Глава 100

Асия вскочила резко, вслепую, будто её выбросило из глубины на поверхность, а тело решило не ждать согласования с разумом. Рывок получился таким резким, что подсвечник рядом пережил краткий кризис веры в собственную устойчивость и чудом удержался от самоубийственного падения. Локоть прошёл мимо с величественной угрозой, достойной отдельного упоминания в отчёте о повреждениях. Она села, тряхнула головой без всякой элегантности, с искренней яростью, словно вытряхивала старую подушку, в которой поселились божественные вмешательства. Сознание возвращалось неохотно, вразнобой, будто спорило, стоит ли вообще возвращаться в этот чудесный, разваленный мир, ограниченный черепной коробкой и хронической склонностью высших сил лезть в личное. Карета напоминала место преступления, где преступление совершили три элементаля, один фейерверк, два магистра после магической похмельной бури и мебель, потерявшая веру в конституционный порядок. Подушки валялись на полу после обряда изгнания уюта. Шторы сбились, одна висела набекрень, умоляя добить её из милосердия. Чернильница героически пала в бою и оставила на ковре последнюю лужу своего существования точно посреди орнамента, с тем мстительным вкусом, какой обычно проявляют предметы канцелярии, доведённые до отчаяния. Скатка карт вывернулась наизнанку, перья торчали из чайника с видом чиновников, переживших переворот, а непричастный стол развалился на две половины и теперь изображал страдальческий памятник произошедшему. Во всём этом разгроме невозмутимость сохранял только Саурон. Он сидел на полу спокойно, будто так и было предусмотрено протоколом: Владыка Мордора, раздел «после онтологического инцидента», пункт «сидеть среди обломков с прямой спиной». Руки лежали на коленях, подбородок был гордо поднят, взгляд не отводился, будто он сначала прорубил дыру в устройстве мира, затем ворвался в Чертоги Валар, напомнил всем участникам, кто тут главный, успел отшлёпать реальность за самоуправство и для равновесия разгрузил пару сотен телег угля. Величественность он держал даже в пыли, как король, упавший с трона, но приземлившийся на собственное достоинство и теперь требующий у пола присяги. Он смотрел на неё без слов. Слова были бы слишком грубы для этой минуты, слишком человечески, слишком похожи на попытку прикрыть страх грамматикой. Саурон смотрел древне и пристально, будто проверял её сутью: на месте ли она, целая ли, не утащили ли из неё кусок — случайно, насовсем, с благословением и красивой формулировкой. Он не двигался, даже дыхание выровнял, но внутри у него дрожала точка, откуда начинается прикосновение. При возможности он бы просто держал её взгляд руками, как ткань, как обет, как самое хрупкое, что ему когда-либо доверяли, хотя никто не обязан был доверять. Асия ещё раз окинула взглядом разгромленную карету, и её внимание наткнулось на аквариум в углу. Федя плавал. Молча. Без единого пузырька. С выражением философского ужаса, будто он только что пережил откровение о бессмысленности существования, немедленно возненавидел всё живое и составил внутреннюю заявку на перевод в более стабильную вселенную. При наличии сигареты он бы курил. Молча. В аквариуме. Под траурный саундтрек собственного выбора. — Федя! Феденька! Федюнчик, — выдохнула Асия с трагическим придыханием. — Прости, что втянули тебя в это. Она вскочила на подрыве, вся в порыве искупить вину перед существом, пережившим полубожественный взлом реальности в стеклянной банке. Сделать шаг ей не дали. Саурон сомкнул руку на её щиколотке с точностью хищника и грацией древнего зла, у которого ревность получила практическое применение. Асия с глухим «упс» рухнула на пол, и он уже оказался сверху: возник, как концепция порядка с явным привкусом собственничества. Голос лег ей в ухо бархатом, возмутительно убедительным и юридически сомнительным. — Ты поставила рыбу выше меня в списке приоритетов. Перед Валар. Перед Пространством, Временем и Реальностью. Перед собой. Голос оставался ровным, холодным, словно гравировка на чёрном обсидиане, но в каждой фразе сквозила трагедия имперского масштаба. Он смотрел на неё как на личное предательство, веками совершенствовавшееся в укромном уголке аквариума, и явно в следующей редакции бытия собирался исключить пункт «домашние животные» как источник системного дисбаланса. Асия лежала и не пыталась встать. Только