прочитал – умрёшь в конце жизни. простите за такое проклятие

      Выходил я, вообще-то, вынести мусор.       Но как-то так получилось, развернулись события так нечаянно, что мой взгляд по какой-то причине оказался намертво прикован к подъездному окну. Я застыл возле мусоропровода, как статуя Тутанхамона, и пялился сквозь прозрачное стекло, игнорируя массовое захоронение мух на подоконнике. И я даже сам не понимал, почему. Не то что бы по ту его сторону было что-то интересное, в плане, даже во дворе сегодня никто не мельтешил, — всё же солнце палило нещадно, — не говоря уже о каких-то специфических артефактах, навроде внезапно объявившегося в небе НЛО. Лишь пушистые деревья устало шелестели листьями, замученные июньской жарой, а в небе сгущёноподобно сгущались облака, вселяя надежду на то, что скоро разыграется дождь.       В общем, день тянулся медленно и скучно. Я понял, что не отсниму сегодня материал для РЕН ТВ и даже не напишу никакую вшивенькую историю про похищение инопланетянинами для статьи в журнале. Можно, было, конечно, выдумать — но журнал-то называется «Невыдуманные истории». Значит не примут. Я расстроился.       Мне почему-то казалась очень привлекательной идея совершить амбициозный прыжок из окна. Я потянулся ввысь, открыл форточку и высунулся из неё наполовину. Воздух был раскалён до предела, но всё равно казался живительным и свежим по сравнению с духотой на лестничной клетке. Я вдохнул его, посмотрел на пустующую детскую площадку с высоты девятого этажа и наклонился вперёд. И башка закружилась чего-то. То ли от высоты, то ли от внезапного всплеска кислорода. Мне словно чип под кожу вживили, и в мозгу резкой вспышкой возникло графическое изображение моего обезображенного падением трупа. Мозги растеклись по асфальту свободно от расколотой черепушки, кровь трагикомично блестела на солнце; из скрюченного в неестественной позе ошмётка плоти, которым и было моё тело, торчали, словно кладбищенский забор, переломанные, острые кости. Это всё виделось мне таким живым и настоящим. Вроде, я даже испытал неиллюзорную боль. … Меня горячо ошпарило собственной кровью. Я спустился обратно, отошёл от окна и виртуозно сблевал на стенку. Стенка и без того была печальная и обшарпанная до безобразия, и всем своим видом слёзно молила о реставрации, а теперь ей ещё и от меня досталось. Я медленно сполз на пол, опустил голову и закрыл руками лицо. Я просто космическая ПРИДУРЬ.       Космическая?.. Почему это слово… — О чём печалишься, двуногое? — внезапно появившийся голос заставил меня вздрогнуть. Я поднял голову и увидел гигантскую улитку. Была она цветом примерно как моя блевотина, произрастала из узорчатого бурого панциря и смотрела на меня двумя тупыми стебельчатыми глазами. — Думаешь, как бы тебе ласты склеить? — Нет, — я проигнорировал первый его вопрос, посчитав его чрезмерно издевательским. — Соображаю, как бы тебя уничтожить взглядом. — Лгун... ты меня не проведёшь. Я твои мозги читаю.       Я подумал: да, неприятное у него развлечение. — Зачем, в таком случае, ты вопросы мне задаёшь и беспощадно отнимаешь у меня драгоценное время? — Мне же следовало как-то начать с тобой беседу – решило начать вежливо и учтиво. Тем более, ты же хотел в лепёшку разбиться, значит время — последнее, что тебя колышет. — Резонно. Ну ладно, рассказывай, гуманоид, на кой чёрт тебе сдался ничтожный землянин? — Значит так, двуногое, виждь и внемли, — улитка затрещала и сотворила в воздухе проекцию, детально отображающую её рассказ. — Люди, когда умирают, попадают или в