*

Старенькая иномарка свернула с широкого проспекта на узкую улочку и, тихо шелестя шинами по мокрому после почти суточного ливня асфальту, не спеша двинулась к дому под номером 22. Этот дом не слишком выделялся на фоне остальных, одинаково серо-желто-бежевых, выстроенных стройной единой линией жилых зданий центрального Петербурга: он был так же одет в каменный кафтан, украшен игривыми архитектурными находками, оставшимися в наследство от прошлого века, не то от царей, не то от вождей, а голову его венчала металлическая решётка, установленная предусмотрительными сотрудниками коммунальных служб в защиту от любителей нелегальных экскурсий. И не было бы в этом доме ничего примечательного, если бы не два огромных флага у входа — верный признак того, что здание никакое не жилое, а административное. Впрочем, если совсем начистоту, назвать его жилым было бы честно, ибо обитатели здешних мест тут и ели, и спали, и встречали рождение детей и смерть близких и далёких — словом, проводили здесь куда больше положенных по закону восьми часов. Скромная металлическая табличка слева от двери с двуглавым орлом и обилием мелкого шрифта ещё оставляла надежду на загадку относительно принадлежности этого здания, но возвышавшаяся над козырьком синяя вывеска с белыми буквами «ПОЛИЦИЯ», подсвечивающаяся ночью тусклым светом единственного внутренного жёлтого фонарика, убивала всю интригу на корню. В иномарке ехало двое. За рулём сидел хмурый усатый мужик Виктор Иванович с креативной кликухой «Иваныч», изредка ругавшийся то на выбегающих на проезжую часть пешеходов, то на красный сигнал светофора, то на тот факт, что его любимая радиостанция «Шансон» в последний раз обновляла свой репертуар примерно в 1795 году. Он бубнил себе под нос, не планируя превращать душевный монолог в напряжённый диалог, но изредка добавлял к потоку возмущения нервное «Скажите же, Надежда Пална?». «Надежда Пална» рассеяно угукала, после чего удовлетворенный социальным взаимодействием шофёр возвращался к любимому занятию: продолжал костерить на чём свет стоит узкие улочки с односторонним движением и извечными пробками, нескончаемый питерский дождь и губернатора — просто так, за компанию, потому что не костерить губернатора было в водительской среде чем-то противозаконным. Надежда Павловна, пассажирка с заднего сидения, отвечала на запросы своего водителя автоматически, не вслушиваясь. Машину она никогда в жизни не водила, а потому проблемы Иваныча были ей не близки. Она сейчас думала только о том, что май подходит к концу, и хотелось бы порадоваться летним денькам, но через две недели дочь Анечка сдаёт ОГЭ, и какая уж тут радость? Анечкины экзамены терзают душу едва ли не с первого сентября того года, когда Надежда Павловна отвела дочь за ручку в первый класс, и чем ближе страшная дата, тем тревожнее становилось сердцу. Сама Аня будто бы вообще не переживала, хотя будущее её было туманно: родная школа открывала в этом году только физико-математический и химико-биологический классы, в то время как Анюта была прожженным гуманитарием. Аня говорила, что это не беда, и она пойдёт в колледж учиться на юриста, а потом — в полицию, как мама. Надежда Павловна говорила, что расстреляет Анечку из табельного оружия, если увидит её хотя бы дышащей рядом с органами внутренних дел. Впрочем, ей самой так же говорил отец, ныне пенсионер МВД, и ничего, отучилась в школе милиции, потом в универе, и теперь носит подполковничьи погоны. Но Аньку ни за что туда не пустит. Ни-ког-да. Ой, а ещё на ужин надо что-то приготовить. Бесконечный круговорот картошка-гречка-рис-макароны уже опостылел, но готовить блюда высокой кухни нет ни сил, ни времени. Пельменей отварить, что ли… И перезвонить тому типу из главка. Сколько можно написывать? Запал он, что ли? Бред какой-то. Нет, она, конечно, ещё ого-го, но… Надежде Павловне Ковалёвой было тридцать восемь. Не возраст — мечта. Виски уже чуть тронула ранняя седина, что было обусловлено спецификой работы, а не генетикой, на лбу и вокруг губ стали гораздо заметнее морщины, но в целом она была ещё хоть куда. Вырастила