Игрушка?

-Доля, фу! До, да хватит уже! – кричала я, которую минуту подряд пытаясь вразумить собаку, но она продолжала бегать между двумя елями и лаять, задрав голову, на ветки. Иногда начинала кидаться и прыгать на припёртые к стволу доски и истерично взвизгивать. Заметила, что Доля в основном обихаживает одно дерево, и до меня наконец дошло, на что она лает: на ветке качалась игрушка древнего птеродактиля. Жёлто-коричневое тело, красный раскрытый клюв с белыми бугорками зубов. И ещё пронзительные ярко-голубые глаза. У ящеров таких явно не было. Подползла по доскам к игрушке и раскрутила её на верёвочке. Доля тут же стала неистово подпрыгивать и визжать. Подумала, и решила, что она приняла его за птицу и думает, что я охочусь на него. Я посмеялась над ней, раскручивая ящера, и слезла с досок. Был очередной вечер на даче, расположенной вдали от города и вообще от людей. Соседний участок не был жилым и являл собой поле, на котором лишь изредка косили траву, а сосед с другой стороны постоянно пьянствовал, поэтому до нас ему дела не было. Приехали мы с мамой, чтобы подышать незагрязнённым воздухом и насладиться природой, ведь грядки занимали малую часть, а на остальной территории дико произрастали берёзы, ели и другие деревья, закрывая домик от посторонних глаз. Самое уединённое место, где за калиткой течёт холодная речка, начиная перешёптываться с приходом сумерек, а ночью ни один фонарь не освещает дорожки и постройки, и, если остановиться и замереть на тропинке в полной темноте ночные звуки и шёпот реки способны свести тебя с ума. Думала, что собака уйдёт, но, когда вернулась, она была ещё там, с поднятой мордой. Уже пробирался сквозь ветки вечер, и мне совсем не хотелось слушать её, лёжа в постели. Поэтому прихватила сумку и положила в неё птеродактиля так, чтобы собака не увидела и унесла в дом. Вдруг мне пришла мысль, что Доля как-то догадалась, что это динозавр, и её инстинкты ощетинились, ведь динозавр убьёт любого из нас, лишь поскребя одним когтем. -Мы должны подумать над этим, ибо Венера уже вышла. – величественным тоном проповедника сообщила Доле и направилась к воротам дачного участка. Самая крупная звезда и правда проявилась на фоне синей фотоплёнки. Луна светила ещё тускло, как если бы человек со зрением минус три смотрел на неё без очков. Контуры плыли и двоились в тумане сизо-зеленоватых облаков. Стоя у ворот, вслушивалась в журчание мелкой речки, и доносящиеся изредка звуки проезжающих машин.  Я как-то успокоилась и решила, что даже если это инстинкт, птеродактиль то не настоящий. В доме полезла на чердак и поставила игрушку на дощатый пол. И там пришла идея, что собака лаяла не из-за инстинкта эволюции, а из-за того, что он живой. Ну как живой, что оживает ночью или не обязательно ночью. У нас уже была старая игрушка черепаха. Так вот, она тоже умела перемещаться. Посмотрела на ящера: в полутьме белели его зубы. Стало не по себе, и я, закрыв люк на крючок, спустилась на веранду. Тьма окончательно присела на землю, и в многоячейковые квадраты окна веранды бились и отлетали мотыльки. Перекусила чем-то сухим и сладким и зашла в дом. Мама уже спала – завтра ей рано вставать. Хотя, впрочем, она всегда любит поспать. Ленивая и не очень смелая, но добрая и дружелюбная, она мне нравилась, и лишь иногда бесила, когда внезапно срывалась на безудержную злость, способная убить кого-то в её порыве. Сон защищает нас от реальности, но мало кто решается уснуть вечным сном, уходя от ужасной жизни. Мне было здесь душно, ненавижу спать в жаре! Заглянула в печку: на покорёженных огнём дровах блуждали, исчезая, синие огоньки. Пошурудила по ним кочергой и закрыла заслонку, чтобы тепло всё же не улетучилось до утра, хотя сейчас и хотелось. Вновь вышла и погасила везде свет. Один ночник, покрашенный красным лаком – чтоб не слепить глаза – освещал печку, стол и кровати томительным жутковатым светом. Сделав все вечерние процедуры, наконец легла. Кровать была жёсткой, а одеяло не принимало форму моего тела, поэтому было неуютно. Я лежала и размышляла о птеродактиле, и чем больше об этом думала, тем больше тревожилась. Конечно, глупости – оживающие игрушки бывают только на бумаге. А как же та черепаха – Партизан? Старая, теперь перевезённая отсюда в город, белёсая и милая пластиковая игрушка. Не он ли ходил по коридору от комнаты до ванны в то день? Его кто-то пнул? Да нет, я у всех спросила. Люди врут, но по таким пустякам, лишь если не помнят. Слышишь?  