Voi Che Giudicate

Djinotan — Memories Strange Boutique — Drown       Монументальные северные обелиски вырывались из чрева земли кусающим лососиным мясом, отрастившим зубки, некогда считавшиеся характерными именно для женских влагалищ в христианстве, плотно обходимых и описывающихся как погружение в ад или дьявола. Каин в застылом безразличии переворачивал фолианты старокнижий, проворачивая в голове понравившиеся фразы библейских пороков и их трактовки на латыни, кажется, из привычки от обучавшего его священника, заставлявшего учить наизусть Божий глас так, как слова должны вырываться напрямик из желудка, в противном случае отвержения Господнего должным переварить тебя заживо. Его кости иногда трещали от напряжения, с коим он сжимал свою кожу, чтобы отучиться от присущей ему неестественности просто проникать вглубь объекта, забывать о его назначении, пользе и намеренно теряться без возможности быть найденным, зацикливаясь на небытие и его приблудах, однако для того Бог и существовал когда-то — отдергивать чувством страха перед злом и наказанием от невозможности выбрать путь и плутать в глубинах, выворачивающих все наизнанку и искажавших реальность, хотя Каин всегда считал, что для него это уж точно истина. Он отверг Небеса, заставил их кровоточить, выпотрошил облачка, как овечьи склоки, сплетающиеся в теплейшую шерсть. Кровь тоже согревает. На самом деле это все лишь забавно, а за насмешкой — кромешная отдача того, что ты заслужил, и именем является беспросветная пустота. Холодные трещащие паузы в виде истощенного холодного ворона, бьющегося о ветки и издающего последние вскрики с собранностью оставшихся сил, направленных на взов видовых товарищей, но и эти вопли храм тщательно не допускал до интереса. Он выстаивал любые муки, свысока рассматривая строение речи при слабостях и копошась в рассудке, как тупой нож, не желающий и не могущий на убийство, но явно предназначенный для этого, — так и его обитавшие сейчас создания крайне равнодушно понимали свою бессердечную и даже тошнотворную бездейственную позицию невмешательства.       Разлегшаяся на коленях парня Лэйн перебирала его волосы, опустившиеся плакучей обесцвеченной бурями и снегом ивой вниз при низком наклоне тела из-за чтения. Она лишь ожидала проломить ему голову, как яичное составляющее или испорченные яблоки. Ее взгляд был туманным, как и всегда, абсолютно отсутствующим и не принадлежащим никому. И чтобы не забывать, что она вовсе существует, она могла совершить что угодно, и безумно пресыщалась своей вседозволенностью на это от Каина. Дополняя пустотную жестокость друг друга и будучи неспособными на любые счастливые или хотя бы несчастные проявления, они являлись отступниками и детонаторами для мира, не представляющего для себя сочетание таких сложных черт личности и внутренней составляющей. Даже для них самих это было невнятно и ужасно разрозненно, хотя в большинстве своем просто безразлично. «Просто безразлично»… В этом и крылась вся эпохальная меланхолия. Они много что умели, на многое что были способны, многое что видели и имели, но все это на самом деле являлось абсолютно бессмысленным и изморяющим. Заполнить себя чем угодно, чтобы составить образ, чтобы сохранить политику невторжения к себе. Это мольба о смерти рядом с иконой Богоматери, это улыбки, направленные на искореженного любимого зверя, попавшего под колеса. Ни доброта, ни злостность не имела для них смысл, не значила ровным счетом ничего. Пустая мелодия, но зато ее можно проиграть на клавишах, наполняя уши приятным умиротворением и злостным постукиванием пальцев по скрипачным струнам. Это можно сравнить с игрой на инструментах, чтобы знать, что твои руки работают и дальше, но в самой музыке и ее триумфах не представало ничего.       