...ты скован соцветиями паучьих лилий.

— Годжо-сенсей, не могли бы вы наконец отлипнуть от Судзуки-сенсей? — Раздражённо скрипнула зубами Нобара, застегнув спортивную ветровку. — У нас с ней тренировка между прочим. Сатору и пылинкой на своём воротнике не повёл, проигнорировав слова ученицы, занятый тем, что повис со спины на безмятежно печатавшую что-то в телефоне Эйко, руками обвив шею и уткнувшись подбородком ей в макушку. Благо, рост позволял это с лёгкостью. Конец июля будто намеревался спалить к чертям всю Японию. К несчастью, не нашлось ни облачка, добровольно согласившегося бы затмить палящее нещадно светило. И в такую погоду надо тренироваться. Ну не зверство ли подобное? Годжо вот, хоть и не делал поблажек студентам, но обводил грани через которые не переходил. Например: ни за что не принуждать их заниматься до изнеможения на улице при сорока градусной жаре и минусовых температурах. Эйко же, напротив, при надвигающемся урагане схватит подопечных за шкирку для пробежки и оправдается тем, что он с «препятствиями». Будь то сваленное дерево или попавшая в глаз ветка. Она считает эффективным заставлять человека превозмогать свои пределы в ситуациях, где совершить это предоставляется наиболее трудновыполнимым. Маг уже выводила учеников под град, ливень, снег и стужу. «Проклятия не станут дожидаться хорошей погодки и пока вы напьётесь маргариты. Вам необходимо уметь адаптироваться к любым обстоятельствам. Хоть к извержению вулкана, хоть к смерчу и наводнению. Мы не закончим, если вы не перестанете поскальзываться на мокрой траве!» Сказала Эйко однажды, когда с неё водопадом стекала вода, стоя по икры в какой-то луже. Ветер чуть ли не утаскивал её с собой, но с места она не двигалась до тех пор, пока Мегуми с помощью гончей не пнул девушку. После этого Судзуки опоила всех чаем с лимоном, отогрела, нахвалила и уложила спать. А в пять утра вытурила всех из спален и поставила в трёхминутную планку вдоль стеночки. Кнутом и пряником, как говорится. Сейчас Сатору с каким-то злорадством наблюдает за кислыми минами студентов, уже с ужасом предвкушающих начало тренировки. Замирая при каждом особо громком вздохе их учительницы, лениво тыкающую по клавиатуре, не без своей катаны наперевес. С Нанами вроде разговаривает. — С тех пор как они с Судзуки-сенсей сошлись он стал более выносимым. Вам повезло не застать его другим, — проворчал приглушённо Мегуми друзьям, спрятав ладони в карманах. — Реально, что ли? — Возбуждённо зашептались Кугисаки и Итадори. Последний продолжил, с опаской оглядываясь: — Ну этого следовало ожидать, здесь все её слушаются… — Директор тоже. — Это потому что она очень милая. — Скорее всего. — Зато потом всех по головке гладит, не жалуйтесь. — Да кто жалуется?! — Тише ты! Сатору хмыкает, подавляя улыбку и щекочет шею Эйко, подрагивающую в плечах из-за сдерживаемого смеха, но не отвлекается. Пусть он толком ничего не разбирает в их перешёптываниях, но жестикуляция говорит сама за себя. Двое, тем временем, донимают Фушигуро дальше. — Над ней Годжо-сенсей очень редко подшучивает… — Ха, да потому что у неё иммунитет на все шутки! — Не знаешь, почему он называет её «канарейкой»? — Это приколы парочек, ты не в курсе, что ли, дурак? — Сама такая! Мне интересно, потому что звучит красиво и нетипично! — Эй, Фушигуро, чего молчишь?! Ты их намного дольше знаешь! — Не знаю я, отстаньте. — А Судзуки-сенсей изменилась? — Вдруг спросил Итадори, призвав к любопытной тишине. — Ну, после того как они сошлись? Мегуми хранил молчание пару секунд под двумя парами пытливых светящихся взглядов. Чтобы с тяжёлых вздохом промямлить: — Ну, наверное, стала более непринуждённой. — … — … — И всё? — М-да, Фушигуро, с тобой каши не сваришь. — Я же сказал, что без понятия, вы!.. Звонкие хлопки прошлись по всей округе, призывая студентов обратить внимание на преподавателей. Судзуки передала оружие Сатору, чтобы проделать этот фокус. Хитро улыбается поникшим лицам троицы и указывает пальцем на своё ухо: — Подзабыли про мой слух, гляжу. Сегодня жарко, как в ядре Земли, поэтому предлагаю в качестве разминки пятьдесят приседаний в два подхода. — Сенсе-е-ей! — Жестоко! — Кто сделает быстрее всех, тому я закажу пиццу, которую он съест один. Нобара и Юджи в миг запыхтели на поле. Мегуми неторопливо зашагал к ним, не впечатлённый предложением. — Обещаю, что целые сутки ни герца из комнаты Юджи не услышишь. И след его простыл. В такую жару с них сотня потов сойдёт. Отлично и продуктивно. Сатору возвращает катану в ножны, брошенные рядом на ступеньке и подходит ближе, приобнимая за плечо. Кожа Эйко быстро обгорает на солнце. Бледные, открытые плечи уже румяные. Колени в коротких шортах пестрят синяками и ссадинами. Пусть Судзуки подвергала студентов различным изощрённостям, но вместе с этим, участвовала в них сама, показывая тем самым, что им всё будет по плечу. Годжо поправил ослабевший браслет на запястье девушки, получив благодарность в виде смазанного поцелуя на щеке. Чёлка на лбу завилась от пота, однако, закалывать её не спешили. Утяжелители на ногах и руках как вечный атрибут в такие дни. Пощада — антоним к образу Эйко. Однако, сегодня она подозрительно уставшая и рассеянная. — Командировка значит, — не вопрос, а утверждение. Судзуки прикрывает веки, стукаясь с ним висками, обмякает. — Жди сувениры из Чэнду. Я притащу тебе целую панду. — Но у нас уже есть… — Этого тебе говорить ему не стоит, канарейка. Осознав то, что умудрилась ляпнуть, девушка хлопнула себя по губам, вытаращив глазные яблоки. Бормотала что-то по типу извинений, под хохот Сатору и в итоге ущипнула мага. — Недели две не увидимся, а ты вместо того, чтобы зацеловать меня — щипаешься. — Можешь потренироваться с нами, хорошее времяпровождение. — Лучше щипайся. Незамедлительно исполняется. Визги мужчины разлетелись по всему техникуму. Вдалеке стая птиц вспорхнула с ветвей. В качестве мести Сатору телепортировался и оказался позади Судзуки, крепко схватил, прижав её собственные руки к телу и навалился. Она закряхтела под весом и вопреки ожиданию мужчины удара под рёбра — просто расслабилась. Обычно Эйко любила музыку летней листвы, потревоженную ветром и пение цикад в траве, на пару с журчанием реки. В данный период девушку привлекает его сердечный ритм. Таким образом она успокаивается. Не так давно Годжо понял, — похожее проделывает Судзуки лишь с близкими. Зарывается носом в изгиб шеи. — Порядок? Эйко молчит парочку мгновений, а затем летнее светило очерчивает её профиль. Мешки под глазами до неприличия тёмные. Слегка кивает. — Да… Сон опять плохой приснился. Осадок неприятный сохранился. Пустяк. За прошлую неделю ей снилось множество кошмаров, от чего пробуждение часто взбудораженное и резкое. Но она никогда не запоминает их. Хранятся чувства и все они отрицательные. Начиная от ужаса до горя. Девушка подрывалась на кровати, глотая воздух и проливала слёзы, сама не понимая почему. Для шаманов такое не ново, а достаточно обыденно. И всё же… Желчь растекается на языке Сатору. В груди зашевелилось нечто грузное и холодящее. Крепче смыкает руки на талии. Судзуки беспокойно осматривает мага, разворачивается к нему и кладёт ладонь на место, где трепещет неспокойная жизнь. — Со мной всё хорошо. Я и раньше с таким сталкивалась. Скоро пройдёт, не переживай. Я буду рядом. Обещаю. Она ободряюще улыбается, лохматит причёску и обвивает плечи. Сатору хочет ей верить.

