Простая трансмутация

— Во имя… о, Боги, неужели?.. Энки замер у капитанского стола. Им, вообще-то, нужно было торопиться — пока страж ушёл на обход, они прокрались сюда в поисках… ну чего-нибудь полезного. Кахара не знал даже, что им нужно, потому что, если быть откровенным — нужно им было всё и сразу. Лично он не отказался бы от медовухи. — Чё завис там, Энки? — Я не поверил бы… Не здесь, — тот нахмурился и что-то сунул себе за пазуху. Кахара только пожал плечами — будь его воля, он бы весь этот бумажный мусор, который Энки таскает, пустил бы на растопку. К сожалению, тут было двое на одного — Панакота, осваивающая алфавит, в любые буквы вцеплялась с такой же жадностью, с какой бродячие псы глодают брошенную кость. И вот её Кахаре не хотелось расстраивать. Он пошарился в бочке, сильно перегибаясь вниз, и вытащил несколько картофелин. Они были мягковатые и немного проросли, но, конечно, отправились в мешок. На одной из полок Кахара нашёл бутылку с чем-то мутным, и, не разбираясь, завернул её в тряпицу и тоже сунул в мешок. Туда же отправились коробочка из-под табака, кусок хлеба и завязанные в ещё одну тряпицу синеватые сухие ростки. Они крошились от прикосновений, но Кахара уже заметил, что Энки на привалах их всё равно растирает, чтобы сделать эликсиры. Ну, растирал, пока у него были обе руки. Теперь он привлекал то Кахару, то Панакоту. — Пан, у тебя там как? Девочка в ответ развела руками и показала какой-то флакон. Кахара кивнул — мол, хватай, потом разберёмся. Пошарился ещё и прихватил масло для факелов. Потом оглянулся на Энки — тот перебирал стоящие на полках флаконы, баночки и книги. Некоторые отправлялись в мешок к Панакоте, но в основном он только брезгливо отставлял их, сочтя непригодным. Там стояла какая-то алхимическая срань, так что Кахара даже пробовать лезть не собирался, он пока только запомнил, что синее лечит и ещё что-то из всего этого набора непонятных жидкостей отлично бахает. Пан выглянула в коридор, а потом замахала руками, показывая, что нужно убираться отсюда. Конечно, они поставили на пути стража найденный в пыточной — Кахара нервно сглотнул от этой мысли — ржавый капкан. Но кто этих ублюдков знает, может, соображают чё — перепрыгнет и всё. Так что Кахара поспешил смотаться, в одной руке удерживая мешок с натащенным, а другой взявшись за крохотную ладошку Панакоты. Энки мимоходом прихватил ещё и какие-то ключи со стола капитана. Они быстро свернули за угол, по темноте, стараясь ступать как можно тише. У Кахары гулко билось сердце от мысли, что их заметят, он переступал с носка на пятку, как на делах там, на поверхности, когда лез в чужие дома. Вслед за Энки свернул за угол, утягивая за собой Панакоту, и нырнул в узкий проём за книжным шкафом. Тут пришлось пустить девочку лезть самой — было не развернуться. А потом в глаза ударил солнечный свет. Кахара опустил мешок на землю и прикрыл лаз доской, чтобы свет не попадал туда, внутрь, к стражу, чтоб его. Этот ублюдок с огромным тесаком наверняка полезет их калечить, если заметит проход. Ещё и эти их хуи по полу… фу, блять. Руки позорно дрожали. Кахара сел на траву и тихо спросил: — Куда нам? Энки рукой указал на статую Алл-Мера, потом жестом поманил Панакоту за собой. У него была ободранная по низу мантия — пустили на тряпки, чтобы помочь Д’Арс перевязать руку. Она и Рагн-как-там-его двинулись дальше, глубже в шахты, а Энки сказал, что им нужно вернуться за припасами и зачаровать оружие. Вроде как, этот мужик с севера сказал, что тогда оно будет попадать по призракам. Чтоб их, блять… Вздохнув, Кахара поплёлся за Энки. На заднем дворе казематов ему было неуютно. Воздух тут казался