Что это? Кто-то шуршит занавесками, которые, слава богу, закрывают мою голову от уличной темноты под ёлками. Нет, это кто-то скрипит. На чердаке. Теперь страшно, не правда ли?! Сколько можно отмахиваться от мотыльков, ответь им; ведь это птеродактиль там, на чердаке? Его когти выросли и скребут по горбатому от воды полу, в его зубах теперь мутно отражается луна, её кусочек, виднеющийся через ветки. Думала, он откроет крючок, нет, он поступил иначе, и люк не остановил его. Передёрнулась и проснулась. Это был не сон, а лишь мысли в полудрёме, искажённые усталостью фантазии. Не мои. Тонкая светлая ночная рубашка, едва доходящая до колен, прилипла и взмокла от пота. С улицы послышался треск и звон осыпающегося стекла. Мама вскинула голову: -А, что? … Что там происходит? – голос спросонья был хрипловат. -Это птеродактиль. Ну, та игрушка. – поняла, что она ничего не поймёт, подскочила с кровати и схватила кочергу. Он ударил клювом по стеклу. Одно из них рассыпалось. Хотела включить свет, но в темноте проще надеяться, что это не правда он. Мама ругалась и что-то кричала, поднимаясь. Когда он выбил окно, пришлось отпрыгнуть от осколков, и он забрался на раму, как летучая мышь, уцепившись за резаную бахрому стекла. Я почему-то представляла его больше, думала, он увеличится, но ящер был таким же небольшим, с размахом крыльев от пальцев до локтя. Он закричал, и мама тоже. -Стой там!!! – заорала я, и она, не понимая, вжалась в стену. Наверное, подумала, что это птица: сова или сокол. Он обратил на меня свои глаза, которые при свете ночника казались красными, и полетел. Замахнулась кочергой и тут же поняла, что просчиталась с оружием. Для врага такого размера подойдёт нож. Бросилась к столу, но он оказался вёртким, и пока шарила по скатерти, уже наносил удары. Я перестала искать и упала на пол, приняв оборону. Пыталась схватить его, но он уворачивался и клюкал, щипая меня. Клювом содрал кожу с запястья, и я завопила, хватаясь за руку. Ловить его больше не могла и легла в позу ежа вниз лицом. В это время мама поняла, что он наносит мне вред, и пыталась прибить его сковородкой, но хоть и был маленьким, имел много силы. Услышала её вопль, а затем странные клокочущие звуки. До меня быстро дошло, что это кровь выходит из артерий. Сочный человеческий сок с пузырьками кислорода. Взяв сковородку с пола, поднялась и ударила птеродактиля. Хрустнуло. Сломала ему рог на затылке, но раненая рука уже ослабла, и я бросила в него сковородку. Но она попала не в него, а в маму, стоящую сзади с ошарашенным видом, и та повалилась на пол. Из её шеи бил фонтан крови. От всего происходящего сознание поплыло, и я опустилась вниз. Ожившая игрушка же терзала меня всё сильнее. Прикрывая лицо руками с лохмотьями кожи то кричала, то визжала от боли и пережитого потрясения гибели моей мамы. Вернулась в позу на пол, а он сел на спину и стал, клокоча горлом, раздирать моё тело. Не могла больше ни защищаться, ни думать. В какой-то момент даже не могла кричать – меня застиг обморок от болевого шока. Я очнулась с как будто лопнувшими глазами и снова захрипела. В ушах комки темноты, и мышцы аж ломит от перенапряжения. Нервы гудят, хотят покинуть тело, расползтись по полу жёлтыми змеями. Из горла полилась сгустками кровь. Такой противный и приятный вкус. Я, к сожалению, поняла, что они в нём находят. Все звери, чудовища, люди, которые едят мясо или только пьют кровь – элита – вампиры. Вкус адреналина, туманящий разум, заставляющий подчиняться инстинктам, эволюционно сложившимся, чтобы выжить. Это уже не мои мысли. Он сидит на позвоночнике, не покрытом кожей, и в его клюве клокочет моя кровь. Это уже не я вспоминаю, ведь моё сердце уже пронизано белыми, но даже не очень острыми зубами. Птеродактиль опустил голову, удовлетворённо приоткрыв челюсти, с которых медленно капала застывающая кровь. Сумасшедшие глаза сверкали в темноте, блуждая в поисках движений, но тела женщины и девушки лежали неподвижно. Лужи свежей крови казались бордовыми в тусклом свете красной лампы. Летающий ящер клацнул зубами, смыкая клюв, потоптался, соскальзывая с обнажённых позвоночных костей скрюченной фигурки и вылетел в разбитое окно, хлопая перепончатыми крыльями. Доисторическая тварь выбралась на свободу, чтобы утолить вековой голод свежей плотью новых ни о чём не подозревающих жертв. Густые ветки тревожно шумели, оголяя беловатую луну, и лишь собака протяжно выла на опустевшем участке.