_•°🌹°•_

— Признайся честно: о ком ты подумал, когда узнал, что я болею ханахаки? Ночной Токио такой же жаркий, шумный и яркий. Менее раздражительный и всё же действующий на нервы. Вечно приходится спешно петлять меж тел и улочек, дабы в короткие сроки вернуться в дом, подальше от звуков. Ушные вкладыши не справляются и на половину. Кто-то задел Эйко, стоило отвлечься на проезжающую мимо скорую с включённой мигалкой. Не дожидаясь извинений она возобновляет шаг. Сатору по ту сторону тихо посмеивается. Он всегда понижал тон при разговоре с ней. Судзуки так или иначе расслышит. — Естественно в первую очередь о Яге. Качает головой, не удосужившись закатить глаза на заявление. Неоновые вывески нервируют. — Тебе явно по вкусу мужчины постарше. Фыркает, выгнув бровь. Нет, ну что это такое. Аж свет уличной лампы замигал от абсурдности. — А чего не Гакугандзи тогда? Ну и зачем она подливает масло в огонь? Сатору её переиграет. — О-о-у, тебе изюм нравится, значит! Открываешься мне с очень увлекательных сторон, канарейка. Похоже, Годжо тоже на людной улице Шанхая, куда он последовал после Чэнду. Гудки машин глушат его голос, как и помехи, вызванные ветром. Пара минут и Эйко почти добралась до своей квартиры. — Давай закроем тему о моих вкусовых предпочтениях. Сёко подметила, что они у меня отвратительные. — Предлагаю меньше прислушиваться к ней. Звонко хохочет над парированием, представляя как распушился павлиний хвост Сатору. Остаётся надеяться, что он никого им не задел. Они продолжили разговор на отвлечённые темы, маловажные, но умиротворяющие. Поскольку ханахаки довольно печальное воспоминание для обоих. И, кстати, Годжо реагирует наиболее остро. Разубедить его в причастности к сему происшествию вряд ли когда-либо получится. Никто не в силах контролировать сей процесс. Ханахаки очень хитроумная болезнь. Одновременно относится к душевному и физическому заболеванию. Если кратко, то исток она берёт именно из терзаний человеческих, а затем проявляется в форме злокачественной опухоли. Загвоздка прячется в сомнениях, неуверенности, переживаниях и тревогах человека. Ханахаки подпитывается ими. Всё подвязано на любви, но и тут не без нюансов. Ибо, даже если вы встречаетесь с кем-то, то это вовсе не значит, что она не проявится. Проказа не исчезает волшебным образом с ответным признанием вашего партнёра. До тех пор, пока вы искренне не поверите в эти слова и не перестанете метаться в нерешительности — ханахаки будет пребывать с вами. Это работает и с теми, кто продолжительно состоит в отношениях. Стоит недоверию закрасться в ваши мысли и позволить ему разрастаться, ничего не делая с этим, то можно смело поздравлять с приобретением паразита. Но и пугаться не стоит, что ханахаки появится при мелкой ссоре или прочему. Ей нужно уйма времени. Впрочем, зависит также от того насколько глубоко ваше смятение. Существует множество людей, не сумевших избавиться от болезни при том, что любовь оказалась взаимна. Тревоги и колебания губят их. Есть огромное количество причин для развития заболевания. И не всегда удаётся установить точную. Если бы можно было с лёгкостью понять весь спектр эмоций испытываемых людьми, то жизнь стала бы чуточку проще. Не обязательно, на самом-то деле, чтобы вам отвечали взаимностью. В случае, где вы успешно побороли свою влюблённость и отпустили её — ханахаки отступит. Лекарство всего одно: отсутствие какого-либо недоверия, беспокойства, подозрительности и шаткости касательно вашего выбора. Длительного. Операция по удалению не более, чем отсрочка к новой вспышке. Если чувства не угасли. А теперь представьте сколько на планете всего таких пар? Сколько из них по-настоящему верят? Сколько же несчастных? В мире, где нет ничего стабильного. В особенности относящегося к людям. Эйко похвасталась бы тем, что переборола себя в тот же день. Однако, понадобилось несколько месяцев прежде, чем она убедилась, что признание Сатору не жалость. В течение того времени ханахаки обнаружилась опять, вернее, её признак, но росток увял, не успев нанести увечий. Насчёт Годжо у неё были некоторые раздумья. Однажды, она напрямую спросила о том, болел ли он этой цветочной болезнью. Сатору лишь вымолвил, что подавил семена до того, как они могли бы вырасти. Под страхом того, что он навлечёт беду на них обоих. Если он не соврал, то Судзуки поражается в очередной раз его моральному стержню. Сатору не стал абсолютно честен с ней. Не умел. Ему трудно поделиться своими грузными мыслями. В редчайшие моменты он в ночи укладывался рядом и тихо просил спеть ему что-нибудь или сыграть на флейте. Это была некая терапия, где он приоткрывал дверцу в свой сложноустроенный мир. Правда, в последние дни Годжо по-особенному закрыт. — У тебя всё нормально? — Вопрошает девушка, заворачивая за угол, лезет в карман за ключами. Бренчит брелок, в форме какой-то золотой птицы, подаренный магом. — Разумеется, — сразу после этого раздаётся чих. — Кто пользуется такими отвратительными духами?! — Мужчина судя по всему в поисках виновника озирается по улице. — Говоря об этом… ты уже дома? — Нет, а что? — Да так, ничего, — звучит неубедительно и натянуто. Предвкушающе. — Как твои кошмары? Эйко равнодушно пожимает плечами, хотя Сатору никаким образом не мог об этом узнать. Замирает напротив лестничного пролёта в задумчивости. Обычно она любит подниматься на двенадцатый этаж своими двоими, но в этот раз железная машина с противовесом магнитит её прокатиться в ней. — Изменения отсутствуют. Разве что… Медленно замолкает, нажимая на кнопку. — Канарейка? — Ну-у, не знаю, кое-что я наконец запомнила, но всё было так смазано, — стучит ногтем по крышке мобильного, стараясь припомнить. — Какая-то разруха повсюду, а ещё падающий снег и… — Эйко хмурится, смачивая горло. — Чьё-то обезображенное тело в дали. Годжо издаёт громкое «хм-м-м», не очарованный рассказом. Девушка же стремится к двери в свою квартиру, щёлкая замком, пока мужчина переваривает информацию. — Не так важно, что снится. Имеет значение исключительно то, что они мешают тебе. Судзуки неопределённо мычит, рассеянно присматриваясь к криво