странным, трава и деревья… словно были лишены жизни. Они не были сухими, зеленели, как и положено зеленеть траве летом, но Кахара чем-то внутри ощущал неправильность всего происходящего. То, как они не колышутся на ветру, этот цвет, едва-едва, но неестественный… А ещё тут были кролики. Целая поляна со сраной оргией тел на пятнадцать, Кахара не считал. И вообще старался не смотреть. Блять, в борделе хотя бы шторки были! А тут… просто мрак. Культисты Сильвиан. Кахара, если честно, ей из всех божеств больше всего симпатизировал — раньше. А потом была Гидра. И эти жуткие многочасовые оргии. Энки присел у статуи с противоположной стороны от чудика, который называл себя бабочкой. Он вроде был безобидным, но Кахаре хотелось от него тоже подальше держаться. Что уж там — от всей этой сраной крепости, от её коридоров и пещер. От стражей, сектантов, призраков и того придурка в кошачьей маске, который попытался прибрать к рукам Панакоту. — Я нашёл картошку и вроде как виски, но не уверен, потому что там взвесь внутри и я… — Заткнись, Богов ради, — Энки вытащил из-за пазухи несчастную бумажку. — Это… я думал, их больше не существует, последний видели лет… тридцать назад?.. Боги. Он бережно развернул свой мусор на коленях и жестом подозвал Пан. Та уселась рядом, со сноровкой набивая трубку. Кахара тоже присел и вытащил из мешка бутылку. Приоткрыл — пахло спиртом. Хлебнул — оказалось виски. Отлично. Таскаться по сраным коридорам… выматывало. — Ну и чё это? — Свиток, — Энки даже не глянул в сторону Кахары, рассматривая абсолютно пустую бумагу. Кахара, конечно, и раньше думал, что чтение это наебалово и выдумка — но Энки прям совсем открыто пялился ни на что. И молчал. — Ну, вижу. — Пустой свиток, — повторил ему Энки, как идиоту. Кахара переглянулся с Панакотой. — Я вижу, что пустой. Ладно ты книги свои таскаешь, хер с тобой, а это куда? — Кахара вздохнул. — Спасибо твоя хуйня место не занимает. — Ты вообще ничего не знаешь?.. Ну и дурак ты, Кахара. — А ты аспид, но я же тебя терплю. — У нас не найдётся, чем писать? — вдруг спросил Энки. — Может, перо или графит. — Пера нет, — а что такое графит, Кахара не знал. — Нахер тебе? Энки задумчиво постукивал пальцем по колену, запрокинув голову. Панакота сидела, раскуривая трубку — ей теперь не нужно было огниво, Энки научил её пускать искры из пальцев. Кахара, правда, всё равно с собой таскал парочку кресал — колдовали что Энки, что Панакота неохотно. Конечно, кроме тех моментов, когда собирались курить. — Это… могущественный артефакт. — Бумажка, которую ты с капитанского стола свистнул? Артефакт? — Кахара повёл бровью. — Может, это ты тут дурак, а? Панакота посмотрела на него, но промолчала. Раз за бумажки не заступается — тоже не понимает, что к чему и какую дрянь Энки выдумал в этот раз. Кахара отпил ещё виски. В голову не било. — Я отрежу тебе язык, — с притворным теплом в голосе пообещал Энки. — И скормлю его тебе же. — Очень страшно, прям о-очень, — ехидно протянул Кахара. — С чего этому быть артефактом? Энки прикрыл глаза и достал кинжал с длинным и узким лезвием. Он был какой-то непростой, с нарядной костяной рукоятью, которая вся была изрезана смутно знакомыми символами. Наверное, жреческий. Кахара мысленно дал себе подзатыльник — ага, «наверное», как же, у тебя же есть сомнения в том, что Энки из поклоняющихся Гро-Гороту некроёбов. — Девочка, дай мне какую-нибудь палочку тонкую. Чтобы писать можно было. — Ты… чего?.. — Я знаю, что попросить, — Энки покачал головой. — Эти Свитки благословлены Алл-Мером. Если правильно обратиться, он может дать что угодно… и чему угодно научить. — Прям дать что угодно? Шутишь? — У нас был кусок