подняла голову, прищурилась и сказала с усталой серьёзностью, за которой прятался чистейший сарказм: — А ты Федю видел? Он, между прочим, в сто раз милее тебя. Ни одного монолога. Ни одного взрыва. Ни попытки запереть меня в аквариуме. Федя гордо булькнул из своего угла с достоинством существа, пережившего межмировой сдвиг и сохранившего дзен, плавники и моральное превосходство. Саурон навис над Асией приливом над берегом, аккуратным настолько, что от этой аккуратности у замков обычно плавятся петли. Его голос теперь звучал у неё а глубже, вибрацией желания, раскатанной в приказ: — Я объясню тебе, почему я первая причина. Он наклонился ближе, касаясь губами кожи почти без поцелуя, скорее заявляя право. Как Владыка. Как структура. Как тот, кого не сравнивают с рыбами, тем более в присутствии богов. Его губы прошли по ключице неторопливо, уверенно, с опасным знанием её слабых мест. Дыхание обожгло шею, ткань ночной рубашки соскользнула с плеча, и его касания стали плотнее, ниже, настойчивее, рассчитанные точно, что от них исчезал воздух и вся способность мира притворяться приличным. — Я напомню, — прошептал Саурон, прижимаясь ближе, оставляя поцелуи там, где кожа отзывалась быстрее мысли. — Кто был причиной твоего сбоя. Кто стал центром твоей новой структуры. Кто держит тебя даже тогда, когда весь мир рассыпается по слоям. — Саурон… — выдохнула Асия хрипло, прерывисто, пытаясь хотя бы на секунду сбросить его напор, угрожавший смести самообладание, остатки иронии и какие-то жалкие внутренние регламенты, которые ещё пытались изображать порядок. Он не остановился. Напротив, стал точнее, ритмичнее, словно вся его древняя воля, сжатая в ядро, раскручивалась только ради неё. Его губы спускались ниже, задерживались, возвращались, выбирали те участки, где тепло отвечало мгновенно, а дыхание сбивалось уже без участия здравого смысла. Всё происходило с неотвратимостью хорошо продуманного наступления, только фронтом теперь была она, что, конечно, прекрасно характеризовало обоих участников этой катастрофы. — Правильный ответ, — прошептал он почти нежно, почти торжествующе. — Но неполный. Он не стал раздевать её до конца, даже не попытался превратить сцену в красивую последовательность жестов для будущей фрески, от которой приличные люди падают в обморок. Ему хватило расстегнуть, сдвинуть, открыть ровно столько, сколько мешало. Всё остальное работало сильнее: ткань, холод на коже, жар ладони, его дыхание, ощущение захвата, который не лишал её себя, а заставлял слишком остро помнить, где именно заканчивается спор и начинается тело. Он двигался медленно, но без колебаний, а Асия, проклиная его внутренне, всё равно отвечала. Бёдра дрогнули, пальцы вцепились в ковёр, дыхание пошло рвано. Саурон знал это заранее, гад же структурный, и потому только усилил нажим: в волосы, к затылку, к линии шеи, туда, где её собственное тело предавало все дипломатические полномочия. Она выгнулась, грудь поднялась навстречу, из горла сорвался тихий всхлип, слишком живой, чтобы его можно было оформить сарказмом. — Я буду заставлять тебя вспоминать об этом каждый день, — сказал он. Ладонь скользнула под край рубашки, отстранила его почти лениво, так что ткань всё ещё скрывала, но уже не защищала. Он опустил голову, коснулся губами через тонкий материал, нашёл место, где отклик вспыхивал быстрее мысли, задержался там с вдумчивой точностью, от которой у Асии нервы дружно подали заявление на увольнение. Зубы сжали осторожно, достаточно, чтобы стало горячо и резко, и она вскрикнула коротко, хрипло, неожиданно даже для себя. — Ах ты… — прошептала она сквозь зубы, выдыхая с напряжением, где смешались злость, желание, память и что-то невыносимо живое. — Вот так, значит… Саурон скользнул ниже, неторопливо, но с ясной целью, будто спускался по заранее проложенной траектории. Он оставлял на коже поцелуи и дыхание, задерживался у бедра, почти касался и отступал ровно настолько, чтобы её тело начинало ненавидеть паузу как явление. Вакуум вокруг его близости сгущался; каждое движение ощущалось вдвойне, а мир сжимался до пола кареты, её сбитого дыхания и него, слишком близкого, слишком уверенного, слишком невозможного. — Покажи мне, — прошептал Саурон. — Как ты помнишь. Он коснулся её так интимно, что у любого приличного протокола случился бы инсульт. Без лишней грубости, но с бесстыдной точностью, в