дочь, до льготной полицейской пенсии оставалось всего-ничего, живи и радуйся. Вот выйдет на пенсию, и тогда-то!.. У входа в отдел полиции было неожиданно многолюдно. Иваныч отчаянно сигналил, пытаясь прорваться к арке, откуда осуществлялся служебный вход, но толпа людей с телефонами и фотоаппаратами перекрыла въезд. Старенькая иномарка не была оснащена ни проблесковым маячком, ни синей лентой по борту, а потому единственным доступным спецсредством был зычный голос водителя, что высунулся из окна и теперь ругался на зевак, не стесняясь в выражениях. — Стоило только отъехать на совещание на полтора часа, — хмыкнула Надежда Павловна. — Что здесь происходит? — Не знаю я, что происходит, — рыкнул шофёр. — Но если они мне не дадут проехать, я начинаю их давить… А ну пшли отседа! Кыш! Младший лейтенант Погорельцев, дежурящий в «аквариуме» на КПП, подскочил с места и приложил ладонь к виску, завидев начальницу. — Доброго дня вам, Надежда Пална! — Виделись, Погорельцев. Что за столпотворение на улице? «Мальчик молодой» опустился на видавший виды деревянный стул и почти припал губами к слуховым отверстиям в стекле. — Это журналюги, шайтан их раздери. Борисов пригнал на допросы каких-то типов с телека, вот, караулят. — Дебоширы? — Не, терпилы. Вернее, один терпила, остальные за компанию, видимо, я не в курсе. Какой-то чёрт растрезвонил, и теперь у нас под окнами филиал ИТАР-ТАСС. Убил бы крысу, которая сливает оперативную информацию! Они галдят, работать невозможно! Я было хотел полицию вызвать, а потом осознал всю глубину проблемы… Ковалёва фыркнула. — Зато, Надежда Пална, вы теперь можете как в пендосском кино давать интервью на ступеньках участка. — Обойдутся. У нас есть пресс-служба, а мне за это не платят. Набери кому-нибудь поамбалистее, Грачёву, например, пускай разгонит эту несанкционированную акцию. Скажи, что я вежливо попросила. Не разойдутся — пускай намекнёт, что в ИВС грустно, одиноко и холодно. — Есть, товарищ подполковник, — Погорельцев снова подскочил, вскидывая руку к голове. За окном бушевал май и толпа журналистов, и по возвращении в свой кабинет Надежда Павловна захлопнула окно и включила кондиционер. По радио какая-то сильная и независимая пела о том, какая она сильная и независимая, а ОН, тот, кто её потерял, лох цветочный и сопьётся в канаве. Подполковник Ковалёва довольно фыркнула. Такие песни она любила. Вскипел чайник, зашуршала фантиком шоколадная конфетка, заклацала левая кнопка мыши. И когда все эти люди успевают присылать столько писем? Почта без сожалений была закрыта. Сначала чай. Надежда Павловна Ковалёва ненавидела, когда её отвлекали от чаепития. Поэтому, заслышав скребущийся стук в дверь, она сначала решила сделать вид, будто бы дома никого нет. Стук повторился настойчивее. И снова, и снова… «Какая бестактность!», — возмущённо подумала товарищ подполковник, с полным разочарования лицом бросила недоеденную конфету в шкафчик и, собрав в голосе всю имеющуюся в её женском теле суровость, гаркнула: — Войдите! Дверь отворилась, образовав десятисантиметровый просвет в коридор, и оттуда показалось круглое лицо незнакомого мужчины. — Здравствуйте, э-э-э, — мужчина прикрыл дверь, чтобы посмотреть на табличку на ней, и сунул голову обратно, — Надежда Павловна. — Здравствуйте. Приём граждан по четвергам с двух до четырёх. В остальные дни обращайтесь, пожалуйста, к заместителям или дежурному. — Я по более деликатному вопросу, если позволите, — заискивающе пробормотал гражданин. — Разрешите? Много времени не займу. Ковалёва вздохнула. Служба в полиции научила её говорить «нет» увереннее, чем называть собственное имя или дату рождения дочери. Страждущие ходили к ней неиссякаемым потоком, и при всём желании принять каждого — невозможно. В сутках всего двадцать четыре часа, а в рабочих — и того меньше. Но Надежда Павловна прикрыла веки, медленно выпустила воздух через ноздри, и сказала: — Только если быстро. У меня куча работы. Мужчина ловко проскочил в открывшуюся щель и сел прямо напротив женщины в погонах. — Я по поводу дела о краже. Надежда Павловна закатила