хлеба. — Два, я нашёл, — Кахара проморгался. — А это при чём? — Я из каждого сделаю по три, — Энки криво ухмыльнулся уголком губ и сжал в ладони трубку. — Сотворю чудо, как Вознесённый. Кахара заржал. — Ебать, из куска хлеба три. Скажи ещё, что мы теперь досыта есть всегда будем. Но Энки не улыбался криво, как делал, когда шутил. Он даже не огрызался. Только смотрел на этот свиток несчастный, как заворожённый. — Бредишь, — с уверенностью сказал Кахара. — Я покажу, — спокойно ответил Энки, задирая левый рукав до плеча. У Кахары к горлу подкатила тошнота; обмотанная серыми тряпками культя вызывала в нём что-то странное и болезненное, резко прошивающее насквозь. Энки был калекой — теперь. Из-за Кахары — в том числе. Блять. — Ты всё-таки больной на голову, — надрез неглубокий, совсем рядом с перевязкой. Энки не стал до конца залечивать срез, так, чтобы остался только шрам. Может, нельзя было так делать — чтобы криво не затянулось. Может, Энки просто не умел. — Реально кровью писать собрался? — Это всё мелочи, — он поджимает губы. Убирает кинжал, берёт палочку у замершей Панакоты, чуть-чуть слюнявит. — Я так уже делал. А теперь помолчи, мне подумать надо. Кахара закрыл рот обратно. Если придурку угодно возиться с кровью и бумажками — да пожалуйста, блять. Спасибо, что со своей. С Энки, ублюдка, сталось бы и кого другого вскрыть — если бы ему вдруг показалось, что терпеть порез на собственной коже не хочется. Что он там выводит, уложив свиток на основу статуи, Кахара не знает. Панакота склоняется над чужим плечом, и Энки, мудак, ей ни слова не говорит. Кахаре бы он уже портки поджёг. Честное слово. И на секунду вдруг становится очень-очень обидно. Сидят тут. Грамотные. Возятся с какой-то магической хернёй. Хоть бы объяснил кто, что происходит. Какая-то стрёмная срань происходит. В тот момент, когда Энки заканчивает писать, воздух словно густеет. Кахаре нестерпимо тяжело смотреть на свиток, тяжело и больно, и он отводит взгляд — боковым зрением всё равно замечает. Бумага тает под чужими пальцами, словно обугливается, но пламени нет. И словно что-то незримое лезет под кожу. Кто-то тут есть — кроме них. Кто-то, чьё присутствие заставляет густеть воздух. Кахара судорожно оглядывается, но вокруг всё та же поляна. Статуя, странное подобие человека, деревья, тропинка до кроликов. — И что за хуйню ты сделал? — Это действительно оно, — не обращая внимания на вопрос, медленно проговаривает Энки. А потом ухмыляется. — Ну, с голоду мы теперь уж точно не помрём. Пока хоть кусок хлеба есть. — Оно — это что? Энки, — Кахара моргает. — Ты написал на листе кровью какую-то хрень. — Формулу я написал. — И потом эта бумажка твоя просто взяла и истлела, — продолжает Кахара. — Вот что это вот было, блять? — Хлеб достань. Сейчас покажу. Панакота вытирает какой-то тряпкой кровь с его руки. Энки кусает губы и оглядывается через плечо — он сидит, прижавшись спиной к подножью статуи Алл’Мера. Кахара протягивает ему один из найденных кусков хлеба; это уже больше сухарь, но не в их положении привередничать. Еды правда мало. У Энки длинные пальцы. Заметные суставы, обтянутые сухой бледной кожей, и шрамы-шрамы-шрамы. На ладони такой, как будто её когда-то насквозь проткнуло. Кахара пытается вспомнить, был ли такой на второй ладони, и ему становится жутко. Он не помнит. Это было совсем недавно, вроде, они вот едва… но он уже не помнит. Словно прошла целая вечность. Энки разламывает хлеб. И происходит что-то. Если бы Кахаре пришлось описать, что он увидел — он бы не смог. Даже под страхом смерти. Просто произошло что-то, в воздухе застыло потустороннее, страшное влияние. Кахара чувствовал это всем