Лэйн резко сжимает основания корней пепельного блондина, заставляя его окинуть ее взглядом, не дрогнувшим и не принужденным к ухмылке даже на мгновение. Он размеренно дышит, и уголок его глаза устало подергивается, как висельник, понимающий, что и на грани смерти ему не будет никакого покоя. Каин перехватывает руку девушки, соревнуясь в силе схватки, и ее запястье предательски дрожит от напряжения, хотя боль для нее ничего не значит.       — Каин, прочти мне что-нибудь спокойное, но обязательно имеющее смысл, даже если это будет детский лепет, — безэмоциональным тоном шерстит она, передвигая руку на его позвонки, заставляющие ее желать продолжить дышать своим ледяным чувством выпирания к коже.       Его глаза замирают, а ресницы держат на себе целое несужденное свершиться землетрясение, оттиснутое крайним пониманием между ними. Пока она говорит — он чувствует, пока говорит он — чувствует она. Мужчина привстает, укладываясь рядом на длинную приходскую скамью, и берет в руки сказания и легенды о Луне. Он перечитывает эти смыслы отдаленности от Земли, забытости ею, ненужности и такой же невозможности существовать без своего повелителя. Люди и бессмертные интерпретировали это всегда по-разному, но смысл оставался сокровенно ничтожно един. Короли, свергнутые своими сыновьями, возжелавшими власти больше и раньше, припадали бездыханной грудью к свечению луны на садовых цветочных новообразованиях, а женщины, принужденные к сексуализированным кошмарам, с сомкнутой челюстью проклинали весь мир, пока луна тянулась за их молитвами в кровожадном наполняющем поцелуе, демоны по семейному обычаю междоусобиц молились не повстречать ее, прибывавши в источниках лавы, а ангелы надеялись исчезнуть только на ней. Луна символизировала статичность разрушения, его преобладание и родоначальство за каждой победой продовольствия, а ее красота — круг Сансары, замыкающийся на самопожирающей себя змее.       — Знаешь, — резко вставляет Лэйн, когда тот прирывается, — я чувствую, что действительно существую только на грани разрыва своих и чужих артерий. Мой Бог умер во мне, и ты словно способен заменить его, открыть и возродить во мне… Нет, даже преобразовать то, что и было должно. Ты не пытаешься изменить меня, и мы оба знаем, что созданы для хаоса. Что ты чувствуешь? — Замыкает речь его же частым вопросом она.       Каин немного злобно улыбается, отмечая ненасытность брюнетки, способной оспорить каждую добродетель, и прикрывает глаза, укладываясь головой на старинные страницы, словно на подушку.       — Я, как и всегда, абсолютно ничего не чувствую, Лэйн, — с неуместно для иных мягким тоном отвечает ангел, — но в этом ведь и вся прелесть. Мы чувствуем слишком много, когда нам приходится схлестнуться, что это не оставляет в нас ничего живого. Мы всегда даем друг другу то, что хотим, и так же жестоко отбираем обратно, потому что это единственная для нас возможность утолиться.       Лэйн ничего не отвечает, переворачиваясь на другой бок к Каину, и бесцеремонно прижимает руку к его рубашке, пытаясь почувствовать пульс сердца. Сейчас это заставило бы ее желать опрокинуть его слабости и заточить в клетку, предназначенную лишь для нее, а несколько часов назад — разобрать его скелет, как патологоанатом. Женщина сжимает ткань, как театральный полог в детстве, поднимающийся над зрителем, и продавливает кожу к слизистым и твердым образованиям. Ее глаза так же не очень подвижны, а дыхание чересчур напоминает штиль. Потому что она является истинным цунами, не предвещающим никакой беды в этой оголтелой бездушности.       