глаза. — Детальнее, пожалуйста. У меня этих краж в избытке, к сожалению. В такое время живём. — Я о вчерашней. — Сузили, но всё ещё ни о чём не говорит. Что украли? Деньги, драгоценности, велосипед? Мужчина побарабанил пальцами по столу, но, заметив нахмуренные брови Ковалёвой, тут же спрятал руки. — Давайте я начну сначала. У нас вчера вечером было выступление. Тут, рядом, в концертном зале. Слышали, наверное? — Впервые. И? Надежда Павловна солгала. Слышала, конечно. Она видела афиши повсюду: в метро, на уличных баннерах, да и на самом фасаде концертного зала, мимо которого она ходила минимум дважды в день, висели эти медийные лица. Дочь прожужжала все уши: «пойдём да пойдём». Ковалёва-старшая сослалась на занятость и возрастное ограничение. Аня округлила глаза: если в первое она ещё готова была поверить, то второе… О каких запретах может идти речь, если твоя мать возглавляет районную полицию? Надежда Павловна часто водила дочь на концерты и спектакли: дружила с директором зала, тот и вручал контрамарки для своих. Но на этих артистов чудесным образом билетов не оказалось. Ни на это выступление, ни на следующее, ни вообще ни на какое. Бывает же такое. Ай-яй-яй! — И у одного из артистов прямо в гримёрке украли рюкзак. Там телефон, документы, одежда… Да много чего. — Ага. — Ну, мы вызвали полицию. Полиция приехала. Запросили камеры, показания взяли, помазали порошком, в общем, сделали всё, что нужно. Даже собаку привели… — Я поняла. Дальше что? — Дальше сказали, что возбудят уголовное дело, выписали повестки, вызвали всех нас на сегодня к четырнадцати ноль-ноль. Надежда Павловна посмотрела на часы: без пятнадцати двенадцать. — И в чём ваша беда? Незнакомец стушевался. Опустил подбородок к самой груди и едва слышным шепотом просипел: — Мы приехали пораньше, а следователь сказал, что пока не имеет возможности нас допросить. Может, можно что-то придумать, чтобы принять побыстрее? Ковалёва взорвалась моментально. Сказать сотруднику полиции, что органы внутренних дел работают медленно, — это как подсветить себе спичкой бензиновый бак. Нога в лакированной туфельке гневно затряслась. — Простите, как я могу к вам обращаться? — Стас… Станислав. Я хотел сказать, что… — Гражданин Станислав, послушайте, пожалуйста. Известно ли вам, что в нашем с вами Отечестве недобор полицейских составляет свыше ста пятидесяти тысяч человек? — Да, но… — В отдельно взятом подразделении, в котором мы с вами сейчас находимся, нехватка личного состава — пятнадцать человек. — Мне жаль… Но поймите, пожалуйста, у нас вечером самолёт! У нас тур! Нам нужно лететь, у нас работа… — У моих сотрудников тоже работа, — повысила голос подполковник. — Сотни несчастных бабушек ждут, когда дяди в погонах вернут им «переведённые на безопасный счёт» деньги. Вас примут в отведённое под вас лично следователем время. Ничем не могу помочь, всего вам доброго. — Пожалуйста, Наталья Петровна! — Надежда Павловна пропустила мимо ушей исковерканное имя. — Чем я могу вам помочь? — Сотрудников мне наберите. — А не из невозможного? — Станислав улыбнулся. — У вас есть дети? Хотите, запишем для них всей командой видео-открытку? Или организуем Meet&Greet на следующий концерт? — Инициируете взятку? — хмыкнула Ковалёва и ткнула пальцем в висящий на стене красочный плакат о вреде коррупции. Плакаты заставило развесить в каждом кабинете высшее руководство в назидание после очередного задержания какого-то неведомого генерала из далёкого региона. — Хотите остаться здесь ещё дольше? — Что вы, товарищ подполковник! Просто маленький презент. А ещё чем быстрее мы покинем стены вашего замечательного учреждения, тем быстрее вас перестанут донимать журналисты под окнами. Здорово, правда? И правда здорово. В рабочий чат одно за другим сыпались малопристойные эпитеты, коими награждались работники пера. Гневный окрик Грачёва припугнул охотников за эксклюзивом лишь на время, а теперь огонь разгорелся вновь. Но Ковалёва была непреклонна. Сказали ждать, так сиди и жди. Она передумала, когда несчастный Борисов, следователь по этой краже, пришёл с недовольным