Часть 1

      Словно рой насекомых, вечно жужжащих и двигающих своими усиками, в школьном коридоре столпились ученики. Из их толпы периодически доносились возмущенные возгласы: «как так можно!»; «давай сильнее!»; «позовите учителей». Но больше школьники скорее мрачно молчали.       Сцепившись, словно дикие животные, дерущиеся парни рычали, хмурились, били друг друга. Прямо посреди школьного коридора они развязали драку. Оба в молчании, непойми из-за чего, рвали друг на друге одежду и дёргали за чёрные галстуки. Совершенно белый парнишка Костя, с длинными волосами по плечи, стянул с себя «ошейник» и кинул его прямо в своего соперника. После он и сам набросился на блондинистого Витю. Тяжело дыша, с усилием поднимая кулак, он яростно бил ему по лицу, а брызги крови продолжали лететь на холодный кафель. Его ладони, испещренные кривыми ожогами, ударяли с каждым разом всё сильнее. Их идентичная школьная форма превращалась в растянутое и рваное месиво из ткани, синяков и крови. Джинсы Кости держались крепче и благороднее черных брюк Вити, которые он уже успел напрочь порвать. Из огромных дырок по швам на его коленях выглядывали тощие ноги.       Резкий выкрик одного из затеявших драку нарушил пугающую тишину, он стал началом одобрительных выкриков в сторону задиристого Вити. Он дернул Костю за его длинные патлы и потянул к низу, а после резко отпустил, заставляя того упасть на пол. Розин победно, с блеском в ярко зеленых глазах смотрел на своего обидчика и отплевывался кровью.       Небольшая компания ребят сорвалась с места к учительским кабинетам.       Победа Вити была не долгой. Сдаваться Костя не был намерен. Он, едва встав, набросился на него и повалил на пол. Весь в поту и крови, своей и чужой, со стёртыми костяшками на пальцах, Костя собой прижал Розина к полу. Мальчик поднялся над ним, хмуро и зло, заглядывая в зелёные глаза. Белые волосы, рукой были зализаны назад. На Витю смотрело лицо совершенно звериное, дикое и яростное. С разбитым носом, губой и бровью, он гневно хмурил почти отсутствующие белые брови и тяжело дышал, рассматривал тело под собой. В серых глазах алым горела ненависть, в молодых и крепких венах кипела кровь, жилы на лбу взбухали, а во рту вот вот обещала появиться розовая пена. Бешенство без укуса зараженного животного, наглядно.       На долю секунды пересеклись их взгляды и Вите хватило этого, чтобы ужаснуться. До пересечения с его серыми глазами он был готов покалечить Костю, а теперь исступленно застыл. Впервые за их общение он так боялся своего друга. Розин едва успел выставить руки перед своим лицом, защищая голову.       И Костя остервенело начал его бить, не сдерживая силы. Он сам же себя ранил, сдирал нежную кожу рук, обнажая плоть, щипавшую от враждебной наружности. Кулаки горели и пульсировали, а он трясясь и не видя ничего перед собой бил его. Снова и снова. Как бы отчаянно Витя не вырывался, как бы не пытался остановить чужие руки, как бы он не бил парня над ним по животу и не царапал, Костя не останавливался.       Удар по лицу.       Ещё удар.       Ещё раз.       Ещё.       Он уже не смотрит, куда бьет. ***             На кухне пахло чем-то вроде кедра, древесным и ореховым, а из проигрывателя сладко тянула песня. В помещение стоял полумрак. Богатое убранство дома освещал желтоватый свет старых, советских ламп, стеклянная люстра прямо над большим столом, сотканная из десятков маленьких стёкол. Плотные черные шторы полностью закрывали все окна, не пропускали они ни света, ни воздуха, отчего в комнате было крайне душно и жарко. Все сладкие, пряные запахи приготовленного мяса оставались здесь, забирались под самую кожу и застывали запахом на теле, они ждали везде, от них было некуда спрятаться. Разнообразие блюд раскинулось перед всей семьей, которая не спешила ими наслаждаться, пока ласковый женский голос пел из динамиков:                         Non, rien de rien…                                                 Non, je ne regrette rien… Нет, ничего особенного… Нет, я ни о чем не жалею…      Семейство в полном составе сидело за столом. Его полноправный глава: уже не молодой мужчина, но и не откровенный старик, крепкий и здоровый, отличающийся огромными руками и исполинским ростом. Он не наслаждался обедом, который сам же приготовил. Мужчина молча ждал и смотрел на сына, сидевшего напротив. Дети двойняшки — счастье для родителей. Мальчик и девочка. Они сидели, уперев взгляды в мясо на тарелках. Оба белые как снег, с такими же волосами, даже не успевшие переодеть школьную форму. Одному отцу было до них дело, мать же не смотрела на собственных детей. А Демидов, почесывая аккуратную, чёрную бороду, задумчиво смотрел на так не похожего на него сына.       У отца семейства были карие глаза, кажущиеся чёрными, и темные кудрявые с завитками волосы, у детей же его волнистые, с мягкими кудрями, светлые совсем, а глазки серые. Жена его была намного моложе своего мужа, невероятной красоты девушка, однако, она всё время молча смотрела в одну точку. Её лицо, словно кукольная маска, ничего не выражало. Она сама как красивая куколка, худенькая, с изящной фигурой, в красивой одежде, с тёмными волнистыми волосами, черными глазами и полая внутри. Глаза её были не бездонной чёрной пропастью, как у мужа, а покрашенной в черный бумагой. Пустыми и плоскими.                         Ni le bien, qu'on m'a fait                                                 Ni le mal, tout ça m'est bien égal! Ни того хорошего, что мне сделали Никакого зла, мне все равно!      Костя поднял глаза на своего отца. В полумраке они как будто светились изнутри красным, но то были капилляры внутри. Злобно и сурово смотрели эти серые глаза, пока сестра Кости внутренне содрогалась от страха. Её всегда любили больше и никогда не били, но боялась она почему-то гораздо сильнее.                         Non, rien de rien                                                 Non, je ne regrette rien                                     Car ma vie, car mes joies                                                             Aujourd'hui, ça commence avec toi! Нет, ничего из ничего Нет, я ни о чем не жалею Потому что моя жизнь, потому что мои радости Сегодня все начинается с тебя!      Мужчина ласково улыбнулся своему ребёнку, отвечая на его воинственный взгляд, и на щеках его заиграли весёлые ямочки. Все морщинки стали вдруг видны, придавая ему вид живой и человеческий. Демидов осмотрел побитое лицо сына ещё раз и нарушил гулкую, гнетущую тишину:       — Поешь, ты сегодня, наверное, очень устал, — от его голоса, казалось, дрожали стены, а с потолков сыпалась штукатурка. Сильный и звучный, он уходил в бас. От его ласкового тона нестерпимо хотелось бежать.       Ответом Демидову стали хмурые белые брови. Ранка на одной из них ещё не успела зажить и, даже от маленького движения, из неё потекла кровь. Алая капелька пробежала по веку Кости и на том закончилась. Мужчина раздраженно оскалился сыну, уже понимая к чему всё ведёт. Костя ему не ответит, слова родителю не скажет, пока его не заставить. Придётся Демидову заставлять.       Он продолжал улыбаться, злобно и скверно, а ямочки на его щеках исчезли.       — Может тогда расскажешь, как прошёл твой день? ***       Дыхание сбивалось с каждым взмахом рук всё сильнее. Лёгкие его стали чугунными и твёрдыми, они отказывались вбирать в себя воздух, пока Костя натужно вдыхал и выдыхал. Бешено бьющееся сердце с трудом качало раскалённую кровь. Но Костя терпел боль. Он потерял инициативу, их перепалка дошла до того момента, когда потерпевший и нападавший становятся одинаково побитыми.       На их возгласы продолжали стекаться люди самых разных возрастов, но никто пока не решался разнять одиннадцатиклассников.       Как двое существ, совершенно бесчеловечных, они сцепились и не собирались отставать друг от друга. Казалось на короткие доли секунд они становились одним целым, мычащим от боли, злобы и ненависти. Это жгучее чувство объединяло их обоих, заставляло погружаться друг другу в самую душу и в неё же плевать.       — А почему они дерутся то? — послышался полушёпот в общем шуме голосов школьников вокруг.       Кто-то даже подбадривал двух нарушителей устава, но другие предпочли обсуждать то, как гневно махали руками старшеклассники.       — Говорят девушку не поделили, — охотно ответили шептавшему.       — Они же дружили.       — А я слышал вон тот с короткими что-то про мать белого сказал.       — Они о чём-то говорили, я видел, — вдруг влез в первый ряд наглый восьмиклашка, — И белого пидором назвали.       — Чё думаешь, правда?       — Если хочешь знать моё мнение…       Через них, вызывая возмущение, протиснулась миниатюрная девочка со светлыми, блондинистыми волосами, правда короткими для девушки. Она сразу кинулась к ним, пытаясь отнять Витю, временно побеждавшего, от Кости. Ей, что не удивительно, досталось в глаз. Ничего она сделать не смогла, но побудила более крупных мальчиков вмешаться в конфликт. Они хватали дерущихся за руки, отстраняли друг от друга, пока к ним бежали, цокая каблуками учителя.       Костю отволокли от бывшего друга за обе руки. Его держали за локти, больно заводили руки назад, а он тянулся вперёд и вперёд, вырывался из крепкой хватки с самым настоящим безумным и безудержным отчаяньем. Как воздух ему было необходимо выплеснуть свою злобу и ненависть на человека напротив, который даже не сопротивлялся тем, кто его оттаскивал. Витя свысока смотрел на то, как Костя злится, и улыбался.       Не долго длилась его злая радость и Витю ещё раз сбили с ног. ***       — Слушай, пап, а я сегодня партию новую взяла, — Саша первая нарушила повисшую за столом тишину и первая приступила к еде. Она осторожно разрезала мясо на тарелке, очень нежное и в меру жирное, — Представляешь, эта Верка опять заистерила мол…       — Не сейчас, Сашенька, — нежно ответил девушке глава семьи, эта нежность заставила её съежиться и спрятать глаза, — Я хочу поговорить с сыном.       Но Костя так и продолжил молчать, смотря своими, горящими в темноте, глазами на отца. Казалось Саша волновалась за брата сильнее его самого. Она вздохнула, улыбнулась папе и продолжила.       — Это для меня очень важно, может послушаешь? — в миг она растопила его сердце.       — Хорошо, милая, подожди минутку, — он ласково ей улыбнулся, показывая свои ямочки на щеках, и встал из-за стола.       Детей своих мужчина очень любил, они были для него всей жизнью, всем её смыслом. Говорят дети съедают своих родителей заживо, и Демидов был бы не против такого исхода для себя. Лишь бы они были счастливы. Тем не менее первостепенная задача родителя воспитать своего ребёнка. Если Сашу воспитывать было легко, то Костя поддавался воспитанию крайне туго. Ему приходилось насильно вбивать в голову все уроки жизни, но мужчине не сложно. Это же его дети, он ради них на всё готов.       Демидов, оказавшийся по настоящему огромного роста и крупного телосложения, подошёл прямо к сыну. Долговязый, не слишком крупный мальчик на его фоне казался совсем маленьким.       Он схватил своего сына за волосы и потащил в сторону ванной, несмотря на все его попытки выбраться. Демидов просто-напросто заломал мальчику руку и повёл к коридору. Мать двойняшек встала из-за стола и взяла с полки бутылку вина. ***       Ярость не потухла, но отошла на второй план, но приобрела другую форму. С неприязнью Костя выпутался из хватки их физрука, хотя так и остался стоять на месте. Их наконец разняли с помощью взрослых. Его оппонент сделал примерно то же самое. Оба молча смотрели друг другу в глаза со злобой, пока учителя пытались разогнать толпу.       По ушам ударил звонок на урок. Один за одним школьники уходили с места недавней драки. Осталась одна девочка со светлыми короткими волосами, но и её скоро прогнали.       Бесконечные нотации, вопросы о причинах драки, то, как Витя очернял его перед классной руководительницей, стараясь выйти сухим из воды, обвинения, ругань, что-то о родителях в школу, об отстранении от учебы… Костя ни на что из этого не отвечал. В ушах мальчика звенело, а единственным, кого он видел перед собой, был Витя. Он искал взглядом зелень его глаз и не находил. Молчал и хмуро смотрел прямо на него, в его разукрашенное лицо.       Досталось им примерно одинаково, если об этом вообще можно судить в таком ключе. У Вити фингал, разбитая бровь и костяшки, порван рукав рубашки, на теле синяки и гематомы. У Кости чуть опухла челюсть, на штанах образовались дырки в области коленей, множество гематом по телу, кровь размазанная от носа по всем губам и частично щекам. Их белые рубашки были в засохших коричнево-розовых пятнах, рукава все истрепались, какие-то пуговицы вовсе оторвались и потерялись. Среди них не было победителей, ни со стороны духовной, ни с физической.       — Он? Он мне не друг, — единственное, что разобрал Костя из разговора Розина с учительницей.       — Ты мне тоже. ***       Костя схватился за чужую большую руку на его волосах в бесполезных попытках ослабить боль. Он сам не заметил, как его волоком дотащили до ванной комнаты и там же ударили головой о раковину. Белые пальцы моментально разжались, и Костя вскрикнул от боли. Всё тело мальчика прошибала дрожь, как бы он не пытался её унять. Его грубо подняли, заставляя выпрямиться и посмотреть на себя в зеркало перед раковиной. Напротив Костя увидел серые глаза, исполненные ужаса. В зеркале стоял напуганный, уже не мальчик, но ещё не мужчина, которому снова заламывали за спину руки. Одной секунды зрительного контакта со своим отражением хватило, чтобы он захотел больше никогда его не видеть.       Он попытался вырваться из чужих огромных ладоней, но было уже поздно. Его самого прибили к раковине. Большая и тёплая чужая туша навалилась всем своим весом на него. Папа что-то злобно говорил ему на ухо, учил его чему-то, пока рылся в ванных шкафчиках.       — «Я был не прав, папа, я плохо повёл себя в школе». Опять, — наседал он своим раздраженным голосом.       Демидовский бас звучно отражался от стен ванной комнаты. Он перехватил сына поудобнее, посильнее надавил на запястья, чтобы тот не рыпался, пока мужчина кидал ножницы, машинку для бритья на столик у ванны.       — «Спасибо, что всё время решаешь мои проблемы, папа»… Это твоя благодарность? — мужчина потянул за его волосы, точно вырвав несколько прядей.       Костя только и мог, что завывать от боли, скулить и прерывисто дышать. Из ненавистного упрямства он продолжал пинать Демидова, пытался его укусить, задеть да посильнее, но тем самым причинял себе всё больше боли. Ненависть и злость в нём заменяли собой весь страх и ужас. В такие моменты почти ничем не отличались выражения их лиц.       — Хоть раз можно вести себя нормально. Или мне за тобой до старости убирать? — он не переходил на крик, его голос и без того был громким. Он эхом разносился по комнате.       Мужчина заставил сына наклониться перед ванной и постепенно начал срезать его волосы. Когда он снова и снова сжимал руки своего ребенка, казалось те могут не выдержать и сломаться под огромными, почти медвежьими лапами. Но ничего подобного не происходило. А Костя продолжал молчать, отвечая редкими вскриками и попытками вырваться на яростную речь папы.       Аппетит у Саши странным образом пропал. Она сидела за столом, вслушиваясь в такие далекие глухие стоны, чужой голос и жужжание машинки. Беспомощно и испуганно, она застыла на месте. Не было слёз, не было криков, был один страх, скорбь и ненависть. Стоило один раз сильно напугать Александру и реакция «замри», сменила собой реакцию «бей». Пока она в душной, противно пахнущей мясом кухне, её не тронут.       Она бы хотела заткнуть уши, сделать вид, что ей наплевать, но продолжала слушать. Себя саму она тоже мучала. В её воспаленном сознании всё это было нечестно. Брат где-то там, забитый и измученный, а её и пальцем не тронули. Такая мерзкая, вязкая вина, проникала подкорку девушке. Её здесь тоже истязали, хотя и по другому. Саша считала иначе, ей казалось, что их наказания не соразмерны, что она каким-то образом несёт за его боль и крики ответственность. И слушала их она всё более усердно, пока те не прекратились.       Саша дежурно встала из-за стола, сказав матери, что не голодна, и на ватных ногах ушла в комнату брата. Она осела на его кровать и тихо заплакала. Её тонкие, нежные руки вытирали солёные слёзы с щёк. Она не хотела этого. Саша сгибалась под тяжестью своей усталости и печали, пряча красные, мокрые глаза за длинными волнами волосами.       Костя смотрел в собственные, высохшие глаза. Этот мальчик в отражении уже не был испуган, всё самое страшное для него успело случиться, ему остались одни последствия. Буря в его глазах утихла, став слабой тенью былой пылкости. За плечи его держали чужие сильные руки, со взбухшими на них синеватыми венами.       — Спасибо.       — За что, — большие руки надавили на чужие плечи, столь маленькие и хрупкие в них.       — За то, что ты решаешь мои проблемы. Я был не прав. Спасибо, пап.       На лице Демидова с каждым словом сына начинала расцветать улыбка, а на щеках появлялись ямочки. Они то и говорили о хорошем, если ямочек нет — он бьёт сильнее. Удовлетворённо хмыкнув, мужчина отпустил Костю и похлопал его по плечу.       — Школу мы тебе менять не будем, я всё решу. — за этими словами следовал поцелуй в макушку. Демидов потрепал его по волосам, вернее их остаткам, и оставил сына наедине с зеркалом.       Зашёл Костя в свою комнату аккуратно, несмело, зная, что его там будут ждать. Облегчение и радость мешались в его груди с горечью и болью. Всё от одного её вида. Девочка встрепенулась, услышав, как открывается дверь. Россыпь из прозрачных бусин только больше покатилась по её щекам, когда она увидела Костю. Он прикрыл дверь за собой, а после запер. Никогда Демидов не заходил в его комнату после такого, но так он чувствовал себя безопаснее.              — Ты чего, — Костя подходил к ней, но с каждым шагом всё больше нервно смеялся.       — Я с тобой не разговариваю, — через её слёзы всё равно пробилась улыбка. Такая же нервная. Она поднялась с чужой кровати и полезла в шкаф.       Там они когда-то спрятали своеобразную аптечку в коробке из-под обуви. В ней были и салфетки, которыми Саша вытерла свои слёзы. Они вдвоём сели на кровать, напротив друг друга, одинаково скрестив ноги. Конечно, она сильно злилась, но корчить и выдавливать обиду не собиралась. Те её слова, естественно, не были серьёзными. Саша вздохнула и начала вытирать испачканное в крови лицо Кости, его израненную голову. Особенно бережно она вытирала салфеткой его веки и склеившиеся между собой ресницы.       — Тебе так шло, — само собой вырвалось у неё, пока Саша в очередной раз проходилась спиртовой салфеткой по голове.       — Я что теперь совсем урод? — нарочно сильно и не по-настоящему испугался Костя.       — Да, теперь совсем, — усмехнулась Саша, — раньше на тебя хотя бы смотреть можно было, а теперь. Ну вот зачем ты на него лезешь, он же… ёбнутый, — последнее она сказала тише.       Костя виновато повёл плечами. Откуда он знал. Всё его нутро противилось чужим чёрным, страшным глазам. Может и нужно было быть хитрее, как Саша, чтобы к нему относились лучше, но Костя этого не умел. Он так и проговорил вместе с сестрой обо всём на свете, пока она обрабатывала его маленькие и средние ранки, мазала чем-то холодным синяки и в конце концов ровнее побрила в ванной. Им только и оставалось, что держаться друг за друга, засыпать на полутораместной кровати, зализывать друг другу раны, бесконечно плакаться в родное плечо. Во всём огромном мире у Кости с самого детства была только её рука рядом, а у неё — его. Они оказались сиротами в полной семье. Не было у них родителей, не было у них дома, не было места, где хотелось бы остаться. Рука об руку, все прошлые 17 лет своей жизни они планировали побег. ***       Инцидент быстро замяли, умудрились даже заставить ребят, снимавших драку на видео, её удалить. По смскам и малочисленным группам ещё ходили обрывки тех видео, но из всех крупных источников их удалили. Школа, первые пару дней кипевшая от накала страстей, быстро обо всём забыла и переключилась на новые сплетни. Витя никому ничего не рассказал, хотя тогда обещал, харкая злобой, опозорить Костю на всю школу.       Всю последнюю неделю февраля на улице валил снег.       Костя пристрастился к спортивной гимнастике ещё в детстве, когда у него из рук вон плохо получался балет, учёба, да и в общем всё, за что бы он ни взялся. Хорошо младший Демидов умел только драться, но ни с каким видом борьбы у него не заладилось. Костя хотел бить в полную силу и без правил, а там так нельзя. Методом тыка он выбрал спортивную гимнастику и ему, на удивление, понравилось.       На следующей тренировке его поджидали чужие лазурные глаза. Одного пересечения взглядов хватило для негласной договорённости: домой они шли вместе.       Из тренировочного зала один за одним выходили группки ребят, их голоса сливались в один неразборчивый гомон. Фонари работали раз через раз, невпопад перегорали и в целом не спешили включаться, а на улице уже было темно. Под ногами шуршала плотная корка снега, суровый мороз кусал за щёки, делая их розовыми. Костя, в коротком бомбере, без шапки, зато укутанный в красный шарф по самый нос, так забавно напоминал снегиря. Руки без перчаток он сунул в карманы и стоял так, переминаясь с ноги на ногу в зимних, меховых ботинках. Джинсы он тоже надел по погоде, что радовало, ещё не до конца ему голову отбили.       Из дверей спортивного комплекса, позже остальных, вышла Лиза. Та бойкая девочка, которая ненароком попала на некоторые видеозаписи, пока пыталась разнять своих друзей.       Тоже без шапки, чтобы все видели коротко стриженные волосы блондинки, цвета пшена, без яркого золота. Её тонкие бровки складывались домиком и всегда выглядели чуть хмурыми, настороженными. Взгляд у Лизаветы был воинственный, острый, черты лица тонкие, прямые.       