Каин черство вздыхает глубже, испытывая неприятные физические ощущения, и прижимает ее тело к себе, как груз, а не живое создание, как лес, подзывающий рекрута на его последнюю отмучившуюся стадию, освобождающую его от убийств и насилия. Он знает, что она жаждет исповеди, отчаянн скребется в своей душе и хочет сорвать гвозди, охраняющие мясной цветок. Лэйн напоминает ему виноград, который решили пожрать прямо с веток, в голоде обгладывая охапку, наплевав на удобство срывания. Или же паука, черного и с длинными пластичными лапками, пробегающими неуязвимые и неуловимые дистанции, основавшегося в гроздях винных насаждений, и вызывающий мерзостное чувство в диафрагме, что хочется расплыться между своими же органами. Ангел закутывает девушку в свои руки, пока она утыкается в его жаждущую возмездие грудь, как последний грот, как встреча с Девятым валом. Ее острота соприкасается обналичиванием, когда он поглаживает ее талию, как волк, укутавший облезлую лисицу, и оба настроены развести бойню в курятниках. Djinotan — Strees       — Каин, на самом деле еще до происшествия в «Сибири», я была таким человеком. Не настолько… совершенным и мерзким в этом, как сейчас, но была. Я часто думала о том, что мне противно продолжение рода, обязанности и карьера, мне просто… гулко. Я ничего не слышала и не видела, кроме себя и своих чувств. Ни в чем не видела смысл. И, как бы страшно мне ни было в этом признаться, — Лэйн вдруг приподняла голову, вперив ненавистный взгляд в Каина, — но Апокалипсис сделал мою жизнь гораздо проще. Он дал мне возможность жить так, как я захочу в действительности, даже если это более жестоко и нещадно. Он оправдывает мое существование, дает мне шанс остаться, а не вечно приспосабливаться к этим чужакам, ты понимаешь меня?       Ангел расправил брови в свободном жесте, испытывая яркое разделение слов, сказанных так громко и неимоверно очень кровожадно, обрекая других на страдания, но и не щадя себя. Его руки слегка дрогнули от слишком близкой к нему самому правды.       — Я думаю, что я очень понимаю тебя. Мне и самому гораздо ближе то, что происходит, потому что ни в одной системе мне нет места, мне пришлось бы быть кровавым разоблачителем, сам того не желая. Я не испытываю ничего к миру, кроме изучения и познания, но, если честно, и это меня отделяет от других… Я непоправимое существо, как и поступки мои всегда имеют тот же оттенок. Discite iustitiam si vive , падшая женщина, — с оттенком сарказма закончил ангел, нащупывая горло женщины и без сопротивления и силы надавливая на ее гортань легким властным движением. — Что ты испытываешь, когда смотришь мне в глаза? Что ты чувствуешь, когда хочешь проглотить все это стадо вокруг тебя?       Лэйн распаляется в чужой руке, как металл, жаждущий закала, и столь же выжидающий расплавить неосторожного противника в пролившемся чане.       — Я чувствую. сопротивление, когда смотрю на тебя. Я думаю, что умираю и возрождаюсь вновь, — с ненавистным запалом то шепчет, то вновь проскальзывает к высоким тонам девушка, — и это чувство я тоже проклинаю. Я никогда не могу определиться, остановиться, что действительно будет моим. Сначала я чту свою жестокую безмолвную пургу, превращающую других в ледяные корешки, а позже хочу попробовать разницу температур и пасть перед ее влиянием, окаменевши от стужи внутри. Ты сочетаешь в себе все и сразу. — И это напоминает Каину пресловутую молитву монахини, поклоняющейся вовсе не божеству, а священнику. Первородный грех. Она абсолютно не напоминает ему человека, как ангела или демона, объединяя и переворачивая все каноны и принятое наизнанку, как выпотрошенный индюшонок, по несчастью любимый и решивший клюнуть в глаз избалованного выродка своих хозяев, потому зарубленного и сервированного вырезанным филе. — Я часто думаю, что хотела бы вскрыть твою грудную клетку, чтобы присвоить сердце себе и исследовать его слабости, но вставить обратно, как ни в чем не бывало, заставляя твой организм функционировать под распространяющийся сепсис чужих кровей. Но ты ведь выживешь, ты не человек. Так что это просто красивые мысли, ангелок, — почти выплевывая яд из распятых мышц Христа, сечет Лэйн, высвобождаясь и тут же вспыхивая новым взглядом и идеей. — Насчет этого мракобесия вокруг меня… Я считаю, что уже расплодилась в них, и вывожу все полезное для себя, как колонизатор.       — Порой ты действительно напоминаешь мне всеобщий мор, призывающий к смерти, даже воспевающий ее. Смотря на тебя, жизнь действительно выходит из-за кулис и признается истинным кошмаром, а смерть — помилованием. — Каин задумчиво опускает взгляд сквозь Лэйн, резко прыгая глазами на своды храма, и выпаливает на одном дыхании долгожданную возможность, способную выпустить из них грехи наружу, как реки, питающие евреев от наказанных египтян Отцом. — Я предлагаю тебе расквитаться в нашей схватке за первенство около бездны, напитать друг друга, — мужчина нежно перебирает чужие волосы, как разбившийся церковный витраж, пропахший елеем и криками одержимых, при этом продолжая свою речь самыми страшными вещами, — и осуществить это с помощью ритуала кровопускания, возвращаясь к единому для нас животному состоянию, превращаясь в прах, вспоминая единение наших ребер, предвзятость друг к другу и вечную борьбу между мужчинами и женщинами, нашедшими в раю слишком слабую усладу и возжелавшими править друг другом.       Шелестящий ветер снаружи, завывающий тяжелой обсессией и страстью к погромам, словно в царские времена, шепчет немые предостережения, стремится заворошить циклоном вокруг. Приглушенные древесные оттенки придают месту слишком эталонный манер, который так и хочется обесчестить. Но не это ли — молитва, когда ангел причищает грешницу? Самый чистый способ обращения к грехам и их засаливания — полное вступление и соитие с ними, через страдание умоляя об обратном.       Лэйн безмолвно кивает, ее уголки рта немного поднимаются вверх, и она запоминает белесый хлопок ткани на нем, белоснежную кожу ангела и чистейший скульптурный костный материал, из которого он воссоздан, как вымерший мамонт, венценосно превратившийся в ломового коня, опрокидывающего возницы вельмож и императоров, способного проломить череп любой своей же вороной помеси.       Каин встает и начинает рыскать по различного рода оборудованным тайникам, свезенным еще с Небес, и наконец находит серебряный стилет. Серебро считается априори церковным металлом. Лунное, чистоокое, направляющее на чистый и праведный путь. «Плавильня для серебра и горнило для золота, а сердца испытует Господь», как говорится в Ветхом Завете. Это напоминает ему копошение роя ос, захвативших приятный глазу предмет в страсти к преисполнению, но никогда не отдающих ничего в ответ, как саранча.       Его руки коряво дрожат, словно он снова у родительских плащей, отпинутый и отринутый в своей болезни души и несоответствия роду ангельскому, жаждет пролить как можно больше крови, чтобы доказать сосуществование сострадания с жестокостью. В сердце мутная пленка скисшего молока, влившегося в кровь, полнящую раковыми клетками.       Лэйн переходит на бывшие здесь некогда сановьи должности, облокачиваясь на алтарь с престолом, и ее голова кружится от количества символов, Вифлеемская звезда впивается в нее, как чрево почившей матери. Брюнетка почти недвижимо ожидает ангела, и ее сердце наполняется торжеством возможности наполнить его смрадными и грязными ощущениями, хотя вскоре она действительно будет вынуждена покаяться за такие мысли. Бог вездесущ. Даже ее собственный.       