лежащему ковру перед дверью. Пыльный. Подозрительно. Ей удалось это подметить ещё не зайдя в квартиру, с помощью одинокой старой лампочки позади. Сатору говорил что-то дальше, но она не прислушивалась, осторожно перешагивая порог и бесшумно закрывая дверь. Отнимает телефон от уха и прикрывает глаза на секунду. Никого. Ослабляет скованность в плечах и жмёт на выключатель. — Прости, что ты сказал? Мне показалось будто в мою квартиру кто-то проник, — снимает пиджак и обувь, устало присаживаясь на пуф. Сон берёт верх, ибо веки всё труднее разлепить. Эйко ощущает как лопаются её капилляры и горят глаза. Студенты много дней подолгу косились на неё, воздерживаясь от расспросов, да вот уже чаша их терпения переполнилась и они очевидно обеспокоены состоянием Судзуки. Ответа у девушки нет, к сожалению. Есть только чернющие как у Панды мешки на лице и кошмары, источник оных неизвестный. — Ты верно догадалась, канарейка, — весёлым тоном огорошил её Годжо. — В текущий период там пусто, но днём было многолюдно. Эйко застывает, вообще не имея понятия, как на подобное реагировать. Открывает и закрывает рот, на манер аквариумной рыбки, заторможено привстав. — Объяснишь? Сатору хихикает, явно довольствуясь чем-то. — Зайди в гостиную. Повинуется не хуже робота. Правда она в смятении и противоречия одолевают, но ноги сами несут Эйко в правильном направлении. В нос ударяет густой приятный аромат. В голове щёлкает одновременно с выключателем. Ошарашенно прижимается к косяку, опасаясь делать шаг вперёд. Заденет что-нибудь ненароком. Из горла вырывается неизведанный раннее писклявый звук. — Мне уже нравится твоя реакция, — смеётся Сатору, тоже одолеваемый эмоциями, судя по мелкой дрожи в голосе. Не торопясь Судзуки опускается на колени и прикасается невесомо к одному бутону, а после шумно выдыхает, не в силах унять желание оглядеться ещё сотню раз. Вся гостиная обставлена розами. И под «вся» подразумевается действительно это. Огромные букеты размещены на диване, столе и креслах, на всех поверхностях стоят корзины всевозможных размеров и видов. Море бордового цвета. Ступить некуда, ведь пол так же занят. Столько роз она и за всю жизнь никогда бы не увидела воочию. В животе волнительно и восторженно зашевелились бабочки. Присаживается поудобнее и прижимает к себе ближайшую корзину, окунаясь в блаженную сладость аромата. Щёки неистово заболели от столь широкой и счастливой улыбки, растянувшейся на лице. Пелена мешала насладиться чудным зрелищем, заставляя часто моргать. С той стороны молчали, дожидаясь момента, когда первое впечатление спадёт. Эйко засмеялась, шмыгая носом и лепеча нечто нечленораздельное. Мозг отказывался обрабатывать полученные данные и как-то здраво оценивать ситуацию. — Ты… ты такой. Проклятие, как же я тебя обожаю и люблю, знаешь? — Судзуки безудержно тянет улыбку, всхлипывая и жадно созерцая прекрасный вид. — Как мне хочется прямо сейчас тебя обнять, да так, чтобы кости трещали… Поднимается и деликатно раздвигает букеты, ступая внутрь, дабы увидеть всё поближе. — Шанс будет предоставлен через два дня. Надеюсь, запал не пропадёт! — Не пропадёт, уверяю, — усаживается на полу в центре, любовно принюхиваясь ко всем цветам, как если бы они могли пахнуть иначе. Судзуки примеряет роль одинокой пчёлки среди мириады соцветий, теряясь в выборе. — Но в честь чего? — Повода нет, — хмыкает Сатору, весьма убеждающе, вот только Эйко не верит. — Ну, как тебе известно, я посчитал забавным тот факт, что азалия означает «одурманивающий похотью». — Давай не будем об этом… — Судзуки мученически застонала, хлопая себя по лбу. — Эй, я считаю, что азалия полностью олицетворяет тебя! Со всей этой страстью и преданностью! — Сатору тараторил возбуждённо и разгорячённо, от чего единственным вариантом было просто смолкнуть и вникать. Есть теория, гласящая о том, что цветы, в основном, при ханахаки растут не абы какие. А те, которые обозначают спектр эмоций переживаемых человеком по отношению к другому. Как те, что перечислил маг. Правда или нет, но Эйко готова подтвердить, что в её случае теория вовсе не является смехотворной. — В общем, поэтому я решил подарить розы. Ханахаки я не болел, я всего-то предполагаю, что… Это были бы они. Красная роза — глубокая любовь, страсть и привязанность. Эйко застывает. Неужели это то, о чём она думает? Годжо ни разу не произнёс ту заветную фразу. Потому что он — человек действий и поступков. Ему легче показать, нежели рассказать. Эйко его не винит, замечая искреннее побуждение мужчины наконец сказать, пусть оно и не реализовалось. Внутренние барьеры были всяко твёрже, чем техника «Бесконечности». А сейчас признание Сатору громче любых слов. Горячая слеза окропила лепесток, напоминая росу. — Банально, да? — Нервозностью от Сатору тянет аж с Шанхая до Токио и без телефонного звонка. — Нанами выручил, хорошо что у него есть ключ от твоей квартиры, иначе бы я облажался. Судзуки представляет сколько раз доставщикам приходилось спускаться и подниматься в её квартиру, дабы занести все эти букеты. И ведь Сатору далеко не один магазин опустошил. Цену страшно вообразить. Эйко спросит, когда выпьет валерьянки и морально подготовится. Обошёлся бы одним букетом и без крайностей, если так хотел признаться в любви… «Ага, а сердцу своему, которое собирается проломить мне рёбра это как разъяснить?» Судзуки ложится на бок, свернувшись в клубочек и прикусывает губу. Ещё немного и она отключится от переполняющего тело трепета и смущения. — Я люблю тебя, — находится с одним верным ответом, позволяющему описать накопившееся. Эти слова наполняют всё нутро доверху, вытекая наружу. — Люблю, люблю, люблю. Больше всего в этом мире. Сатору давится дрожащим вздохом. Уголки губ Эйко тянутся в выражение счастья и ликования. Она знает наверняка — после случившегося, никакие ужасные грёзы до неё не доберутся. — Спи спокойно, канарейка. Произнёс он это улыбаясь подрагивающими устами. Судзуки уснула посреди багровой поляны, прямо на ковре, ощущая тепло и невесомость полученную этим вечером. Как и предполагала — не потревоженная никакими кошмарами. ••• 05.11.2019