Тёплые вещи ей не нравились, она всегда чувствовала себя в них как капуста. На девочке было осенне-весеннее пальто (а ведь зима ещё даже не кончилась), легкие брюки, да сапожки с флисовой подкладкой. Едва завидев Костю в его нынешнем виде она тихо захихикала, но ничего не сказала. С длинными волосами он выглядел, пожалуй, поприличнее.       — Пойдём, — Лиза кивнула в сторону дороги подлиннее, через парк.       — Пошли, — кивнул ей Костя, а потом не выдержал, — Я правда выгляжу настолько смешно?       — Ха, ха, есть немного, но тебе даже идёт.       Тропинка из шагов становилась всё длиннее, пока они заходили дальше в парк. На удивление Лиза его ни о чём не спросила, видимо, ждала, пока Костя сам ей всё выложит. А Костя разумно молчал, думая, когда же Лизавета расскажет о том, что ей наврал (а он само собой наврал) Витя. Он и не заметил, как его алый шарф оказался на ней. Шею грел один пластырь сбоку, да и то не очень хорошо.       Пиная пустую банку ногой, он закурил уже третью сигарету за сегодня. Костя первым не вытерпел недосказанности.       — А Витя тебе что говорил? — Костя подобрал банку и продолжил идти рядом с Лизой, высматривая мусорки.       — Отмалчивается как ты. Это у вас такой сговор, признайся честно? — Лиза смотрела на него почти неотрывно, вылавливая каждую эмоцию с лица друга.       — Не знаю, — вздохнул Костя.       — А в школе знаешь, что говорят, — не выдержала уже она. Улыбка, прежде венчавшая чужое лицо, пропала, — Что вы из-за меня подрались. Не смогли поделить и решили, что победитель мне и признается.       От её предположения Костя ошарашенно замер и посмотрел прямо в её аквамариновые глаза. Лиза также остановилась и подняла голову. Она была и так миниатюрной, а по сравнению с ним вовсе казалась крохотной. Удивлённое выражение лица друга только придавало ей сконфуженности. Она аккуратно взяла его за обе руки, касаясь лишь его обожжённых пальцев.       — Это всё, конечно, очень мило и я вами обоими очень дорожу, но… — она вздохнула и посмотрела в его серые глаза, — Ты мне нравишься, Кость, но как друг, понимаешь? И он тоже.       Немного напуганный Костя в миг сделался удивлённым. Он ещё никогда не влюблялся в кого-то без своего ведома, а здесь его и отшить успели, и заверить, что это не из-за влюблённости в другого. Радость свою он предусмотрительно спрятал. Мальчик понимающе закивал, видя как на лице Лизы проступает виноватая улыбка.       — Вите тоже передай, а то он меня избегает, — она чуть сжала его руки, а после отпустила, считая, что напряженность между ними решена.       — Хорошо, через кого-нибудь передам. ***       Весна наступала на пятки. Снег таял и по серым улицам города текли его остатки. Цвели деревья и кусты, распускались первые листья, а из-под снега выглядывали цветы. Весна ещё не успела растопить весь лёд и иней. На улицах и крышах домов до сих пор лежали одинокие кучки снега, зато солнце чаще с любопытством заглядывало в чужие окна.       Саша, после двух дней отсутствия, появилась на пороге их квартиры. Без ключей, без колготок, в одном легеньком пальто, туфельках, в своей оборванной школьной форме. Её алые глаза напоминали хрусталь: весь побитый и испещренный трещинами. Губы искусаны, все ногти обломаны, обкусаны под корень, руки в ссадинах, а запястья в фиолетово-синих синяках. Белые волосы в следах грязи и крови.       Она подняла свой взгляд на брата, застывшего в дверях, обомлевшего от её вида. Так виновато выглядели Сашины большие глаза, сухие, но красные от прошлых слёз… Его обожжённые руки стали для неё последним убежищем от враждебного завтра и ненавистного вчера. Он затянул её в прихожую, обнимая и прижимая к себе. Дверь захлопнулась, закрылась сама, словно понимала необходимость в этом. Вместе с сестрой, продолжая обхватывать её хрупкое тельце руками, он осел на пол. Обломки красных драгоценных камней в её глазах двинулись и понеслись в ревущем шторме. Саша больше не унимала свою дрожь и та рухнула на неё разом, заставляя громко рыдать и трястись в руках Кости. Бледные ручки до побеления костяшек сжимали его одежду, так что ткань под ними трещала. Она еле дышала, протяжно всхлипывая, набирая воздух, чуть успокаиваясь и снова поддаваясь плачу. Её всю колотило в его ладонях. За него, как будто он один был её возможностью дышать, она хваталась отчаянно. Саша безудержно билась в истерике. Её королевский стан, холодная маска разбилась в дребезги. Она могла позволить ей упасть россыпью осколков при одном Косте. Одни его прикосновения не жглись на её коже мерзкими и противными следами. Его тёплые руки были синонимом безопасности. Они не лезли внутрь, не сжимали до дрожи, не были похожи ни на отцовские, ни на те мужские.       Серые глаза тоже защипало, и скоро из них пошёл тот же дождь. Он гладил её спину, с выпирающими тонкими лопатками. Со всей своей нежностью, которая только в нём была, он смотрел на Сашу. Костя вытирал с её лица слёзы, не понимая точно, кого именно пытается успокоить: её или себя. От вида его плачущего, она ещё больше рыдала. Утыкаясь лицом в чужое плечо, она всем своим хрупким телом прижималась к нему, в поисках тепла. Костины ладони накрывали её напряженную спину, ограждали от всего внешнего. Мир перестал существовать. Они слышали друг друга, а всё остальное не доходило до их слуха.       Саша начала говорить. Наполняя болью каждое своё слово, она рассказывала всё, что с ней произошло, доверяя всю свою искренность одному ему. Одни его прикосновения не оставались на ней жгучими мерзкими ожогами, одни его ладони грели и защищали от всего внешнего. Она шепотом говорила ему на ухо то, что не смогла бы сказать даже самой себе наедине. Саша не переставая говорила, прерываясь лишь, чтобы вобрать в лёгкие воздух. С какой ненавистью она говорила о себе, о нём, обо всех, кроме Кости, с такой же любовью говорил о ней Костя и мягко гладил, давая время на всхлипы и рваное дыхание. Сам он также подрагивал, она то это чувствовала. Её всю заполняла ненависть и отвращение ко всему окружающему и себе, а он её забирал и заменял любовью. Её злоба, отвращение, слёзы — всё стало общим. Чужие руки не пытались забраться внутрь, не сжимали до синяков и боли, их касания не мазали мазутом её белое тело, а стирали прошлые следы.       Она не успокоилась, не смирилась, но плакать перестала. Саша обмякла в его руках, продолжая обнимать Костю. Светлая голова так и лежала на его плече, а из алых глаз уже не катились слёзы. Костя не отпускал её, чувствуя, что нельзя, пока нельзя. Он застыл вместе с ней в коридоре на полу, разделяя горе на двоих. И Саша наконец закрыла уставшие глаза, вжимаясь в чужую грудь.       Костя, не разделяя больше себя и её, успокаивал сразу двоих. Ему так было проще пережить любую боль, приняв на себя роль того, кто успокаивает.       — Всё хорошо, — тихо срывалось с его губ.       В разуме Кости что-то начало произрастать, сформировываться в пока неясную идею. Маленькие росточки, оставленные среди извилин, собирались вместе и произрастали в болезненный, в его первый миазм. Костя обнял Сашу покрепче, открывая глаза. Ласково, шёпотом он продолжал:       — Всё будет хорошо, я рядом. Мы справимся, — он отстранился от неё и посмотрел прямо Саше в глаза.       