телом. И потом всё просто пропало. А куска хлеба стало два. — Что, блять, — Кахара моргнул. — Ты как это сделал? — Чудо Господне, — Энки усмехнулся одним только уголком губ, левым. — Конкретно — влияние Алл’Мера, трансмутация. — Сделай так ещё. Как, блять, вообще… — слов подобрать не получается. — Оно выросло? Откуда этот хлеб, блять?.. Энки качает головой. — Я сделаю, но разглядеть детали у тебя не получится. Кахара вглядывается изо всех сил. И всё равно сам момент, когда магия становится реальностью, ускользает. Он не моргнул в неудачный момент или что-то вроде, просто это не откладывается в памяти. Этого как будто и не было — но вот он, Энки, научившийся в один момент превращать одну корочку хлеба в две. И вот, собственно, хлеб. — Охуеть, — говорит Кахара. Энки ухмыляется в ответ. — Вознеся благодарность, Алл’Мер преломил хлеба и дал их ученикам, а те дали пищу людям. И ели все, и насытились, — говорит он. Панакота смотрит с недоумением. — Библия Алл’Мера. Одно из его чудес — насыщение толпы пятью хлебами. — А это так только с хлебом можно? — спрашивает Кахара. — Или ещё с чем? — А что надо тебе? — Да я просто подумал… — начинает Кахара. Садится рядом, чешет затылок и игнорирует ожидаемое «ты что, умеешь думать?» от Энки. — Раз эта штука всё может. Здорово бы, не знаю, деревяшку в золото. Панакота смотрит на него с сомнениями, потом переводит взгляд на хихикающего Энки — как будто Кахара что смешное сказал. Потом она вздыхает. И затягивается. Кажется, она от них невероятно устала. — Алл’Мер ведь родом с Востока. Ты что, совсем ничего не знаешь о Его чудесах? Кахара качает головой. — Как-то не до библий мне было. — Ну так это невозможно. Да и умей ты деревяшку в золото, — цедит Энки насмешливо. — Тебе — такое умение? Куда оно тебе? Прогулять всё в борделе? Кахара качает головой. — Нормальное человеческое желание, — он ковыряет носком сапога землю. — В борделе я выкуплю жену. А потом… Потом будет видно. — Жену? — с вполне явным удивлением уточняет Энки. — Ты женат? — Да. Селеста, она… — Кахара мнётся. — Ну, работает там, и… — Ясно, — Энки резко поднимается на ноги. — Мне не интересно. Кахара тогда подумал — ну конечно, Энки. А на что тебе вообще не насрать? Много позже — кажется, целую вечность спустя — они будут сидеть у подземного озера. Энки будет разводить костёр и обращать воду в вино, Кахара — нарезать мясо какой-то чешуйчатой твари на куски. Его нужно будет взять впрок, приготовить. У них будет несметное богатство в этих местах — соль, и получится обеспечить себя мясом на ещё пару дополнительных дней, засолив несколько кусков. А ещё будет корона. Сраная каменная корона, которую так защищало это чудовище. Бесполезная херня. — Это даже не продашь, — будет вздыхать Кахара. — И на кой хуй мы это дерьмо отбивали… — Тебе мяса недостаточно? — рыкнет Энки. — Места знать надо, где продавать, несчастное ты создание. И Энки расскажет, где эти места. К кому идти и что говорить. Он отдаст эту корону Кахаре и скажет — ну, продавай, если тебе так деньги нужны. Скажет: — Может, и жену так выкупишь. И Кахара будет удивляться, что Энки вообще про неё помнит. Спросит: — А тебе что, самому деньги не нужны? — Я пришёл сюда за знаниями, а не археологическими находками, — скажет Энки в ответ. — А Ле’Гард? — А на него я просто посмотреть хочу, — он пожмёт плечами. — Интересно, что из себя человек из пророчества представляет. — И всё? — спросит Кахара. — Книжки и посмотреть на Ле’Гарда? — А разве нужно ещё что-то? Кахара будет переворачивать мясо и скажет: — Ты ебанутый мужик, Энки. Энки будет смеяться, как никогда при Кахаре не смеялся. Но это будет целую вечность спустя.