«Воодушевлению моему не находилось горизонта. С учётом нашего печального и нелёгкого положения в этом мире. Для равновесия мне надобны были поблизости наши с тобой ученики и друзья. В частности — ты сам.

Поглощённая беспечностью и беззаботностью своей, я окончательно позабыла каково это — когда тебя бьют под дых.

Ведь нечто неизведанное заранее оповестило меня о том, какие ужасы настигнут нас в будущем. Те кошмары — радикально отличались от обычных фантазий разума.

Я вспомнила, как это — бояться засыпать. И ещё более страшиться момента пробуждения.

Но чрезвычайно поздно.

И поплатилась.»

№173

•••

_•°🥀°•_

Маг откидывается затылком на спинку стула, заостряя взор на, к несчастью, облачном в сегодняшнюю ночь небу, силясь поймать хоть одну звёздочку. Без толку. Огни там — внизу. Искусственные, слишком пёстрые, резкие и противные. Жалкая пародия, не имеющая ничего общего с теми, что наверху, пусть и довольно практичная. Прохлада кутает голые руки и ноги. Проскальзывает сквозь распущенные волосы, от чего они разметались. Пушистые тапочки небрежно валяются около кровати. Эйко не удосужилась их надеть, предпочитая холодить пятки балконной плиткой. Дверцы открыты нараспашку ради проветривания, в то время как шторы и тюль плавно взлетают и опускаются вместе с рывками воздушной стихии. Бретелька майки для сна спа́ла вниз, не имея желания оставаться на плече и Судзуки устала в очередной раз её поправлять. Пальцы ловко крутят флейту-пикколо вот уже целый час, за который она так и не решилась что-нибудь сыграть. Было в этой ночи что-то давящее и тревожное. Игрой она хотела себя разгрузить, но не вышло. Ни одна мелодия не складывалась и пассивная агрессия накапливалось пуще прежнего. С тихим стуком откладывает флейту на высокий столик и закрывает глаза. Спать. Мечта нормально поспать. Два месяца истекло, а Эйко не удалось выявить причину своих настойчивых снов. Мало того — непонятных. Одно и то же повторяется, а картинка стала едва ли чётче. Синева под глазами посоперничает с ночной и составит нешуточную конкуренцию. Никакая косметика не спасает. Зато окружающие косятся и не упускают возможности полюбопытствовать про самочувствие. — Долго собрался там стоять? В самом деле, мог бы и воспользоваться дверью однажды, на благо разнообразия. Телепортация весьма удобная и занимательная вещь, — Эйко аж завидует Сатору, — но, всё-таки, они живут в цивилизованном обществе и стоило бы продемонстрировать свои манеры и подобающе вести себя, прекратив возникать в её квартире прямо из ниоткуда и когда заблагорассудится. Конечно, Судзуки узнает о постороннем в любом раскладе, но это не значит, что поджилки у неё перестают поджиматься. Никакой совести у человека. Он ещё и улыбается проказливо. — В планах, — голос у него хриплый, как если бы он впервые использовал его за сегодня. Годжо клонит голову набок из-за чего парочка белых прядей падают на лоб. Очки и повязка не при нём. — Любуюсь, поэтому, прошу не мешать и продолжать в том же духе. Он в форме, а значит, совсем недавно закончил с делами в техникуме. Руки сложены на груди, плечи зажаты, а глаза… пустые и уставшие. Напоминают стекло. Зрачки не видят, просто отражают окружение. С минуту Эйко хранила безмятежность, цепко изучая напряжённый фасад мужчины, подпирающего перила с другого конца балкона, вместо того чтобы присесть на соседний стул, как обычно бывает. Сатору избегал её глаз, нарочно сосредоточившись на той самой лямке спущенной с плеча. Элементарно, что он делает это специально, погружённый в свои думы. А этим жестом старается отвлечь Эйко. Впрочем, помимо всего, Годжо уже дней двадцать к ней не захаживал. Причина далека от работы. Судзуки осведомлена об этом. График у него загруженный, — мягко сказано, — но не всегда. И прошедшая неделя относилась к этому «не». В течении неё было же время зайти. Нормально то, что ему понадобилось уединение и спокойствие, о чём Сатору уведомлял девушку иногда, чтобы она не задавалась вопросами куда он пропал. А тут ни сообщения ни звонка. Столь затянувшаяся пропажа выявилась впервые. Эйко, естественно, сама интересовалась, да вот внятного пояснения не дождалась. Годжо поспешно прощался с ней, под предлогом того, что ему пора бежать и клал трубку. К тому же, подавляющая часть его вещей, волей неволей расположилась в квартире девушки, ибо он предпочитал свободное время уделять ей, даже если это значило безмолвие под боком Судзуки. А сегодня он взял и объявился. Отшучивается с порога. Балкона вернее. — У тебя всё хорошо? Мужчина практически не реагирует и скупо кивает. Они вернулись к ним опять. К избеганию и закрытости. — Может… у тебя есть что сказать мне? — Мягко подступается, оторвав затылок от спинки и выпрямившись, ищет пересечение их взглядов. При условии наличия минимального освещения Эйко удаётся со своего места разглядеть заходившие желваки Сатору. Он отворачивается к городу. Наверное, ей стоило быть настойчивее с ним. Помочь раскрыться и не давать повода усомниться в идеи доверия Судзуки любой из существующих тайн. Она бы никогда не раскрыла их. Сокрывала до самой могилы. Упирает локти в колени, свешивая ладони между бёдер и опускает голову, закрывая лицо волосами. Жмурится. «Прошло четыре года, а ты не сумела стать хоть отдалённо похожей на ту, кому он без задней мысли поверит. Пойми, дура! Ни-ко-гда! Никогда ты не станешь исключением!» Судорожно натягивает изломанную ухмылку. Она облажалась. Ха, реально понадеялась на свои домыслы. Любовь Сатору автоматически не равна его безоговорочному доверию своих демонов. Жалкая ты, Эйко, жалкая. У тебя не вышло даже «материалом» сойти, которым так стремилась обратиться. Как наблюдаешь, Сатору не клюнул, — настолько ты