Крохотная опухоль подменила собой каждое его желание. Пульсируя и пуская новые миазмы, она неповоротливо разрасталась в его голове. Самая первая и самая ужасная. Сашины руки скользнули с Костиной спины на его плечи. Её глаза высохли и, казалось, потеряли возможность плакать. Не было панацеи в серой буре его глаз, в его руках, тепле и любви, но было облегчение. Словно чувствуя потребность убедиться в его реальности, Саша положила холодные ладони на его щёки. И Костя ей улыбнулся, уверяя в хорошем финале.       — Хорошо, — сипло ответила ему Саша.       — Пойдём в ванну. Умоемся, я тебе волосы помою и уложу, — Костя поправил лохматые пряди на её голове, пригладил белёсые локоны, — Потом сделаю нам поесть, ты очень голодная? Побегу тогда за сладким в пекарню, пока не закрылась.       — Я с тобой, — «не оставляй меня».       — Тогда пойдём вместе, можешь встать?       — Нет…       Костя всё же помог ей встать, а после взял на руки и понёс по коридору. Он сам снял с неё одежду, Саша отказывалась смотреть на своё тело, отказывалась его трогать, ей всё казалось мерзким и противным. Поэтому Костя набрал ей в ванну и помог в неё лечь. В их ванной комнате было просторно, как и в самой ванной. Саша могла позволить себе вытянуть ноги и полностью лечь, положив голову на бортик. Костя принёс стул, махровый халат для неё, расчески и сел рядом. Дрожь в её теле унялась окончательно, но чувствовать себя мерзко и грязно Саша от этого не перестала. От каждого мимолётного прикосновения собственных рук к нежной, фарфоровой коже, девушка ужасалась и хотела содрать с себя всю дерму. Она смотрела в одну точку, пока её длинные волосы мыли. Костя сначала вычесал из них все колтуны, стараясь не делать ей больно, потом помыл с шампунем, принялся за бальзам и кондиционер. Не было стыда или смущения, было бесконечное чувство вины перед ним вперемешку с ненавистью к себе.       — Тебе правда не сложно? — она хмурилась и не смотрела на него, чего-то опасаясь, сама не зная чего.       — Правда, вода тёплая?       — Да, очень хорошая, — она вздохнула и протёрла мокрыми руками лицо, как наваждение смывая неприятные мысли. Даже мимолётное своё касание ощущалось подобно наждачке.       — …       — А я знаешь, что сделал, пока тебя не было?       — Удиви, — она была очень уставшей, едва живой, но не потеряла дерзости и яда.       — Меня же тогда ему классная сдала, я всё думал, что бы мне такого сделать… — Костя начал свой рассказ о мелких пакостях издалека.       Сводился его рассказ к тому, что бедную женщину он чуть ли не до инфаркта довёл своими выходками. Он, конечно, говорил Саше почти обо всех прошлых, но именно на прошедшей учебной неделе, в последние пару дней, они все дали сокрушительный результат. Косте почти удалось убедить её в том, что она сошла с ума. Саше от того, как он всё это описывал стало до ужаса смешно. Она смеялась, периодически брызгая в брата водой за какие-то его уж совсем глупые слова. Он хотел рассказать ей только о паре дней, а в конечном итоге начал вспоминать всё, что только мог, чтобы её развеселить. ***       Весна раскроила их груди пополам, переломала рёбра и заставила заново собирать себя. Саша стала излишне молчалива. Она оградила себя ледяной стеной, заставив окружающих считать её зазнайкой, кем угодно, но только не жертвой, только не слабой, потерпевшей и беспомощной. Сила и стан чувствовались в каждом движении девушки, начавшей жить всего 18 лет назад. Подобно настоящей ледяной королеве, она делала всё, чтобы её внутренний надлом никто никогда не заметил, не обнаружил за грудью сеть из трещин и хрустальные осколки.       Рядом с братом же лёд сходил с неё вместе с кожей, обнажая мякоть. Стоило Саше сойти со школьной лестницы и встретить его у ворот, как стеклянный взгляд разбивался на россыпь маленьких хрусталиков и становился живым. Она держалась рукой за чужой рукав, робко и отчаянно, в попытке успокоиться на краткий миг. Саша почти перестала от него отходить и Костя больше не посещал тренировки. Он скинул всю вину за прогулы на экзамены и со спокойной душой оставался рядом.       Как бы не била дрожь по хрупкому фарфоровому телу, как бы не застывала её фигурка в страхе при виде взрослого мужчины в балетной академии, она продолжила в неё ходить. Саша не смогла бы себе простить чужого ликования. Она представала перед ублюдком живой, настоящей и не сломанной, продолжая разбивать себя с каждым пируэтом и его мерзким, томным взглядом.       На занятия её провожал Костя, с них её забирал он же, ей было нечего бояться. И всё равно Саша тряслась как осиновый лист на ветру.       Она находила себя, именно саму себя, а не то ненавистное и пустое, которое девушка показывала при других, в балете. Без выверенных движений, кувырков в прыжке и воздушных шпагатов она переставала существовать. Из ненависти и упорства она возвращалась в красивое и большое здание с панорамными окнами. Она не упускала ни одного зеркала в академии, смотря на своё нетронутое и красивое отражение. Такой её видят остальные: красивой и сильной. Но стоило ей скрыться от чужих глаз и фарфоровая фигурка рассыпалась на более мелкие части.       — Пошли, — Саша вышла к Косте в душный коридор у главного входа.       Он сразу же поднялся, а она повела его к другому выходу. Как бы Саша ни храбрилась, она боялась встречаться с ним, слишком болезненно на коже горели отпечатки больших рук с тонкими пальцами. Да вот только ей это не помогло.       Она вышла из здания и встретилась взглядом с курящим мужчиной. Её белые руки почти инстинктивно вцепились в руку Кости и он сразу всё понял. Костя поднял взгляд на того, о ком Саша говорила как о самом мерзком и уродливом существе, не упоминая ни имени, ни внешнего вида. Мужчина роста с самого Костю, со смазливым лицом, светлыми русыми волосами и серо-зелёными глазами. Ничего необычного, кроме заметной худобы, в нём не было.       Гад посмотрел на них двоих, улыбнулся и помахал Саше, продолжив посасывать тонкую сигарету. Аккуратные руки ещё сильнее сжали рукав Кости. Мальчик не переставая сверлил взглядом мужчину, его лицо постепенно обращалось немой восковой маской, а в голове воспалялась одна единственная мысль.       Он прошёл вместе с Сашей мимо, отводя её за угол, в укромное место. Стены их академии давали чересчур много простора, чтобы спрятаться от чужих глаз. Архитектор, зацикленный на внутренней сложности здания, совершенно не продумал, как это будет выглядеть снаружи. Костя этим воспользовался. Он остановился в одном из закоулков и взял сестру за плечи. Демидов наклонился к ней, совсем близко к её лицу. Застывшая серость в его глазах напугала Сашу. Она замерла, пытаясь угадать, что у него на уме.       — Я кое-что забыл в коридоре, подожди меня здесь, — без интонации, совершенно обыденным тоном произнёс Костя.       — Мне не сложно пойти с тобой… — она было потянулась к его лицу, но одёрнула руку, не узнав в человеке напротив брата.       — Пожалуйста, подожди меня здесь.       Саша оторопела. Мало того, что он никогда так с ней не разговаривал, он почти никогда ей не отказывал. Всё, что ни делалось, делалось ради неё. Может было эгоистично со стороны Саши таким образом определять отличие брата от других, но ведь это было правдой.       — Хорошо, — тихо ответила Саша.       Костя оставил свой рюкзак и снял куртку. «Там будет жарко» — объяснил он, пока снимал её и отдавал Саше в руки. Держа в охапке вещи Кости, она смотрела, как он скрывается за поворотом. Внутренне Саша этого ждала. Даже больше, чем она могла себе представить. Её сердцебиение на время стало самым громким звуком, доносящимся до её слуха.       