лучший мир, или в Ад, или к нам на планету и становятся улитками. Тут уж как повезёт. А нам как раз нужны новые соплеменники. — Концепция, конечно, интересная. А какая мне с этого выгода? — А такая, что ты примкнёшь к нашей могущественной армии. Окажешься на вершине пищевой цепи, — голограмма демонстрировала множество готовных к бою улиток, враждебно ползущих в неизвестность. — Сейчас ты жалок и нелеп, я легко раздавлю тебя, словно банку с тушёнкой. И от трупа тебя отличает лишь первичная способность дышать. Можешь искоренить это различие, и твоя душа, с некой долей вероятности, переселится в куда более прочную оболочку, — кадры на мнимом экране показывали истинно сумасшедшие вещи. Я отвернулся. Улитка качнула головой, и голограмма исчезла. — Мы неимоверно сильны, ибо питаемся человечиной. А ты думал, почему плоть с покойников исчезает и остаётся лишь голый скелет? За это черви в ответе? Нет. Мы. Чтоб ты знал, у червей даже зубов нет. А у нас их двадцать пять. Двадцать пять тысяч. Так что черви чисто физически бы не смогли такое осилить. Да и по этическим соображением. Они же все веганы поголовно. — Хорошо, а если я не умру, лишь искусно притворюсь мёртвым? Я смогу вступить в ваши ряды? — и я, не дождавшись ответа, весьма отчётливо представил, как лежу в гробу на каком-то городском кладбище, вокруг — осенняя слякоть, дождь моросит, и одна капля попадает мне в ноздри, ибо гроб был без крышки. Я, вроде бы сдох в своих фантазиях, но периодически у меня дёргались глаза и верхняя правая конечность. — Вылезай из гроба, чучело, — прервало мои занимательные мысли это создание. — Больно палишься. У тебя глаз дёргается, и рука тоже. Мёртвые не дёргаются, разве что в порядке исключения. Называется этот феномен rigor mortis. Короче, неправдоподобный из тебя покойник, и вообще ты кукуруза беспонтовая. — Сам!!! — я со злости поднял с пола ошмёток посыпавшейся штукатурки и кинул в своего новоиспечённого недруга. Кусок той несчастной стены с глухим стуком ударил по его скользкой голове. Он пошевелил глазами и шокированно начал источать ультразвук. От удивления я припадочно засмеялся. — Мошенник, как ты узнал, что мы боимся штукатурки? Как ты вычислил это секретное оружие против нас? Мы ничего не боимся, кроме… — Штукарки. Это я уже понял. Не такие уж вы и неуязвимые, значится, — я встал на ноги, отряхнулся, отколупал от стены ещё один кусочек и угрожающе посмотрел на улитку. — Сейчас ещё одна такая штука прилетит в твою иноземную хлеборезку — и от тебя мокрого места не останется. Мамой клянусь. — За что ты так со мной?! Меня вообще прислали высшие должности!! — Да ладно уж, ступай, витиеватый зародыш, пока я добрый, не то жить тебе осталось секунду, — говорю я как-то чрезмерно декларативно и пафосно, аж самому смешно стало. — А мне ещё жить свою жизнь человеческую.       Существо пугливо уставилось на меня своими бестолковыми глазами и непонятливо моргнуло, явно сбитое с панталыку моей самоуверенной речью. — Ну, чего смотришь? — теперь не говорю. Кричу скорее. — Съебись, кому сказано! Результат генетических экспериментов учёных под ЛСД, несчастный гибрид козявки и ушной серы.       И оно моргнуло ещё раз, на этот раз понятливей, и уползло восвояси. — Развелось же в наши дни, неизведанной ху…       И тут я увидел стоящую на лестнице уборщицу. Она покрутила у виска, прошептала что-то там навроде «тьфу, наркоманы проклятые», и, заметив обрыганную мной стенку, цокнула, развернулась, и пошлёпала вниз по лестнице, за тряпкой, оставленной этажом ниже. Неловкий однако случай.