бесполезна. Настолько ты отстаёшь от него. Да, ты не стремилась стать заменой, но какая разница, если и сырьём выйти не в твоих силах. Смешно, Эйко. Успокойся вконец, спустись с небес на землю. Таким ползучим тварям не взобраться на столь недосягаемую высоту. Прими своё место и не отсвечивай. В этом мире нашёлся лишь один человек, который был способен понять Сатору, подставить ему своё плечо. И это не ты. Какая незатейливая истина. Удумала превратится в кого-то бо́льшего? Ну так иди и расшибись об стену, потому что не твоё это. Зачем покушаешься не на своё? Какое право имеешь трепыхаться и просить того что тебе не позволено? Запихай-ка все свои хотелки куда поглубже, дорогая. — Неправильно у нас с тобой всё складывается, Эйко. Вздрагивает, распахивая веки. В уголках их и на ресницах мокро. Не смеет смотреть на Сатору, настороженная утомлением и льдом в его речи. Не часто он обращается к ней по имени. Прозвище стало уже роднее. Размеренно шагает в её направлении и кладёт шершавые тёплые ладони на замёрзшие плечи, принуждая принять ровное положение и взглянуть на него. Невзначай поправляет лямку майки и указательным пальцем легонько вытирает слезинку до того, как та скатится по щеке. По крайней мере, лёд не коснулся глаз, источающих мягкость. Омрачала весь образ идущая трещинами обречённая улыбка. Сатору заставил Судзуки встать, а затем крепко обнял, опаляя горячим дыханием висок. Растерявшись от таких действий, она преуспевала только в подражании дереву. На негнущихся ногах мужчина повёл её в спальню, предварительно закрыв двери, пока Эйко машинально присела на самый край кровати, уставившись ему в спину не моргая. Годжо стянул пиджак, оставаясь в чёрной майке, и бросил тот на пол, прежде чем спросить: — Позволишь? Что бы там ни было она кивнула. Маг присел рядом и не дав опомниться — уложил свою голову на колени Эйко, свернув калачиком оставшуюся часть тела. Дыхание опалило открытые участи кожи и его круговые поглаживания. Девушка привычно вложила ладонь в чужую, образовавшую замок. — Почему ты без повязки? Сатору бросает поглаживания и разворачивается лицом вверх. Вид серьёзнее некуда и холодок пробирается дальше внешней оболочки. — Этот разговор должен быть на равных. На равных? Он имеет в виду что… ох. В эту самую секунду Сатору абсолютно уязвим и раскрепощён пред ней. Без повязки, без очков, без барьера. В какой-либо иной день или час она бы этому возрадовалась. Сейчас же Эйко готова молить его промолчать. Дать ложную надежду на продолжение их совершенно неидеальному и несахарному переплетению жизненных путей. «Неправильно.» Произнёс он на балконе. «Неправильно.» В ушах бьётся отнюдь не пульс. Стучится стадия отрицания в черепную коробку, выкрикивая сие слово по слогам, громче и громче перед следующим стуком. Судзуки поднимает свободную руку к уху, не давая себе отчёта, и вдавливает берушу до упора, до тупой боли и скрежета зубов. Заглохни. Замолчи. Ей помешала перехватившая собственную ладонь Сатору и его оторопелый взгляд. Напуганный. Не свойственный ему. — Об этом нам и надо побеседовать, — он прижался губами к костяшкам. Хватка усилилась. Сейчас ты бросишь её, да? Скажешь, мол, вам не по пути. Оставишь Эйко с фантомным, — но очень реалистичным по ощущениям, — кровотечением и уйдёшь. Это станет правильным заключением в их отношениях. Разумным. Ибо с самого старта ни капли чего-то напоминающего адекватные узы между любящими у них не заимелось. Разве что какие-то крохи. Никто из них не знал как правильно. Они пытались симулировать модель поведения когда-то увиденного со своего наблюдательского поста. Сомнений в искренности испытываемого не подкралась к Эйко, как со своей, так и со стороны Сатору. Если бы этого было достаточно… Больно, но увиливать от правдивости фразы обронённой шаманом глупо. Правильно у них не выходило. Светлые деньки часто чередовались с мрачными, когда грань понимания поступков другого оказывалась мала и стиралась. Совместное сосуществование определялось не банальным названием «качели», а настоящим флюгером зависимого от направления ветра, изменяющего траекторию когда вздумается. Казалось бы, всё волшебно и прекрасно, штиль. Как бы не так. Маленький рывок непослушного потока послужит перенаправлению русла к гнетущей атмосфере и недопониманию. Будь Эйко наиболее темпераментной и окажись Сатору таким же, как в свои студенческие годы, то конфликтов и ссор не избежали бы. Таким образом сложилось, что они не скандалили, а просто отступали и проглатывали скапливающийся негатив. Ждали, когда волна схлынет и приходили к истоку, где по кругу всё повторялось вновь и вновь. — Хватит на меня так смотреть, — прервал процесс самокопания Годжо, дотрагиваясь до женской щеки и звучал он… отчаянно? Как если бы сам мучился от тех же метаний, что и Эйко. Как если бы он пришёл к тем же выводам. Как если бы собрался и вправду покинуть её. Что ты увидел? Сожаление? Её горечь и осознание ваших неудач? Неспособность принять досадный, но такой банальный факт, гласящий о вашей неспособности построить что-то здоровое, без вечных болезненных уколов? Страх? Боязнь лишится тебя и встретить одинокое будущее? Видишь эту нездоровую зависимость? Печальнее всего глядеть на лазурное отражение озера, переполненное пятнами тех же теней. Прикусывает язык из-за переживаний. Горло сжалось и удалось выдавить хрипение едва схожее с человеческой речью: — Я смотрю в зеркало. Невесёлый смешок вторит ей. Сатору приподнимается, садится в позу лотоса, не расцепляя замок, в который заключил Эйко, дабы та себе не навредила. Мягко касается её подбородка, затем ведёт по челюсти, а после невольно зарывается в волосы. Они всегда были его слабостью. Он обожал эти алые локоны, часто