Пока не раздался первый тупой стук чего-то о бетон. Она не сделала ни шагу в сторону, не дёрнулась, не дрогнул ни один мускул на её лице. Следующий уже мягкий звук, с аккомпанементом из грубых мужских возмущений, она услышала отчётливее. Саша затаила дыхание и прикусила губу, не издавая ни звука. По мере нарастания громкости ударов, место отчетливых слов занимали хрипы и стоны, мольбы о пощаде. Саша так и не выглянула из своего укрытия. Она не видела происходящего, но могла представлять. Как вместе с мягким, как будто кусок мяса кинули на землю, хлопком, раздавался новый измученный вздох. Как ярко и звонко чужой череп разбивался о кирпичную кладку. Она представляла как волосы выходят из чужой головы с глухим и мягким треском, а потом чужой лоб превращается в кашу из-за бесконечных ударов. Каждый хрустящий звук она сопоставляла с чужой сломанной конечностью. Мягкий, натужный треск тянул за собой сдавленные завывания человека, которому передавили гортань. С особым садизмом трещали чужие рёбра, провоцируя булькающие, мерзкие возгласы. Перед Сашиными глазами представала яркая картина, как тонкие, выпирающие рёбра бьются в труху под костяшками её брата, а из-под них выбиваются лёгкие. Большими пузырями они вырастают из-под кожи с каждым натужным вздохом и в них вонзаются осколки костей.       Она словно могла видеть, как вместе с мягкими хлопками и глухими стуками по чужой оливковой коже расползаются гематомы. Они занимают почти всё чужое тело, как первые весенние цветы, гематомы больше напоминают морозник и примулу. За всё время звуки стали какими-то мокрыми и более тихими, не потому что он бил слабее, отнюдь, это шатен стал больше похож на мешок и безвольную шкуру. Ей всё показалось кратким мигом, хотя прошло больше получаса.       Костя только первое время бил остервенело, невидяще, не понимая, что так скорее вырубит мужчину, чем заставит его страдать. На первых мольбах о помощи он замер, не доведя удар по лицу до конца. Костя понял, в чём была его ошибка. Он осмотрел почти целое лицо Николая, его руки и ноги, ходящую ходуном грудь (Костя не видел, что сделал его рёбра похожими на решето, а не на клетку) и руками взял за шкирку. Мальчик видел такое только в фильмах, а сам никогда не проворачивал, решил испробовать. Всё когда-то бывает впервые и он впервые контролировал свою злобу и мучал кого-то, а не просто бил.       Обожжённые руки открыли чужую челюсть и приставили к ступеньке. В ответ на попытку вырваться Костя придавил его спину ногой и с силой пнул под рёбра. Зелёные глаза смотрели с ужасом и мольбой, прежнее самодовольство было стёрто с его лица напрочь. Костя одним прицельным импульсом, надавив ногой на чужую макушку, выбил почти весь ряд верхних зубов Николая. Они белой крошкой удобрили землю, челюсть его перекосило в сторону. Но не было подарено покоя мужчине, его подняли за волосы и ещё несколько раз ударили о ступень. Рот его превратился в черти что. Косте было мало, преступно мало. Он полез в чужую челюсть руками, выдёргивая зубы, которые едва держались. Какие-то ему не поддались и те он оставил. Редкие белые бугорки во рту мужчины напоминали, что зубы там когда-то были. Их остатки вместе с частями дёсен Костя кидал куда-то в сторону. Он крепко держал мужчину за сломанную челюсть, смотря ему прямо в глаза во время всего этого процесса.       В отбитые лёгкие Николая уже начала набираться кровь, он булькающе плакал под внимательным взглядом Кости. Демидов понял, что ему больше не будет оказано никакого сопротивления и тогда перешёл от активного избиения к спокойным, методичным пыткам. Жаль никаких подручных инструментов он не взял. На секунду это стало его главным сожалением.       Костя оттащил мужчину от лестницы, осматриваясь в поисках хотя бы кирпича. Тщетно. До него вдруг дошла истина, которую он не мог познать всю свою короткую жизнь: раз ему ломали кости голыми руками, то и он может, раз ему могли рвать кожу на живую, то и он может. В лежащем нечто под его окровавленными ботинками, он не видел человека. Его удивляло с какой лёгкостью можно было пробить человеческие лёгкие, как податливо отходили поломанные зубы от дёсен, что одетого бить оказалось значительно сложнее. И он стянул с Николая куртку, наконец увидев морозные цветы, расползшиеся узорами синяков и гематом по чужим рукам. Ему было мало. Ещё хрипящее, стонущее, оно цеплялось за его ноги в попытке выжить, а Костя пинал его и переворачивал на спину.       Первым делом он взял его ногу и попытался пинками сломать обе берцовые кости или голеностоп на худой конец, но только вывернул чужое колено в другую сторону, провоцируя слабый, болезненный крик. Трудно было сказать кричал Николай или что-то говорил, он больше хрипел и хрюкал. Костя начал сильнее сгибать чужую ногу в сторону, куда она не должна поворачиваться никогда, слушая хруст и всматриваясь в одно большое воспаленное пятно на месте чужого лица. Нога безвольно болталась на развороченном в мясо суставе, но Николай ещё был жив. Он дышал из последних сил и смотрел на обескровленное лицо Кости. Демидов был так увлечён процессом, что сам ничего не выражал, не улыбался и не хмурился. Зато в глазах его стояла буря из всполохов небесно-голубого и кроваво-красного. В итоге всё равно получался болотно-серый.       Он перешёл на руки, начиная ломать предплечье через колено. Костя досадливо откинул руку, из которой торчала выломанная кость. Он забыл, что у людей ещё есть пальцы. Исправился Демидов в тот же момент, проведя работу над ошибками. Одна за одной фаланги либо выбивались из суставов, либо крошились о стену. Никаких подручных вещей. Один он и человеческая масса на холодной земле. Костя не стал его душить, он поступил иначе. Не дождавшись, пока масса умрёт сама, издав свой последний вздох, Костя разбил ей череп об перила у лестницы. Дальше дело за малым. Ногами он продавил чужой череп и тот разошёлся по трещинам на лоскуты. Он залезал голыми руками в его остатки, рылся там и сам отводил обломки черепа в сторону. Костя вырвал зелёные глаза, разворошил изломанные кости внутри черепной коробки и лишь тогда успокоился.       Он медленно поднялся, рассматривая месиво под собой. Костя должен винить себя? Должен ли он чувствовать облегчение? Может быть ему стоит радоваться?       Ничего из этого он не сделал. Костя накинул на мёртвое тело куртку, тщательно вымыл окровавленные руки в снегу, умыл лицо, попытался оттереть снегом от одежды и обуви алые капли.       Почти чистый он вышел обратно к Саше и протянул розовые, ещё мокрые руки к ней, чтобы забрать свою куртку и рюкзак. Саша ожила, подобно проснувшейся статуи. Она беспокойно оглядела брата с ног до головы. Внутри неё не было той холодной пустоты, что у Кости. Её эмоции бушевали, чувства бились друг с другом за главенство над разумом, пока она со страхом смотрела на Костю. Саша медленно поднимала взгляд от самых его ног до лица.       Костя несколько виновато смотрел на неё в ответ. Та застывшая маска, с сорок минут назад заменившая ему лицо, оплавилась и осталась на нём разве что розовыми мокрыми подтёками.       — Извини, я задержался, — сказал он, надевая и застёгивая куртку, скрывая багровые рукава белой рубашки.       — Что случилось, — не без опаски и страха сказала Саша. Она не спрашивала, а опасливо просила рассказать.       — Ничего, я забрал вещь, теперь мы можем идти, — он спрятал ободранные руки в карманы.       — Но твои руки… — она беспокоилась, а не боялась. Вот, что значили её подрагивающие радужки.       — Всё хорошо, ничего не случилось, я просто заблудился, — видя, что Саша хочет ещё что-то сказать, он её прервал, положив холодную ладонь на её щёку, — Всё правда хорошо, — улыбнулся ей Костя. По-настоящему, искренне и с теплом.       — Как скажешь, — устало сказала Саша. Она прикрыла глаза и сама прислонилась щекой к чужой ладони. Ей не хотелось видеть и знать всего, что было за углом. Ничего не было, он заблудился и пришёл обратно к ней. Ничего из тех ужасных вещей не случалось. Теперь всё хорошо, — Какие холодные у тебя руки!       Саша опомнилась от полусна и стала обратно собой. Она заставила его надеть её варежки, а сама взяла брата за руку, сказав, что ей и так тепло. Саша повела его домой сама. Вдруг он снова заблудится или что-то забудет. ***       Всё ближе был тот день, когда их не станет в этом городе. Саша вся на нервах бегала и собирала их документы, складывала их Косте в рюкзак, боялась что-то забыть. Все деньги на карты, о которых родители не знали, что-то в виде наличных по рюкзакам. Хотя бы в ночь перед отъездом ей нужно было перегнать одну из машин матери. Их родительница была достаточно неосмотрительна, чтобы выкрасть у неё ключи не было проблемой. Но жизнь напоследок сделала ей подарок. По поводу выпуска и начала взрослой жизни Демидов решил подарить ей машину. С огромным бантом на капоте, новенькая и кристально белая она поджидала её у дома. Саша только шагнула на землю, выходя из такси, (девушка приехала с последнего экзамена) как отец встретил её, сгребая в своих тяжёлых объятиях. Пока в её глазах мерцали огоньки страха, его взгляд был исполнен нежностью и любовью. Прикосновения Демидова, кажущиеся лаской, могли в любой момент обратиться невыносимой болью, Саша знала это как никто другой, видя как он пинал маленького Костю под рёбра.       — Сашенька, дай хоть на тебя взглянуть, ты у меня уже совсем взрослая, — мужчина выпустил девушку из своих больших рук, чтобы посмотреть на её лицо.       Саша ему улыбнулась, стараясь выглядеть как можно более счастливой и при этом скромной. Большие ладони поправляли её волнистые волосы у лица, гладили щёки. Демидов улыбался ей, сверкая счастливыми ямочками на своих щеках. Морщинки у его глаз и рта становились более заметны при его улыбке. Чёрные глаза с лёгким прищуром смотрели в алые Сашины. Она могла поклясться, что видит в них отражение своих глаз и они кажутся ей тоже красными, а улыбчивый Демидов — Костей. Ужаснувшись от мимолётного сравнения, девушка переводит взгляд на машину.       Она плавно и грациозно обошла мужчину, незаметно заставляя себя отпустить. Как ей мерзко становилось от его горячих ладоней, но как необходимы ей были его прикосновения. Саша была готова откинуть все сомнения, возненавидеть родителя всецело за его поступки, а потом ненависть к нему обращалась зазубренным лезвием в её сторону, когда Саша бросалась в его объятия сама.       Девушка буквально напрыгнула на него, пряча слёзы в чужом шейном изгибе. Чужие сильные руки подхватили её и оторвали от земли. Он с лёгкостью держал её хрупкое тельце на своих руках и целовал тёплыми губами в светлую макушку.       — Ну что такое, ты расстроена? Мне нужно было узнать, какие машины тебе нравятся? — показывая верхний ряд зубов в своей улыбке, он пытался заглянуть в её лицо, но Саша плакала и упрямо отворачивалась.       — Нет, всё замечательно, спасибо тебе… — девушка всхлипывала и подрагивала, жалась к тёплой и огромной груди, обнимая папу за шею, — Спасибо…       Всё то, что Саша старалась не замечать, вылезло наружу. Она злилась на него нечеловечески, мечтала руки переломать молотком, выцарапать все глаза и проломить череп, а вместе с тем ненавидела и любила, любила, любила ублюдка. Бесконечное чувство привязанности к нему рвало её сердце на куски. Ей казалось, что Косте с этим проще, она и не заметила, что он ждал её вместе с Демидовым, а теперь стоял и с горькой обидой смотрел на родителя.       — То что ты водить не умеешь это ничего, — успокаивал её Демидов, уводя дочку домой, — Научу тебя, права получишь.       — Не умею, — нагло соврала Саша, вытирая мокрые от слёз глаза.       Мужчина повёл обоих своих детей домой, чтобы отпраздновать всё домашним ужином с семьей. Рестораны, даже его собственный, не готовили то, что подавал Демидов. В этот день стол почти весь был забит разнообразным мясом и что Саша, что Костя, глотали его, пропихивая через себя эту дрянь. В последний раз наступить на горло своей природе и по старой памяти в последний раз выблевать всё, что попало в желудок, стоя на коленях перед унитазом. У Саши и Кости просто атрофировался естественный рвотный рефлекс, словно сговорившись, на разных концах квартиры, с отвращением проталкивали зубную щётку в глотку, чтобы все остатки мяса покинули желудок. Никто из них не был вегетарианцем, они просто не желали быть людоедами.       Той же ночью Саша разбудила Костю. Она трясла его за плечо, говоря, что им пора собираться. Костя встал почти сразу, мягко беря её за руки. Он хмурил светлые бровки и вглядывался в её измученное, уставшее лицо. Саша сама назначила нужный день и сама решила не следовать своим планам.       — Я так не могу, — у неё тряслись руки и дрожал голос, — Нам нужно уезжать сегодня, сейчас же.       — Всё хорошо, — шёпотом ответил Костя. Он гладил её по плечу, будто это могло успокоить Сашу, смотрел внимательно, ясно и понимающе. Смотрел так, что Саше стало стыдно за одно допущение сравнения его с Демидовым, — Значит поедем сейчас, я только оденусь и достану рюкзаки, хорошо?       Девушка кивнула. Он так и сделал. Первым делом Костя выудил из шкафа два почти полных рюкзака, там была тёплая одежда на случай похолодания ночью, все документы, деньги и карточки. Саша тщательно проверила их содержимое, пока Костя одевался. Она то сама уже была собрана. Вдруг перед ней появляется полностью одетый брат, чтобы забрать рюкзаки и с чем появляется. С гитарой в руке. Простенькая, деревянная, с потёртостями и сколами, но дорогая Косте.       — Возьмёшь с собой? — не без нервного смеха спросила Саша.       — Да. Буду тебе играть «ход конём» и «в последний раз». Тебе же нравится, как я пою.       — Очень, — Саша улыбнулась, представив, как остановившись у обочины они любуются закатом и Костя своим сломанным голосом поёт: «ты вроде мальчик неплохой, но ты мечтаешь о другой». Девушка смахнула рукой наваждение и поднялась с кровати, — Так, всё, пошли, я дверь оставила открытой, не закрывай её потом.       Как можно тише они вместе прошли от дальней комнаты Кости через всю квартиру. Саша уже была обутая, но стоило Косте надеть свои кроссовки, как сзади щёлкнул выключатель. Последним, что он увидел, были испуганный взгляд Саши и стоящий в коридоре Демидов. На этом его воспоминания резко обрывались. Ужас в глазах сестры, злобная улыбка папы, салон машины и стремительно пробегающие картинки за стеклом автомобиля. Что-то из этой цепочки он точно потерял.       