с желанием, но и с холодной точностью по переменной в уравнении: весомой, непредсказуемой, уже встроенной в систему без возможности безболезненного извлечения. Асия стояла у стола со скрещёнными руками, и вся её поза, от наклона головы до линии плеч, говорила: серьёзно, вот это сейчас был аргумент, принесённый в приличную комнату без сопровождения санитаров? — Но всё равно флаг победы, ага? — отозвалась она. — Великолепно. Осталось браслет надеть. С гравировкой «Собственность Ученика», чтобы никто не перепутал, зачем я там. Он не ответил сразу. Пальцы чуть сжались на подлокотнике, ровно до той нагрузки, при которой мебель ещё не трескается, но уже понимает свою смертность. — Хочешь, выдам, — проговорил он с ледяной иронией, где под тонким слоем шутки лежал чистый металл. — Золото. Ручная работа. Контурная защита. Можно добавить скрытый разряд для тех, кто читает гравировки вслух. — Ты сейчас серьёзно? — Половина меня — да, — признал Саурон. — Другая половина занята тем, чтобы не отдать приказ вынести тебя на ковре. На руках. Под гимн, молитвы и паническую перестройку расписания. Асия закатила глаза и выдохнула, как выдыхают перед очередным чертежом, где симметрия снова решила умереть некрасиво. Лезть в политику ей не хотелось, особенно в платье, при параде и с выражением «я здесь добровольно, не бейте дипломатов без очереди». Сидеть на приёмах, кивать людям, пахнущим осторожностью, и числиться техническим советником в статусе «возможно, спутница, возможно, катастрофа с доступом к плавильным процессам» вызывало тоску. Но перспектива остаться в Мордоре одной, без него, с температурой в печах и Федей, по вечерам булькающим что-то подозрительно похожее на Radiohead, тоже выглядела сомнительно. Пахло одиночеством. Или, хуже, перепиской с подчинёнными. А уж если Владыка вернётся и спросит, почему всё опять сделано не так, как он бы сделал сам, проще ехать сразу, чтобы хотя бы ругаться в дороге. — Ты не ответил на главный вопрос, — сказала Асия. — Зачем именно я? У тебя караван дипломатов, Назгулы в мантиях, стратеги с картами, чиновники с лицами, пригодными для погребального искусства. Выбирай любого. А я металлург. У меня руки пахнут гарью, рудой и иногда отчаянием. Великолепное украшение для коронации. Саурон замолчал на долю секунды. Потом повернул голову медленно, словно решал, оставить правду в тени или всё же вынести её на свет, где она, конечно, будет выглядеть неприлично живой. Голос стал ниже, сдержаннее, без привычной крепостной кладки из доводов и последствий. — Потому что я хочу, чтобы ты была рядом. Он почувствовал, как она застыла, короткий внутренний стоп: человек, удерживавший фронт, внезапно обнаружил, что по нему не стреляют. Она не ждала такого. Не так, н не без его обычной манеры говорить, будто он одновременно строит крепость и выдаёт распоряжение гарнизону. Он сказал просто. Прямо. И впервые за весь разговор Асия отвела взгляд. Надо же. Всего несколько слов, и Владыка на секунду стал человеком. Сеанс короткий, но продуктивный. Саурон не стал уточнять. Конечно, он хотел, чтобы она была рядом: как женщина, как опора, как нечто редкое, не поддающееся планировке и всё равно идеально вошедшее в его систему. Он хотел этого и по душе, и по стратегии. В его случае оба ведомства давно срослись хрящами и делали вид, что так и было задумано. Он мог бы уступить. Оставить её в крепости, где безопаснее, где не бродят в воздухе недобитые фанатики Элессара, сторонники старой династии и прочие люди, уверенные, что реванш становится благороднее, если произносить его шёпотом. Но в последние недели к Асии — его Асии, и это притяжательное местоимение он мысленно произносил с опасной ясностью — двигалось нечто куда более неприятное. Валар стали подбираться ближе. Он уже пресёк несколько попыток: перекрыл сны, заслонил знаки, отогнал мягкие веяния, способные поднять в ней старое. Намёки, образы, странные совпадения в природе, просветы в небе, запахи, слишком похожие на память, вся эта их манера говорить с людьми через красоту, утешение и прочие инструменты тонкого взлома. Асия пока не замечала. Они будут тянуть. Мягко. С намёком на выбор, на дом, на прежнее имя, на возможность уйти к чему-то более светлому в собственной голове. И если она увидит эту дорогу, то может начать тосковать, метаться, думать. А думать в этом направлении ей было нельзя. Ни сейчас, ни потом, ни когда-либо, если мир собирался сохранить хотя бы видимость приемлемого порядка. Саурон не собирался делить её ни с кем. Тем более с теми, кто назвал его Тьмой, а себя назначил отделом нравственного освещения. Держать её рядом было не банальной ревностью