которой не было ни одного случайного движения. Асия выгнулась в ответ, уже без возможности притвориться, что держит оборону. Из груди сорвался сдавленный выдох с оттенком удивления, будто даже после всего она не ожидала, что почувствует настолько сильно. Он продолжал мерно, ритмично, будто играл её дыханием, вскрывал код, который сам же когда-то помог ей написать. Саурон не просил звуков. Он создавал их. Волосы Асии рассыпались по ковру беспорядочно и красиво, рот приоткрылся, и на секунду всё стало слишком острым: свет, звук, тело, каждая точка касания, каждая невозможная мысль о том, что да, именно это она выбрала, местами явно без консультации с инстинктом самосохранения. И как раз в тот момент, когда Владыка Мордора, Властелин теней и структур, занимался самым личным, плотским и совершенно недопустимым для любого штатного расписания делом, дверь кареты вылетела с грохотом и даже воздух внутри шарахнулся в сторону. Аномалии реальности, знаете ли, редко стучат, но и врываться на чужую интимную катастрофу — уже отдельный уровень служебной безграмотности. Федя булькнул, будто стал свидетелем метафизической катастрофы с элементами неприличного театра. Готмог ворвался первым. Громыхая, как походный таран, он не удосужился взглянуть вперёд, встал в проёме, загородил собой всё остальное и тут же застыл. Перед ним был не фронт, не враг и не магический взрыв. Перед ним была сцена, на которую даже балроги не подписывались без двойной оплаты и права забыть увиденное. — …о нет, — успел прошептать он. Сзади влетела Астара, стремительная, как удар клинка, и по инерции врезалась в него. От неожиданности, рефлекса и общей привычки входить в кризис вооружённой она вонзила меч ему в спину по накатанному сценарию штурма. Готмог хрипнул даже не от боли, а от конфуза: рана, конечно, неприятна, но быть заколотым из-за того, что начальство занимается личной жизнью на полу кареты, это уже оскорбление военной биографии. За ними оказался Арман. Он не вошёл. Остановился в дверях, успев оценить обстановку одним взглядом. Лицо его застыло в маске, которой благородные генералы потом оправдывают бессмертную травму перед зеркалом, вином и старостью. — Я это забуду, — произнёс он медленно. — Я это уже забыл. Асия замерла мгновенно, статуей из стыда, неожиданности и нестерпимого осознания, что в самый неподходящий момент вошёл не кто-то один, а сразу три свидетеля с разной степенью допуска к кошмару. Она накрыла лицо руками, будто могла стереть происходящее с лица времени, а заодно со своего. — О боги, — прошептала она в ладони. — Пожалуйста, скажите, что карета умеет проваливаться под землю. Саурон не вспыхнул гневом и не стал спасать остатки приличия, потому что они, видимо, числились погибшими ещё до взлома реальности. Он просто поднял голову. Очень медленно, как вулкан, долго делавший вид, что он гора, а потом передумавший. При этом он продолжил касаться Асии с невозмутимой точностью, словно именно в этот момент счёл нужным расставить приоритеты окончательно. Асия дёрнулась от внезапности, от глубокого противоречия происходящего, от того, что реальность разошлась в разные стороны: в одной стояли Назгулы, в другой был он, слишком внутри её личного пространства, уверенный в своём праве не прерываться из-за служебных идиотов. Она едва всхлипнула. В половину, от конфуза, в другую, от того, что телу было уже всё равно, а это, между прочим, низкое предательство биологии. — Вы… — сказал Саурон. Голос был опасно ровным. Максимальное спокойствие Владыки, режим, после которого обычно либо подписывают капитуляцию, либо исчезают из летописей. Готмог закашлялся. Искренне. Почти с молитвой. Астара отступила назад, будто каждый сантиметр мог стереть воспоминание. Арман же сделал вид, что его здесь никогда не было: ни сейчас, ни в этой жизни, ни в предыдущих воплощениях, ни в возможных посмертных разбирательствах. — Мы почувствовали… — начала Астара, хватаясь за техническое объяснение, как за последнюю доску в море позора. — Вмешательство. Извне. В структуру. Мы подумали, что вы… — Вы подумали, — уточнил Саурон, — что я не справлюсь? Он произнёс это без крика, формулировка, за которую обычно стирают с лица реальности вместе с должностью, фамильной памятью и правом на посмертное оправдание. Молчание стало густым, почти вязким. Назгулы не ответили. Они исчезли: кто с приглушённым стоном, кто со