накручивая на палец или пропуская через них. — Когда человек тонет, — допустим в море, — то, как правило, другой, умеющий плавать, его спасает, — заговорчески вещал Сатору, зачарованно глядя на своё опутанное красным запястье. — Как поступить, если в море тонут уже двое, соответственно, не имеющих представления как плавать, а в округе никого? Утопающие цепляются друг за друга в попытке спастись, но по итогу их тянет ещё глубже и быстрее. Зрачки Сатору сузились, бегали туда-сюда, он часто прикусывал губу и глядел нервно. Испытывающе. Ожидал чего-то. Тук-тук-тук. Оповещал сердечный ритм напротив о своём состоянии. Тук-тук-тук. Эйко клянётся, что её нисколько не отставал. Разомкнуть бы свои челюсти, сведённые судорогой, да только ответить нечего. Она горазда промямлить что-нибудь, как если бы обитала где-то далеко, в вакууме и обращались не к ней. Жаждала подобного исхода. Настоящее, наперекор, давало знатную оплеуху с последующим: — Прекращай прощать меня, Эйко, брось оправдывать, сочинять вместо меня отговорки, — грубо опрокинул на девушку ушат со льдом Сатору. Резко и беспощадно. А у самого тремор. — Прошу. Я не заслуживаю этого. Судзуки мотает головой. Кусает случайно язык и силится придвинуться к нему. Не позволяет. Давит на ключицы и отводит глаза, видимо, не выдержав. — Сколько бы я не пытался, а переступить через себя не смог. Я не уверен, что даже с истечением времени когда-либо сумею научиться должным образом заботиться о тебе, не откупаясь подарками. Зачем тебе тот, кто слов поддержки подобрать не может и о своих проблемах рассказать? Ты не заслуживаешь этого. Сатору размыкает ладони, усаживаясь подальше, свесив ноги и склонив подбородок к груди. Рука комкает ткань штанов со скрипом. Нет-нет-нет-нет. Не отворачивайся! Скажи… ну же, скажи, что это всего лишь шутка. Розыгрыш. Да, розыгрыш! Ты удумал опять над ней подшутить! Она и это тебе простит, ты только не говори что-то подобное впредь и не отдаляйся вот так, хорошо? Ну же… Это снова кошмар? Сознание выбрало новый способ изводить Эйко реалистичными галлюцинациями, ведь так? Кошмар она переживёт! Как проснуться? Надо очнуться сию секунду! Давай же, давай, просыпайся! Чужие прикосновения и выразительные кристаллы хранят такую доподлинную безысходность и бескрайнюю пустоту, которую невозможно спутать с игрой воображения. Воротись, отмахивайся, не слушай, отнекивайся или иллюзируй лучший поворот событий, который бы не привёл к сему разговору — истина одна и та сводит зубы крепкой, скрипящей на эмали горечью, оседая на стенках гортани, от чего заходишься гадким и терпким кашлем. Некстати, пыльный и неухоженный уголок в недрах памяти подкидывал частицы старательно спрятанных туда волнений. Дни, когда Сатору не являлся к ней, не принимал звонки и игнорировал сообщения, пропадая на заданиях. Он брал их побольше, чтобы забыться, выплеснуть то, что душило его и сжирало изнутри. Эйко пихала свои сопереживания подальше, туда, где никто их найти не осилит. Даже она. И как ни в чём не бывало встречала мужчину с распростёртыми объятиями и самой доброй улыбкой на свете, тут же забывая про то, как заливала подушку слезами ночью. И таких дней насчитывалось с излишком. Он просил прощение поцелуями, дарами и вниманием. Заглаживал вину уж очень старательно. Эйко отпускала произошедшее. Всегда. Но дыру заполнить выходило с превеликой сложностью. И она тоже хороша. Тем, что разрешала так поступать. Желание исполнить роль «материала» затмило здравый смысл и вытекло в позицию всепрощающей и принимающей. Зависимость от Сатору перекрыла любые пути отхода к прошлой Судзуки, той, кто не уступал в сих вольностях относящихся к ней. Если бы они могли обсудить проблему, поговорить и разрешить насущное… Годжо делился максимум размышлениями о будущем их студентов, заботящего его искренне, но не о себе. Этой частичке Эйко уже безмерно рада. Правда, исходя из единоличного участия в духовных беседах девушку такое не устраивало, а Сатору отворять сейф не спешил, опираясь на то, что ключи давно утеряны, да и замки заржавели. С них хватит. Эта связь изжила себя. «Тем не менее, я не хочу его терять. Не хочу и не могу. Нас ждёт притворство перед остальными из техникума. Нам придётся фальшиво улыбаться и невозмутимо вести себя, как будто всё в порядке. Это не так! Мне не под силу такая участь…» Самое ужасное заключается в том, что Сатору идентично ей сейчас мечется запертый во внутренностях своего мира, пошатывающегося и ломающегося. Заговорить об расставании — огромный и тяжелейший шаг для него, который сама Судзуки не осмелилась бы осуществить. Она предпочла этому розовую вату иллюзий, таких же слащавых и приторных, забивая бреши в плотине под названием «любовь» солнечными эпизодами, напрочь выкинув мрачные, — как всего-то неудавшиеся фотографии в мусорку, — словно бы подобное замысловатое чувство могло состоять только из них. — Я желаю тебе наилучшего, Эйко, надеюсь, что кому-то удастся по-настоящему ценить такую прекрасную девушку, — Годжо ласково оглядел её, выдавив непритворное пожелание, несмотря на сжавшееся от горечи горло. — Однажды, ты полюбишь кого-то намного сильнее. «Но мне чужда такая судьба. Мне нужен ты. Никого более не надо!» Сатору узнать об этом не мог. Судзуки воззрилась на него и реагировать не поспевала. Она — рыба выброшенная на сушу, иссыхающая на пекле разинув рот, оторванная от родного места обитания. Участь её — умереть и быть выпотрошенной. Эйко потрошили преждевременно, ведь помереть та ещё не успела. От того мучительнее. Сатору в последние мгновения пригладил её локоны и исчез. Испарился как вода. На месте которой очутился громадный кратер и не заполняющаяся пустота с одинокой задыхающейся рыбой на дне.