Каин перебирает лезвие в руках, мысленно давая ему определение «рассекатель тканей тела и души», и вспоминает все наставления семьи и людских религиозных заправляющих о слишком пагубном пристрастии к ритуализму и нахождению смысла в вещах страшного посыла. Ангел отметает это, хоть и с болью от чувства своей крайней иррациональности, и соединяется в интервенции карателя и любовника одновременно. Лэйн подносит свою руку не как жертва, а как его посыльный, оправдывающий и нефть, распаляющая болото на вечное горение и десятки нефтяников. Она касается его руки, как заяц, норовящий проверить количество зуб в пасти хищника, и обнимает подушечки в пульсации кровосплетений, обтягивающих мерзким кольцеванием и страшащимся сжатием. Они чувствуют как их руки прожигает холод, и вместе они превращаются в лавину, не оставляющую после себя ничего и никого, с надеждой уповая на хотя бы название цивилизации. Каин вырывает ее ладонь и прорывает кровоточащей раной, вскипающей и падающей о пол рубиновыми лепестками, приготовленными вскоре на обед в виде розового варенья. Она изгибается, мягкие черты лица принимают животный вид, загнанный и желающий убраться подальше, но вместе с тем она стойко пытается перетерпеть болезненные ощущения, ожидая мести. Ее неисправность приводит к более глубокому надрезу у ангела, что заставляет его крылья покрыться мурашками и в судороге прилипнуть к телу согнутым парапланом. Он стонет от боли, как прибитый гвоздь к Гробу Господню. Он жаждет ухватить ее за собой, столкнуть в пропасть. И если бы сейчас они снова решили передвигаться на его руках, то он безжалостно бы сплавил ее тело в скалистые земли, разбиваясь вместе за ней.       Лэйн удовлетворенно наблюдает за его нерешительностью и болезненностью, в конце концов христианские реликвии действуют на ангелов совершенно точно и поражающе, но тут же обнаруживает свой просчет. Зрачки Каина наполняются кровью, как взбушевавшийся иконостас похищенных кровоточащих святых.       Быть любимой им — значит быть уничтоженной. Им никогда не светила ни чистота, ни порядок, ни гармония. Ограниченная жизнь, способная вместить в себя самые грандиозные события и долговязная жизнь, способная вести за собой мудрость и совесть, на самом деле рассыпавшиеся в бесконтрольные ухищрения и готичные жертвоприношения, как два животных, избравших схватку для себя как половой акт.       Мужчина приближается к ней и, несмотря на явную предрасположенность к обессиленности прямо сейчас, без любых прелюдий приникает к ладони Лэйн, одновременно как злостный махаон, как бражник, окутывающий в кокон остальных бабочек, но в то же мгновение как щенок, спасительно преодолевающий жажду. Его язык мягок, как и его кожа, касания его зазубрены и сталкиваются с кровавыми каплями в возможном заражении крови, будь он человеком. Хотя будь оно так, для Лэйн это превратилось бы в очищение ее и так прогнившей души. Лэйн возмущенно и удовлетворенно выдыхает, второй рукой приобнимая Каина за обманчиво хрупкую талию, сочетающуюся с силой мышц. She wants revenge — True romance Hole — Petals       Девушка позволяет ему прикусывать рану, распарывая только начавшие подступать тромбоциты языком и провоцируя дальнейшее углубление увечия. Он слегка входит в ее рану, как и в ее душу.       Лэйн начинает испытывать недомогание от боли, сочтенной с изяществом священной передачи частицы себя. Ее рука дрожит, а мышцы начинает сводить, кровь покорно выходит наружу, парализованно смешиваясь с мускусным запахом ее управителя. Он — и печень, и селезенка, и красный костный мозг, он все, что в действительности шепчет и подсказывает ей. Сейчас девушка понимает: ее сердце абсолютно ужесточается в страсти рядом с ним, способной подчинить что и кого угодно, без него же она была весьма бессмысленным нападающим, осуществляющим акты расправ для галочек и отращивания