лицом и одетый по выездной форме: — Андрюха, у нас труп, криминала никакого, но надо ехать. — А чем ты, драгоценный мой, думал, когда вызывал пять человек на допрос в день своего дежурства? — возмутилась Ковалёва. — Поменяйся с кем-нибудь… Вон, с Таней. — Я забыл! — простонал бедняга. — А поменяться не могу, Таня за меня вчера дежурила! Ну, Надежпална, придумайте что-нибудь! — Убила бы, Борисов, честное слово! Иди договорись с кем-нибудь. А терпилу ко мне веди, что ж делать. Она пожалела об отданном ею же самой распоряжении в ту самую минуту, когда услышала за дверью голос потерпевшего. Ещё больше — когда открылась дверь, и он появился перед ней во всём великолепии своих сорока с лишним лет. Водоворот прошлого захлестнул несчастную Надю Ковалёву и отнёс в тёмные глубины, куда она зарекалась отправляться, чтобы больше не было больно. Ей снова было двадцать. Он — чуть старше, но в глазах столько юношеской непосредственности, что никто и никогда не давал ему столько, сколько предательски нашёптывал паспорт. Встретились случайно, в подъезде. Точнее, в парадной — так здесь говорят. Он — в строгом чёрном пальто и в пышном шарфе, а она — в потертой форменной куртке со следами побелки и на пять размеров больше. Он шёл с очередного неудачного свидания. Та девушка была неплоха, но он явственно ощущал какое-то странное несовпадение на энергетическом уровне. Никто не виноват, они просто разные. Так бывает. Они разошлись со словами: «Тогда завтра в том же месте, в тот же час?» — и оба знали, что больше никогда не встретятся. Она приехала на свой первый вызов. Тело наркомана, скончавшегося от передозировки на чердаке в доме на Васильевском острове, пролежало несколько дней, и ей сказали надеть что-то такое, что будет не жалко испортить. В шкафу нашлась старая отцовская куртка и рваные джинсы, в которых когда-то она ездила на дачу в Комарово. — Простите, вы тут живёте? Могу пригласить вас в качестве понятого? — Паспорт давайте, — подполковник Ковалёва, начальник районного отдела полиции, бесцеремонно протянула ладонь, не глядя на посетителя. Он погасил улыбку и отчаянно пытался вглядывался в её спрятанное за большим монитором лицо. Рука судорожно бегала по карманам в поисках заветной бордовой книжицы, которая чудом уцелела, не попала в когтистые лапы неведомого злодея, охочего до чужого имущества. — Допрашиваетесь в качестве потерпевшего, в соответствии со статьёй 42 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации потерпевший вправе… Статья о потерпевшем была длинная, и Надежда Павловна нарочито долго зачитывала её, не упуская ни единого термина, не допуская сокращений. — Вы будете понятым, и… И вам просто нужно будет посмотреть, и… и больше ничего. Мне нужен ваш паспорт, я впишу имя и адрес регистрации. Потом я дам вам подписать протокол, и там будут ваши права, вы их почитайте, ладно? Или нет, вы сначала прочитайте, а потом начнём, ладно? Простите, я просто первый раз смотрю на труп… — Я тоже, — он улыбается ей самой тёплой и ободряющей из арсенала своих улыбок и ставит размашистую подпись под блоком прав в протоколе. — Права вам понятны? — Более чем, — он снова обнажил в улыбке зубы, но подполковник Ковалёва этого не видит, прячется за монитором, скрывается в душных юридических терминах. Она открывает паспорт, и оттуда на неё смотрит тот самый юноша, что почти двадцать лет назад украл её первый поцелуй. Уже в кабинете она изучает протокол осмотра места происшествия и видит, что понятой при подписи пропустил последнюю страницу. Случайно ли, нарочно ли… У неё нет его телефона, только адрес. Но идти в дом к чужому человеку, даже являясь представителем власти?.. Был обычный зимний питерский вечер — совсем как в той песне. Она пришла в знакомую уже парадную, замерзшая, уставшая после тяжелого дня, нашла квартиру, опустила палец на звонок, не надеясь, что кто-то откроет ей… Но он открыл. Он выглядел совсем не так, как в первую встречу: сегодня он встретил её в растянутой футболке и клетчатых пижамных штанах, растрёпанный и пахнущий теплом постели, из которой его вытащила раздавшаяся