существа, привыкшего владеть всем, до чего дотянется Воля. Вернее, это тоже было там, конечно,отрицать очевидное — занятие для дипломатов и плохо обученных монахов. Но прежде всего рядом означало под защитой. В поле зрения. В пределах руки. В зоне, куда чужие сны не войдут без боя. — И ещё, — добавил он почти небрежно, мимоходом, с лёгкой интонационной дугой, которую слышали немногие и, что важнее, переживали ещё реже. — Дорога длинная. Мне будет скучно. Он не смотрел на неё, изучал линию на ладони, будто там лежал маршрут, не политический, а личный. В этом было что-то подозрительно близкое к уязвимости, хотя сам он, разумеется, назвал бы это временным снижением структурной плотности. Асия узнавала такие вещи по чуть заниженному голосу. Это не было «развлеки меня». Скорее: будь здесь, чтобы пустота не начала собирать меня обратно в камень. Асия издала короткий звук, промежуточный между фырканьем и шипением. Такой получается у женщин, способных перекроить металлургическую карту континента и не заметить, что у них в волосах зола. — То есть ты тащишь меня в политическое болото потому, что тебе скучно? — проговорила она, пробуя слова на прочность, словно железо из новой партии: звучит терпимо, но надо бы проверить на хрупкость. Саурон посмотрел на неё спокойно, почти открыто, подбирая нужное число к уравнению, где половина переменных делает вид, что у неё есть свобода, а вторая уже подписала маршрут. — В том числе. Асия смотрела на него несколько секунд, и в ней успела пройти целая таблица реакций: язвительных, демонстративных, технически неприличных, административно опасных. В итоге она только выдохнула: — Поняла, — сказала она тихо, но хлёстко, будто отрезала раскалённую кромку. — Это приказ. Не просьба. Иначе ты бы объяснялся дольше. Федя булькнул так выразительно, что в рыбьем возгласе слышались осуждение, поддержка и лёгкое «ну ты и вляпалась, мать». Асия, не оборачиваясь, кивнула на звук, отмечая, что боевая единица с плавниками высказалась по делу. — Только знай, — добавила она громче, — если кто-то назовёт меня «техническим приложением к короне», я отгрызу комментатору что-нибудь важное. А потом тебе. На глазах у всей делегации. Для укрепления межгосударственных связей. — Никто не назовёт, — ответил Саурон чуть тише. — Потому что у тебя не будет короны. Ни титула. Ни статуса. Ни символа. Ни кольца. Ты не моя супруга, не фаворитка, не княгиня и не приложение к трону. Ты вне системы. И должна такой остаться. Всегда. Он не улыбался, смотрел прямо, спокойно, с ясностью страшнее приказа. Только суть: я не впишу тебя в структуру, потому что структура подлежит учёту, атаке и разрушению. Всё названное можно обложить обязанностями, осадить, отнять, превратить в рычаг. Ни один титул не приблизит её к нему; напротив, сделает видимой для тех, кто предпочитает бить по обозначенному. Если она останется вне системы, система не сможет легально её уничтожить. А у него будет шанс не потерять. Асия коротко усмехнулась, почти беззвучно, словно вспомнила нечто из прежней жизни, не особо удачное, зато полезное для сравнительного анализа: — Меня это устраивает, — сказала она, откинув волосы за ухо. — Была я замужем. Ничего интересного. Единственное полезное, что из этого вышло — такса, которую я подарила бывшему. Очень порядочная собака. Молчала, когда надо, и не лезла в стратегические советы. Федя булькнул с ревностью, недвусмысленной даже для существа без бровей. Ему явно сообщили, что у хозяйки были другие питомцы-фавориты, и он счёл это политически сомнительным. Саурон чуть склонил голову, но взглядом отметил: тогда и теперь несовместимы. Значит, история всё же умеет выбирать сторону, пусть и делает это с отвратительной задержкой. Потом Асия резко, без предупреждения направилась к двери. Саурон остался в кресле. Ни тени улыбки не дрогнуло на губах, будто сцена прошла строго по плану, с допустимыми отклонениями и прогнозируемым уровнем разрушений. Только пальцы, чуть сдвинувшиеся на подлокотнике, выдавали: он получил именно то, чего добивался. Асия согласилась. Она будет с ним. При нём. Под его взглядом, в его пространстве, в зоне досягаемости. И всё же. Внутри остался тонкий сдвиг, почти незаметный, ещё не тревога и не страх, но уже не покой. Саурон не сомневался в её выборе. Пока. Он знал силу привязанности, тягу к плотному, живому, настоящему. Он сам выстраивал эту связь, не как ловушку даже, а как структуру прочнее клятвы. Он не верил в отступление. Не допускал варианта, где она посмотрит на сияющий образ «дома» и решит, будто этот дом когда-то был её настоящим. Но всё же. Он предпочёл бы, чтобы рядом не существовало даже