маленьких щуплых молочных зубов. Лэйн с ненавистью оттолкнула его, вцепляясь ответным действием в его ладонь, глотая мужскую неполноценность. Она ощущала всем телом желание переместиться на любой участок кожи и проделать то же самое, лишая жизненных сил, как иммунодефицит. Ангельская кровь похожа на человеческую, исключая примесь меди в составе, и на вкус напоминающую более окисленный холодом железный прут, это столь резкий и остро-сладкий вкус, что рассеченный Каином гранат казался лишь посмешищем и подметками подобия. Psychotic Beats — Killer Shangri-Lah       Она потешалась над Богом и была наказана заимением своего. Он отринул от Бога и был наказан приверженностью своему. В лицах друг друга.       Лэйн стервятником вгрызалась и, резко отпринув, блицкригом напала на его губы, соединяя унижение и восторжествование друг над другом. Легкая и слегка просвечивающая рубашка Каина покрылась собственной кровью, нежно переливаемая отблесками розоватых сосков сквозь одежду и кожи цвета бледнеющих роз, любимых у французских императоров. Стекающая кровь по рукам друг друга, постепенно замарывающая обоих в результате плотного прислонения и алеющего безумия недр телесных, оплескивала их словно в танго. Каин прижал к алтарю девушку, расстегивая с нее готичную рубашку с черным кружевом, и прильнул ртом к уху.       — Лэйн… — он нетерпеливо противился ее рукам, пытающимся разодрать его спину, словно розги римлян в гонениях на христиан. Он неполноценен от того, что представляет из себя слишком многое, и его душа, как и Лэйн, абсолютно молчит на крики и умоления мира. Даже ненависть в нем бессмысленна и бессильна, со временем она изжила себя и лишь сильнее приковала к полу бесконечной гиперреактивности, обращенной в крайнюю бездну. Им не нужна любовь, им не нужна семейность, им не нужна счастливая жизнь так же, как и несчастье, они не живут этими определениями, они убийственно далеко, непозволительно близко. Все, в чем они нуждаются — утоление и объединение в самых противных стязях, самых откровенных и кровоточащих ранах, слизываемых с ножа. Они проклинают весь мир в своих поцелуях, насылают мор и фатум кошмара, пока лицемерно и злорадно потакают своим целям. — Ты заставляешь меня распадаться, заставляешь меня чувствовать так сильно, что мое сердце хочет проломить каждое ребро, жаждет встречи с твоим, срастись настолько, чтобы мы разрывали их каждый раз с хрустом черепа нашего врага. — Ангел в исступлении облизнулся, заискивающе выцеловывая ее кожу, как краторы язв и нагноений, его руки блуждали и вынюхивали, а младенческая мягкость касаний резонировала с гневливой хваткой.       Лэйн все-таки добирается до пуговиц запрыснутой рубашки, сквозь рукава направляясь к крыльям и выцарапывая ненасытность. Каин тут же заходится в дрожи, выстанывая на ухо ее имя, и она добавляет колено, проходящееся по его паху.       — Ты настолько красив сейчас, что я бы убила тебя. Войди в меня наконец, лиши меня воздуха и заполни каждую проблешину, а мы целиком созданы из пустоты. Свяжись со мной, придай мне форму, сегодня ты просто не даешь мне выбора, кроме как молить об этом, — Лэйн рассматривает запутавшиеся в более плотных сгустках крови белесые волосы, проводит взглядом засохшие капли крови на его пухлых губах, напоминающих распухший отравленный пирог. Она знает — они ни в чем не повязаны с нежностью. В жизни они всегда брали то, что доставляло удовольствие, животное влечение, зачастую отвратительное и обреченное, не считаясь с моралью и прочими бессмыслицами, отравляющими хуже их рода искушения. Пока другие люди мечтали о свадьбах с пышными застольями и любимыми поцелуями с поддержкой, Лэйн мечтала получить поглубже призыв столкнуться на ножах и решить судьбу дальнейшей страсти. В любви выживает сильнейший. И это будет она.       