_•°🥀°•_

Поместье клана Годжо встречает мертвенным безмолвием и привычным грузом на плечах. Судзуки здесь настолько частый гость, что никто не приветствует её и даёт мирно пройти. Или возможно она всем надоела и любезничать намерения они не ищут. Как бы там ни было — преграждать дорогу не изволили. Да и предстать в таком виде стыдно. Хвост отяжелел, поэтому пришлось его распустить и дать потемневшим от воды волосам прикрыть спину, липнущих к щекам с шеей. Одежда исполняла роль второй кожи, в то время как всякая, даже самая мелкая, частичка тела продрогла. Дыхание выходило клубочками пара, а фаланги окоченели и почти не шевелились. Но это мало волновало Эйко и та ступила на выложенную камнем дорожку в форме крупного шестиугольника, разветвляющуюся с той, что ведёт к основному трёхэтажному дому. Само поместье обширное, в традиционном стиле, где материалом для строений служили дерево и бамбук. В пяти метрах от дома есть мостик разукрашенный цветом хаки с резными перилами, а под ним небольшой искусственный пруд, огороженный камнем и различными кустами. Эйко идя своим путём обогнула его, ибо семейное кладбище находится за домом, в самой дальней части, как вдруг входные сёдзи раздвигаются, служа сигналом для оцепенения. Сперва показывается тонкая фигура в тёмном кимоно, а затем на веранду выходит хозяйка поместья. Изогнутая тёмно-зелёная черепичная крыша позволяла это, без опасений намочить ступни. Преграда дождя мешала внимательно рассмотреть женщину, но оно и не так важно. Белая длинная коса и острые небесные кристаллы, до ломоты узнаваемые, пронзили с такого расстояния. Эйко распрямила осанку и почтенно склонилась в глубоком поклоне, прижав цветы к груди. Слух уловил за мелодией дождя шуршание ткани. Госпожа Годжо ответила ей тем же. Судзуки как-то упустила подсвеченные жёлтым светом окна, когда заходила. С задержкой она выпрямилась и двинулась дальше. Госпожа быстро исчезла. Вполне вероятно, что та хотела пригласить отогреться и попить чаю, но не стала ввиду частых и настойчивых отказов мага. В этом виде ни за что не сунется в дом достопочтенных господ. Да и искушений задерживаться как-то не объявилось, ведь Юджи совершенно один в отеле. Завтра они возвращаются в Токио. Там и Нанами навестить бы. Пересекая короткую лестницу и низко опустившуюся от влаги листву, которую Эйко приходится приподнимать, невольно всплыло воспоминание, связанное с этим местом. Отсюда, примерно в тридцати метрах простирается место захоронения. Надгробные плиты возвышаются над землёй, стоят угрюмыми и леденящими стражниками покоя. Позади них вторя танцу вихря качаются раскидистые и пышные деревья бука. Тёмные, печальные и тоскливые. С этой лестницы, полтора года назад, поскрипывая на толстом покрывале снега, под светлым замыленным небом, Судзуки так же сминала камелии, пока мороз кусал за щёки и неумолимо толкал в спину. Слушала завывания лёгкой метели и захлёбывающиеся стенания истерзанной болью матери. Она была неутешна, сгорбившись над только-только установленным столбом, сидела на слабых коленках, повиснув на нём, наверняка мечтая оказаться под ним, рядом с утерянной частицей её самой. Люди вокруг опустили головы, являясь немыми зрителями этих невыносимых мучений, пока муж крепко обнимал свою жену, в попытке поддержать, да вот сам прятал лицо за плечом женщины. Нос щипала морозная свежесть, снег припорошил розовые соцветия, укутал хлипкие и голые ветви. Одна из которых не выдержала веса и соединения кристалликов пушистым облаком свалились на макушку Эйко, выделяющуюся броским пятном на фоне однообразного пейзажа. Отяжелевшие веки полуприкрывали глаза, утерявших всякий отблик живости. Ей сейчас не было места там, где происходит процессия упокоения. Хотя и проглядывается тонкая фигура Сёко, — до этого она настаивала присоединиться, — часто оглядывающуюся на Судзуки. Подруга самолично кремировала труп с позволения родных и под их присмотром. Смесь ужаса и неверия в их глазах, — когда те увидели во что превратилось тело их сына, эти стежки на лбу, руках и туловище, — чётко отпечаталась в сознании Эйко. Сама она отыскать храбрости присутствовать не сумела, прячась по углам. Никаких соболезнований не произнесла. Пригодность этих пустых слов нулевая. Разве той, что разбивается крошевом хрусталя, той, кого выворачивает наизнанку пепельная пустошь в груди, той, кому невыносимо лицезреть высеченные на камне иероглифы складывающиеся в имя оборванной ниточке составляющей её саму… правда нужно это услышать? То что кому-то жаль? Жаль кого? Её саму или того, кто уже никогда не ответит? Да и какой смысл говорить об этом? Если бы одной дежурной фразой удалось избавить хоть от капельки агонии, то тогда бы Эйко до утра и без остановки повторяла незатейливую мантру. Для госпожи и для себя. Судзуки не плакала. Не плакала и тогда, когда в один миг Сатору располовинило. Верхняя часть медленно накренилась назад и с тошнотворным хлюпающим звуком рухнула наземь, пока нижняя какое-то время была неподвижна. Она ничего не видела и не слышала вокруг, кроме гулкого удара бездыханного тела. Сидела и смотрела. Смотрела, смотрела, смотрела. «Какая-то разруха повсюду, а ещё падающий снег и… Чьё-то обезображенное тело вдали.» Кошмар сбылся. Предстал наяву. Тот, что мучал пару месяцев был ни чем иным как предостережением. Если бы она разгадала его раньше… Он бы был… Кто-то растормошил, кажется, то был Кусакабэ и она, как механическая кукла вышла к развалинам Синдзюку. Всё казалось единой размытой кровавой кляксой образовавшейся под Годжо. Её кромсал Король Проклятий, швырял во все поверхности, чуть не снёс бошку, а видела Эйко лишь его. Мёртвого. Не было даже злости и ярости. Никакой холодной расчётливости или следования плану. Ни боли, ни истерики, ни криков. Ни-че-го. Пусто. Как в колодце. Гулкая тишь отскакивала от кирпичных стен. Не плакала Судзуки и тогда, когда его тело неведомым чудом ожило, объявилось из завесы пыли, двигалось и разговаривало. Но это не был он. Юта. Пронеслось вскользь. И дело явно не в шраме опоясывающего черепную коробку. От Сатору там только оболочка. Глаза горели совсем иначе, мимика другая, походка, всё не так. Никто не стал её уведомлять о подобном запасном плане. Что-то надломилось с чавкающим хрустом. «Хватит. Перестаньте. Прекратите. Он ведь… он не заслужил этого. Оставьте его в покое. Хватит. От Нанами мне оставили разбросанные по всему метро куски плоти, да такие, что во век не соберёшь! Дайте хотя бы его похоронить достойно!» Эйко кричала. Кричала