гипотетической возможности. Чтобы выбора не было вовсе. Чтобы Мордор стал её единственным рефлексом, единственным ориентиром, единственным местом, куда тело возвращается раньше мысли. А загадочный город Нижний Тагил ушёл в прошлое, уступил, потускнел, сделался словом из старой биографии, пригодным лишь для саркастических отступлений и случайных банок непонятного происхождения. Значит, держать при себе. Рядом. На виду. Под пальцами, когда потребуется. До тех пор, пока сами Валар не отступят. Если они придут за ней снова не во сне, не через знаки, не через тёплые ветры и чужие воспоминания, а напрямую, он не станет отгонять. Он ударит. С ясностью, с какой падали твердыни Запада, когда мир ещё верил, что камень сильнее воли. "Почему Тагил — Нижний? — вдруг подумал Саурон, глядя на Федю, который мирно плыл в аквариуме, изображая безмятежность и периодически булькая с выражением налогового инспектора. — Есть Верхний? Это территориальная иерархия? Их мир устроен вертикально? Нижний значит подчинённый, исходный, осадочный? Или это форма уничижения, топонимическое клеймо, закреплённое в названии места рождения". Если человек происходит из пространства, изначально обозначенного как нижнее, это неизбежно влияет на модель восприятия. Смысл, заложенный в корень, работает почти как кольцо в магической формуле. Он на секунду действительно отвлёкся. Не из праздного любопытства, а из профессионального. Слова весили. Названия гнули. Топонимы формировали судьбы с куда большей наглостью, чем многие короли. Внутри уже щёлкал аналитический механизм: уровень влияния исходного названия на поведенческую модель подчинённой единицы, связь между географической вертикалью и реакцией на властные структуры, возможная корреляция между индустриальным происхождением и устойчивостью к метафизическому давлению… Саурон вовремя остановился. Федя посмотрел на него с глубокой рыбьей усталостью, в которой читался вердикт: это, без сомнений, влияние Асии. Владыка задержался на этой мысли ещё на полдоли секунды, потом чуть кивнул — себе, Феде и пространству. Да. Признаёт. Он стал задавать неструктурные вопросы. Отпускать мысль вбок не к формуле, а к ассоциации. Это был её почерк: сдвигать ось не спором даже, а странной бытовой деталью, пустяком, банкой, собакой, булькающей рыбой, Нижним Тагилом, который внезапно требовал философского анализа. И, пожалуй, он не возражал. Особенно если итогом становилось желание держать её ближе. Не вещь. Не трофей. Не флаг победы. Ориентир. Опору. Абсурдную, неугомонную, пахнущую гарью и чаем, но свою.

***

Коридор был пуст и почти уютен, если не считать перегретого воздуха, слабого металлического звона в вентиляции и общего ощущения, что стены тут слишком много знают, но поумнели настолько, чтобы молчать. Асия шагала в своей обычной манере: целенаправленно, упрямо, с достоинством на ритуал переплавки богов с последующей выдачей акта о браке. В голове толкались углы, сплавы, мерзкая сажа на швах, предстоящая поездка, дипломатические рожи, Федя с его водной аналитикой и, разумеется, он. Главный источник организационных проблем, телесных последствий и подозрительно правильных формулировок. С потолка с лёгким звоном, почти благословением от неадекватного божества, ей в лоб прилетела банка. Обычная жестяная банка, с вмятиной на боку и надписью: «Живое пиво. Тагильское». Банка ударилась, отскочила, постояла на ребре, словно пыталась сохранить достоинство посланника, и упала. Пустая. Асия остановилась. Посмотрела на неё молча. Потом подняла, покрутила в пальцах, изучила надпись, вмятину, следы ржавчины и общий уровень метафизического сервиса. — Спасибо пространственно-временному континууму, — произнесла она сухо, — что хоть пустая. А то меня бы сейчас отконтузило святым Тагильским духом. Она хмыкнула. На лице не дрогнуло ни мышцы. Пауза была не удивлённой, а осмысленной: человек оценивал не чудо, а качество доставки. Потом пожала плечами и пошла дальше, не ускоряясь. Даже наоборот, чуть нарочито расправила плечи, будто собиралась продефилировать через отдел маркетинга местного пантеона и оставить там разгромный отзыв. — Поработайте над подачей, — бросила она в сторону пустоты. — У вас с дизайном проблемы. И с таймингом. И вообще, если это знак, то он бьёт хуже Дракзура. Банка осталась на подоконнике. Надпись мерцала тускло, почти виновато. Тишина, сухой воздух, гул металла — всё вернулось на место, будто коридор снова стал обычным коридором, а не пунктом выдачи ностальгии по жестяной таре. Но в тени арки что-то едва заметно дрогнуло. Словно сама вероятность смутилась, кашлянула без горла и сделала вид, что просто проходила мимо.