на весь дом трель звонка. Она, смущаясь и то и дело сбиваясь, дрожа не то от холода, не то от волнения, скомкано объяснила, зачем пришла, и он рассмеялся, так чисто и искренне. Дело было сделано, а они стояли и смотрели друг на друга, не в силах сказать «до свидания», которое в действительности значило бы «прощай». Он зачем-то предложил чаю, а она зачем-то согласилась. И понеслось… Надежда Павловна переворачивает страницу с фото и упирается взглядом в страницу с местом жительства, или, как раньше говорили, с «пропиской». В сердце что-то тоскливо заныло. Вновь поднимает глаза к монитору. — По адресу регистрации проживаете? Он мнётся. — Ладно, не важно. Она уверена, что нет, но меньше всего на свете хочет знать, где его сейчас можно найти. Это была одна из сотен, если не тысяч, коммунальных квартир на Васильевском острове. Коммуналки — это совсем не страшно, как оказалось. В его квартире, разделенной на три отдельные комнаты и общую кухню, жили дряхлый дед и спортивного вида бабулька. Мирные, непьющие. Он занимал третью, маленькую комнату с облезлыми голубыми обоями, еле живым телевизором «Горизонт» в углу и полным отсутствием занавесок. На широком подоконнике неизменно грустил погибший кактус, а диван выглядел так, будто прошёл четыре войны. Но в этой комнате было столько жизни! А она оживила её ещё больше: настояла на светлых занавесках со шторами, переклеила обои. О нём хотелось заботиться, и он с большой радостью принимал её участие в его днях. Рука дрогнула, чтобы по обыкновению перейти к странице 14 — протокол требовал указывать семейное положение и количество несовершеннолетних детей допрашиваемого лица, но Надежда Павловна помедлила, а затем и вовсе удалила эту графу. Никто не заметит, а ей так будет спокойнее. Она обманула себя. Известие о его новом адресе она приняла бы с куда большим самообладанием, нежели факт того, что человек, которого она когда-то любила больше жизни, связал свою судьбу с кем-то другим. Он впервые поцеловал её на Поцелуевом мосту. Как банально! Она сжимала в одной руке розу, нещадно битую северным ветром и морозом, а в другой — его ладонь в кожаной перчатке. Её пушистые розовые варежки смотрелись так нелепо в его тонких строгих пальцах! Они проходили через Мойку в сторону Мариинского театра, когда она вдруг остановила его и сказала: — А ты знал, что если поцеловаться на этом мосту, то вы свяжете свои жизни навсегда? — И ты в это веришь? — он усмехнулся так по-взрослому, что ей стало неловко от своей наивности. Глупая девчонка! Щёки закололо от внезапного прилившего румянца, и она потёрла их пушистыми рукавичками, чтобы краска сошла с лица. А дальше она помнила только яркую вспышку, прикосновение холодных губ и неловкий тычок носом в его щёку. Она не умела целоваться и первые несколько поцелуев были такими неуклюжими, что она ощущала себя месячным котёнком, который толком не научился ходить, и у которого постоянно дрожит хвостик. Но с ним она расцвела. — Рассказывайте, что у вас случилось. Он в деталях рассказал весь вчерашний день, дотошно, почти поминутно. Надежда Павловна фиксировала его показания в протоколе и еле сдерживала смех. Как это нелепо! Она знает каждый его шаг, сделанный вчера, как знает и то, что происходило с ним почти двадцать лет назад. А в эти пятнадцать лет — пропасть. Где, с кем — чёрт его знает. Вспоминал ли он о ней? Конечно, нет… Она отправила документ на печать и, передавая его, впервые высунулась из-за монитора так, чтобы её можно было рассмотреть целиком. Он любил играть пальцами с её кудрями. Особенно когда после дождя или от сильной влажности волосы сами скручивались в красивые букли. Ей жутко не нравилась такая прическа, а он обожал перебирать завитые, точно на бигуди, прядки, когда её голова покоилась на его коленях. Теперь она давно уже не боялась дождя. Раз в несколько месяцев в парикмахерской ей наносили на волосы специальный состав, и о кудрях можно было забыть. Надежде Павловне поначалу казалось, что вместе с отказом от этих волн в волосах она потеряла и частичку себя, но нет — себя она потеряла гораздо