Перед глазами Кости проносились фонари, другие машины и роскошные, красивые дома центра. Они были не так далеко от дома, Костя узнавал эти улицы, прислоняясь лбом к холодному стеклу. Быстрое движение машины виделось ему как замедленным, звуки стали как из-под воды. Будто весь воздух был забит ватой. На секунду ему показалось, что правда, весь воздух вокруг превратился во что-то мягкое, пуховое и немного острое. Его тело покалывало по непонятным пока Косте причинам, а особенно сильно кололи руки и ноги. Он постарался подвигать своей ладонью и мир вокруг стал быстрее. Оказалось, что медленно проезжающие за окном машины на деле неслись по трассе с бешеной скоростью. Костя медленно повернул ноющую и саднящую голову в другую сторону. За рулём он обнаружил Сашу. Руки у девушки все были в крови, а на белом руле, за который та схватилась обеими руками, остались алые отпечатки. Она прерывисто дышала, пристально смотря на дорогу, сжимая пальцы до побеления костяшек, хмуря светлые брови. Руки её бил нервный тремор, но Саша умело скрывала тот, сильнее впиваясь ногтями в руль, иногда в передатчик. Костя долго на неё смотрел, а она и не замечала, изредка утирая рукавом выступающие слёзы. Её ладони были измазаны словно в краске, как и часть белых прядей, но Костя не видел, чтобы она была ранена.       Он до чего-то упрямо и долго пытался дойти, пока у него не зазвенело в ушах. Тогда Костя поднял свою руку и схватился за голову, обнаружив что-то влажное и мокрое. Он стал аккуратно ощупывать свой висок и голову, находя криво повязанные бинты и источник влаги в виде неприятных кожных бугорков под бинтами. При попытке их отодвинуть и убрать те жутко болели и источали влагу, так что Костя перестал. Не догадался он и до того, что это была его ободранная кожа вместе с деревянными крупными занозами, которые Саша не рискнула сама вытаскивать. Костя посмотрел на собственную руку, которой ощупывал голову, увидев на ней вязкие, багровые следы. С искренним непониманием он трогал их пальцами, пока до него запоздало не начало доходить, что произошло.       Постепенно пришло понимание, где он, когда и в каком положении. Костя огляделся, замечая на вороте своей футболки яркие брызги алого. К нему потихоньку возвращались чувства. Первой пришла боль, после он ощутил, как по его лицу и шее медленно струится горячая кровь, как неприятно саднят запястья, будто на них сомкнули кандалы. Но следом за болью в его ноющую грудь ворвалась радость.       Его всего затрясло от внезапного потрясения и он с распахнутыми глазами уставился в картинку за стеклом автомобиля. Дома, дома, дома и дороги. Они далеко за пределами дома и никто за ними не гонится, он убедился, долго следя за стёклами заднего вида. Ни намёка ни на одну из машин родителей.       Саша заметила, что брат начал вести себя активнее. Она то видела всё по другому. Для неё он никогда не терял сознание, даже что-то ей говорил, уверял, что в порядке. А теперь как идиот сидит, прислонившись щекой к окну и улыбается. Лыбится так, что глаза сверкают в ночной темноте, и открыты те настолько сильно, будто он хочет увидеть больше, чем вообще возможно. Она вся испереживалась, но не могла ни на секунду позволить себе расслабиться, а этот идиот чуть ли не смеялся, глядя наружу.       — Не прислоняйся головой, — как бы Саша не хотела казаться собранной, голос её дрогнул и потянул за собой прозрачные бусины из глаз.       — Прости, — Костя смешно шмыгнул сломанным напрочь носом, утирая красные следы под ним. Только сейчас он с удивлением обнаружил, что и из него что-то течёт, а вокруг его запястий цветут кольцеобразные, фиолетовые гематомы. Его это правда мало волновало, — Ты что плачешь?       — Нет, — Саша мельком глянула на него и сразу же отвернулась. Она плакала.       — Ты плачешь! — смеясь воскликнул Костя. Ему тоже хотелось смеяться и плакать от счастья. Буйное, безумное чувство трепетало за рёберной клеткой.       Он начал нести какой-то бессвязный бред, преследуя взглядом каждую проезжающую мимо машину. Костя смешно прерывался на то, чтобы назвать цвет машины и марку, проехавшую совсем рядом, а если замечал интересное название магазина, зачитывал его, такая же участь ждала здания, которые он знал. Подобное поведение брата заставляло Сашу нервно посмеиваться, что позже переросло в искреннее веселье. Слушая его бред она расслаблялась. Значит Костя не умирает, как ей в моменте показалось. Совершенно живой и счастливый, он сидел рядом и нёс ахинею.       — Мы остановимся и я что-нибудь тебе сыграю, — вдруг сказал он.       — Не сыграешь, — усмехнулась она. Саша стала заметно спокойнее, после того, как Костя стал активно говорить.       — С чего это, — Костя явно обиженно нахмурился. Так открыто ему ещё не указывали, что делать.       Саша сочувственно улыбнулась ему и постучала пальцем в области виска у себя на голове. Костя поднял руку, сделал также и… от осознание челюсть его отвисла. Так дурашливо с открытым ртом он и смотрел на сестру, произнося многозначительно: «ааа…».       — Вот это я крепкий, — хмыкнул Костя, казалось, ничуть не расстроившись.       — Радуйся, что жив остался.       — Я радуюсь, ты не видишь? — в его радости она могла видеть почти все тридцать два зуба, — Как приедем, сразу купим новую. Ты выключила радио?       — Я не включала, — по её голосу было слышно, как она вымоталась.       Костя прикусил губу, смотря на её профиль. Он ей, наверное, уже порядком подпортил нервы. Костя не был глупым, он же всё видел и понимал, мог себе представить, что сейчас было на душе у Саши. Юноша виновато отвёл глаза.       — Тогда я включу, — он потянулся чистой рукой к панели.       — Давай. ***       Ночь была длинной, зато все дороги в это время были полупустыми. Они остановились у какой-то круглосуточной заправки. Саше было проще оттереть свои руки влажными салфетками, чем пытаться отмыть ими всего Костю. Брата она оставила ждать на прохладной улице, а сама пошла в маленький магазинчик за хоть какой-то едой. Живот успел прилипнуть к спине, а во рту остался лишь противный язвенный привкус.       Свежий воздух опьянял. На горизонте виднелась кромка белого тумана, чёрное небо стало иссини-голубым, но осталось таким же тёмным. Здесь было безветренно и пусто. Вокруг на сотни километров раскинулись поля и не было ни одного человека, который бы находился поблизости, исключая работников заправки. Природа не говорила словами, она раскраивала своё нутро в виде запаха травы, распускающихся у обочин цветов и деревьев, стелющегося молочного тумана.       Костя сидел на бордюре и смотрел на расцветающий жёлтым горизонт, пока она не пришла. Саша принесла им хот-догов с куриными сосисками, несколько бутылок воды, брикетов шоколада и чего-то солёного по мелочи.       — Спасибо, — тихо сказал Костя, принимая еду.       Впервые за долгие годы своей жизни он чувствовал настоящее спокойствие и свободу. Ему не хотелось портить своими глупыми словами это тихое счастье, поэтому он молчал. Казалось, больше никогда в жизни Кости не будет несчастья, не будет бед и горя. После всего случившегося ничего плохого никогда не произойдёт. За горизонтом лежала лучшая жизнь, к которой так рвалось его сердце. Мимолётно взглянув на Сашу, он понял: она чувствует то же самое.       Больше не будет больно и страшно, всё ужасное забудется, мерзкий привкус металла не останется навсегда на языке.       На его плечо мягкой тяжестью упала её голова. Костя приобнял сестру за плечо, да так и застыл, смотря за пленительный горизонт.