Однако ее уверенность растворяется вместе с осознанием, что именно она просит, будучи в менструальном цикле. Болезненная процедура, изгнание женских бесов, расслоение маточного слоя прямиком на его члене. Она понятия не имела как поведет себя ее организм, притом будучи с ангелом. Лэйн резко неуверенно оглядывается на Каина, беря его за руку, и он считывает ее страх за секунды. Его чувства тут же приобретают контрольный вид.       — Что случилось, Лэйн? — с невнятной тревожной улыбкой спрашивает он, чтобы не вызывать лишнего волнения, что, естественно, не выходит.       — Понимаешь ли… Дело в том, что я сейчас в положении менструации, то есть… Это может быть очень загрязняюще, более болезненно и страшно, хотя лично я всегда мечтала об этом, мне жутко хотелось увидеть, к чему приведет такого рода символизм… Я не знаю, как к тому отнесешься ты.       Каин откидывает ее прилипшие к шее пучки смоляных волос и оглаживает в успокаивающем растворе собственных лучезарных гипнотических и столь неясных голубых глаз. Он прикусывает губу и лукаво идет на самую радикальную меру.       — «Если человек ляжет с женщиной во время ее месячных и переспит с ней, то он обнажил источник ее кровотечения, и она также открыла его. Их обоих нужно исторгнуть из их народа», слышала ли ты об этой трактовке в религии? Так вот, мы пошлем это к черту. И привознесем женское тело как эталон божественной силы, воссоединяя с моим. Особенный ритуал, рождающий в нас невозможность приземленности. Открой свое чрево, как фруктовую долину, и впусти сборщика изобилия с ножнами, что покроются соком, как в Долинах Смерти.       Лэйн слушает, чувствует и теряется в огромном количестве невозможности соприкоснуться с ним, дозволенная лишь до соприкосновения с вечным, разгромляющим ее тленное. И она соглашается, предпочитая намеренно грубые условия, окрываемые его крыльями как защитой и мягкими воспоминаниями. Каин входит в нее, как молния в землю, как Гофолия рубит своих детей и внуков для престола, как Саломея забавляется танцами под кровопролитный поднос с головой Иоанна Крестителя, как Иов удаляет свои нарывы из-за испытаний Господа, заключившего сделку с Дьяволом. Его чресла наполнены бургундским бордовым, источающим запах железа и пота, розового перца и амбры. Заливающиеся стоны, единение душ и сердец, как убийство на двоих чужеземца, вторгшегося в их обитель с иссушающим вкусом победы и мессией. Периодически прорезающая боль с тяжелым дыханием, распространяющаяся на резкие царапанные раны и болезненные выдохи Каина на сжатые внутренние мышцы, благословляла их на тайный и совершенно заговорщический союз, словно обряд крещения.       Они поразительны в своем умении заставлять других жить, умоляя о смертоносной пощаде, электролизировать счастье и запуск необратимых процессов, потому что пустота не существует, она может объять любую форму. Этот непроницаемый взгляд ни во что и сквозь землю, буравящий слои магмы. Неужто это молчание продлилось бы вечность? Неужто сердце всегда бы билось, потому что оно выучено это делать? Хотя они никогда и не чувствовали, что оно имеется полноценною. Лишь зыбучая кровь, застывающая и с помощью венозных клапанов отправляющаяся разгуливать по враждебному организму, и с вечной нуждой в органе, в самом же сердце, оплатила им страшным рокотом перевязи метастаз, продолжающих колонизировать чужие организмы, но напитывающиеся лишь вдвоем. Они заканчивают, и Каин врастается в ее тело, обнимая катастрофический океан злости внутри нее. Неважно, что случится. Придется ли им казнить и мстить, отвоевывать жизнь обратно, противоречить себе и сближаться на обманчивое слащавое время, — они являются эпидемией вместе.