раньше. — Вы меня не узнали? — в его голосе слышится лёгкое сомнение. Прощупывает её, как тонкий лёд в марте. Он и сам не уверен, не ошибся ли он, не обознался ли. В последний раз он видел эту женщину почти двадцать лет назад, и можно ли было перепутать её с кем-нибудь? Да запросто! Годы больно ударили по ней, но имя, голос… Ковалёва усмехается. — Не слежу за вашим, с позволения сказать, творчеством. Он всегда мечтал добиться чего-то большего. Бегал по кастингам, пытался реализовать себя то тут, то там. Он утыкался ей в грудь и говорил: — Я никому не нужен. А она отвечала: — Неправда. Ты нужен мне. Он обещал, что когда всё получится, он обязательно возьмёт её с собой. Сначала в Москву, а потом они накопят миллион и уедут жить во Францию. Глядя в окно, надзирающее единственным глазом за питерским двором-колодцем, она думала о том, как обставит их квартирку на Елисейских полях мебелью в стиле «прованс». Но в Москву не звали, равно как и из Парижа телеграмм не приходило. Молчали натянутые над всем городом провода, а их отношения становились всё более и более трудными. Она уходила в работу, а он — в глубокую депрессию. Она шла навстречу новому, а он всё крепче и крепче прятался в тугой кокон нереализованности. Она верила, что это «кризис трёх лет», и вместе они со всем справятся, а он перестал говорить с ней о чувствах и всё больше замыкался в себе. — Надь, это же ты? Пуля сквозь сердце прошла навылет, а в горле защипало. В тот вечер она не шла — летела. Она мчалась поделиться с ним важной тайной, которую ещё не знал никто. Она хотела шепнуть ему на ушко и залиться радостным смехом. Тогда вся его тоска отступит, в груди запоют птицы, а жажда жизни вернётся — ведь жить ради кого-то всегда проще. Она стучала в деревянную дверь с облетевшей местами краской. Звонок перестал работать с тех самых пор, как она стала появляться здесь чаще. Видимо, ему суждено было послужить проводником двух человеческих судеб и закончить на этом свой земной путь. — Уехал хахаль твой, — сказала соседка, впуская её в коридор. — Как уехал? — Собрался и уехал. Ключи оставил, сказал хозяйке передать. В Москву подался. Она не понимала, что плачет, пока бабулька не стала вытирать её лицо грязным платком. — Нашла из-за кого сопли на кулак мотать! Нехай едет, ты себе краше найдёшь! А он мне никогда и не нравился, и тебе он не пара. — Вы протокол прочитали? Если всё верно, подписывайте. Сначала она забыла его запах, потом — расположение родинок на его руках. Сами собой пропали воспоминания об «их» местах, и даже Поцелуев мост через Мойку она проходила без дрожи в кончиках пальцев. Потом пропала привычка звонить ему, чтобы в очередной раз убедиться в том, что абонент не доступен и вообще не рад её слышать. Последним ушёл вопрос «почему?». Она просто сказала себе, что он — творческая натура, а им нужна свобода. Когда на улицах стали появляться афиши с его изображением, она всё поняла. Изредка приезжая в Москву в командировки, она больше не искала его взгляд, спускаясь в подземную пасть метрополитена — звезды ведь не ездят в метро. Однако она часто думала о том, что однажды встретит его. Думала, что это произойдёт случайно: она зайдёт в ресторан в дорогом платье, под руку с мужчиной мечты, встретит его на выходе и гордо пройдёт мимо. Или он сам, отчаявшись, в порыве тоски, найдёт её, позвонит, напишет, и тогда она его простит, обязательно простит! Или как в её любимом фильме «Москва слезам не верит»… После его отъезда пересмотрела его раз сто, и каждый раз плакала. Плакала, потому что жаль себя. Какая дура! Он ставит размашистую подпись и убирает в карман паспорт. Хочет что-то сказать, но останавливается в тот самый момент, когда слова почти слетели с губ. Он не чувствует себя виноватым, и не будет извиняться. А ей и не нужны эти извинения спустя столько прожитых в одиночестве лет и пролитых в подушку слёз. Он уверенно встаёт и направляется к выходу. — Подожди. Напряжение в воздухе такое, что хоть ножом режь. Линолеум слегка смягчает цокот каблуков, когда она подходит к нему. — Оставь, пожалуйста, автограф для моей дочери.