шорохом паники, кто оставив после себя проклятье, травму и пару случайно выроненных фраз о том, что «я вообще мимо проходил». Асия осторожно убрала руки от лица. Пальцы дрожали не от страха, а от желания исчезнуть в трещину пола и просидеть там лет сто, питаясь стыдом и случайными крошками. Она оглянулась коротко, быстро, после взрыва: всё ли на месте, остались ли живы, не оформляется ли уже где-нибудь мемориальная доска «здесь умерло достоинство». Реальность снова была их. Без свидетелей, вторжений и света, который режет ткань желания. Саурон поднял голову и посмотрел на неё особым взглядом, от которого дрожат глубинные пласты мира и слабые чиновники. Будто хаос минуту назад был не помехой, а прелюдией. Будто всякий, кто посмел увидеть, лишь подтвердил очевидное: она его, и он будет напоминать об этом, чтобы не забыла ни она, ни вселенная, ни случайно выживший личный состав. Он придвинулся ближе почти лениво, но с опасной экономией движений, где скрытая мощь чувствовалась сильнее любой демонстрации. Провёл пальцами по её щеке легко, почти ласково. — На чём, — выдохнул он, и вопрос прозвучал между поцелуем и пророчеством, — мы остановились? Ответа он не ждал. Наклонился ниже, губами к шее, к ключице, туда, где кожа тонкая, а каждый вздох похож на удар. — Ах да…

***

Они лежали вместе, словно заново собирались из одного дыхания. Мир наконец перестал рушиться, вмешиваться, судить, звенеть божественными инстанциями и посылать свидетелей в самый неподходящий момент. Он улёгся. Не исправился, не стал добрее и не получил мозги, разумеется, но хотя бы временно прекратил изображать активного участника чужой постели. Саурон лежал на Асии силой, наконец успокоившейся. В его пальцах ещё держалось тихое напряжение, дыхание выровнялось, лоб упирался ей в грудь, будто именно там располагалась единственная точка, где можно не быть Владыкой, структурой, ошибкой Аулэ и угрозой мировому балансу. Асия, всё ещё дрожащая и сгоревшая изнутри, медленно обняла его за шею, как точку покоя, найденную после такого дня, что даже адекватный демон подал бы заявление на больничный. Она провела ладонью по его спине почти машинально, проглаживая факт его присутствия. Где-то в углу осторожно булькнул Федя. Саурон не пошевелился, но пробормотал тихо, почти сонно, с упрёком существа, только что пережившего Валар, Назгулов и унижение рыбьим приоритетом: — Если сейчас снова скажешь, что он милее меня… — Не скажу, — Асия поцеловала его в ухо. — Но буду иметь в виду. Он выдохнул: что-то среднее между стоном, конвульсией смысла, усталостью и возмущённым величием. Повернул голову, скользнул губами по её щеке, задержался у виска. — Ты вымотала меня, — заявил Саурон с тяжестью властелина, которому пришлось не только выстоять суд Валар, но и участвовать в прыжках с препятствиями под музыку страсти. — Валар, Назгулы, рыба… и ты. Особенно ты. — Ну конечно, виновата женщина, — лениво отозвалась Асия, прикрыв глаза. — Всё по классике: вы, властелины, страдаете, а мы виноваты, что у вас мир снова рушится между поцелуями. — Ты рушишь структуру, — упрекнул он с достоинством столпа мироздания, на который кто-то наклеил стикер «беречь, неустойчиво». — В тебе нет порядка. Ты подрываешь форму. — Я это сегодня уже слышала. Иди пожалуйся Феде. Саурон хотел возразить, но Федя выразительно булькнул с видом жертвы эпох, очевидца откровения и морального авторитета в одном аквариуме. Саурон повернул голову в его сторону и посмотрел так, как смотрят на существо, которое уже простили, но, возможно, временно. — Спасибо, — хрипло сказал он рыбе. — Очень конструктивно. — Не злись, — Асия зевнула. — Ты всё равно у меня любимый разрушенный элемент структуры. — Я структура, — буркнул он с глубинной обидой. — Конечно, — кивнула она, уже засыпая. — Особенно когда рычишь «моя» в три часа ночи, не снимая брюк. Он молчал подозрительно долго: — Это было тактическое решение, — наконец сказал Саурон и добавил тише: — Сэкономило сорок две секунды. Федя снова булькнул. Кажется, саркастически. Асия не открыла глаз. — Запиши это тоже в протокол. Назови пункт: «Как быть верховным духом и остаться на втором месте после существа с плавниками». С этим она заснула. Саурон остался рядом в полном молчании, затаённо, глубоко и с почти неприличной серьёзностью размышляя, не выкрасть ли всё-таки эту рыбину в другой аквариум. Для порядка.