столь оглушающе, столь горько и злостно. Интуитивно, совершенно позабыв как сложила печать, она использовала «Расширение Территории», где развернулась кровавая баня из внутренностей дезориентированного Сукуны, стоило тому попасть под влияние техники и выплёвывать собственные ошмётки лёгких. Дальше картинка обрывалась. Девушка до сих пор не припоминает толком как именно они одержали вверх над Рёменом. Зато хорошо помнила день до боя двух Сильнейших. Сатору ввалился в временную комнату Эйко, нечитаемо всматривался в её лицо, как померещилось сперва. Затем, стоило ему подойти ближе, осознала, что взгляд был у него неутолимый и хваткий, изучал каждый миллиметр девичьего лица. Судзуки потянула мужчину на себя и порывисто обняла, разрешая путаться в своих локонах снова. Воды утекло с той ночи незначительно, если брать во внимание отсутствие шанса задуматься над образовавшимся между ними кратером. Битва в Сибуе, заточение Годжо, Смертельная Миграция, Король Проклятий захвативший Мегуми — всё грудой размешалось, не давая вздохнуть спокойно хоть единожды. В течении того месяца, пока все готовились к битве, им также не удалось нормально поговорить. Не до того было. В итоге разговор вообще растерял какое-либо значение. Однако, Сатору таки кое-что промолвил, выбив всю сознательность и дух из Эйко: — Я люблю тебя, канарейка. И улыбался. Сколь влюблёнными были его глаза, что впору ослепнуть. Сатору целовал её, остолбеневшую, не сразу поддавшуюся ласкам. Только тогда Судзуки поняла, что поцелуи полны отчаяния и сожаления. Он целовал так, как если бы больше никогда не увидел, обнимал крепче некуда, насыщался запахом волос и горько шептал признание. Она заплакала. А он сцеловылал с щёк мокрые дорожки, просил прощения за всё-всё-всё. Целовал и целовал, но прервался и резко отстранился, заходясь удушающим кашлем. Годжо прикрывал рот, едва не свалившись, а Эйко испуганно подскочила к нему, удерживая. Что-то тёмное скользнуло меж пальцев мужчины, осев не торопясь на пол. Девушка, не веря своему зрению вытаращилась на… лепесток. Бордовый. И пару таких ещё сжимала ладонь Сатору. «Нет, нет, нет, нет. Умоляю, молю!» Маг кисло усмехается, вытирая уголок губы, глаза его потухли. — Не прогадал я, когда говорил, что розами бы плевался… — К-когда? Язык ворочался еле еле, отлипнув от высохшего нёба. С подбородка противно закапало, а когда она задрала его, вовсе за шиворот ушло. — Неладное предчувствовал с приездом в Китай, — Сатору замялся, приятного в этих откровениях мало, а после вплотную подошёл, опутав руками, уткнувшись куда-то в висок. — За мной попятам всегда ходят неприятности, канарейка, мне не следовало подпускать кого-либо к себе, особенно тебя, то моя ошибка… Уразумев это, я снова ошибся, когда оттолкнул тебя. Видимо, их привязанность и вправду оказалась неправильной. Ведь количество страданий удивительным образом пересиливало прочее. Может, их знакомство тоже неправильное стечение обстоятельств. Они не должны были видеться, узнавать друг друга и уж тем более любить. Нити пересекаться не имели права, как и спутываться. Вдруг они и вовсе с самого начала висели оборванными лоскутами? Никаких переплетений жизней не существовало? Эйко и Сатору сами додумали, так? Выдавали желаемое за действительное? Никогда уже не доберёшься до истины. Поздно барахтаться тем, кто идёт на дно. Правильно Сатору говорил, они — двое утопающих. Думая об этом, Судзуки топтала и приминала белое покрывало, прошептав в никуда: — Жестоко признаваться посмертно, Сатору… Толпа рассасывалась, уходя близлежащей тропой, ведущей в дом, а она наблюдала какие-то минуты. Выдохнув облачко пара двинулась вперёд, но натолкнулась на донельзя знакомые очи, ресницы коих обрамлены снежинками, подстать оттенку, теряясь в них. Госпожа Годжо походила на привидение, бледная, осунувшаяся, истлевающая, с покраснениями от недавних слёз. Что-то неумолимо сжалось внутри Эйко. Госпожа была одна, без мужа и какого-либо сопровождения. «Как же он похож на неё…» Женщина перед ней была писаной красавицей, утончённой и словно бы из фарфора. Черты практически полностью идентичны тем, что она видела на любимом лике, разве что более мягкие и аккуратные. Судзуки запоздало поклонилась, чувствуя головокружение. Сверху донёсся вздох. Эйко выпрямилась, не разбирая с какими эмоциями на неё уставились. — Кем ты приходилась моему сыну? Голос охрипший, плохо слышимый для обычного человека, ослабевший, но не для Судзуки, впавшей в ступор. Кем она приходилась Сатору?.. — Я… — просипела растерянно девушка. — Я была… «Коллегой? Другом? Девушкой? Любовью? Что мне ответить ей?!» Закусила губу и опустила взгляд, не решаясь что-либо озвучить. О ней никто не в курсе, да и откуда, если Сатору сюда не приезжал почти. Для них она чужая, какая-то девица нагло пробравшаяся без приглашения на похороны гордости всего клана. Девушка, чей собственный клан разбит и утерян. Кто Эйко такая, чтобы осквернять священное место? Да, вы любили друг друга… Но… но… Всего наобещала ему, а исполнить ни одного не смогла. Как теперь к нему заявляться? — Он тебе дорог, очень. Судзуки резво реагирует на голос госпожи, вздрогнув. Поджатые губы дрожат, ресницы подрагивают, а очи скрыты за пеленой. Женщина кладёт ладони ей на плечи. — Среди этих фальшивых и тошных мин, я нашла единственную, кому искренне больно и невыносимо. Твои глаза… они полны страданий. Эйко задыхается, стискивая челюсть. Мнёт букет как последний шанс на выживание, раздирает колени об камень, упав на слабых ногах. Она плачет. Впервые с его смерти. Рыдает в голос, срывая связки, кашляет, раздирая горло. Из неё будто вытягивают клочками всю темень пережитых трагедий, перемалывают органы, сдавливают рёбра, чтобы те пробили лёгкие, а там и сердце. Крайнее скручивается и пульсирует, тяжелеет. Рядом присаживаются и обвивают, притягивая к себе. Плечо окропило что-то тёплое. Две сломленные души криками извергают всю кровоточащую черноту, через края бьющую из колодца. Выплёскивают и ощутив пустоту замолкают, но не размыкают объятий, растворяясь среди зимнего вихря, вобравшего в себя эфемерную кровь и ненадолго зализавшего раны. — Как ты там? — Вопрошает приглушённо, кладя камелии на плиту, усаживаясь неуклюже, согнув колени. — Надеюсь, что досуг размеренный. Дождь сошёл на нет. Сбилась со счёта задавая одно и то же, опять вчитываясь в те же иероглифы. Как будто они внезапно изменятся, закручиваясь по-другому. Поправляет смятые растения — те же самые, что и всегда. Вот у кого всё упорядоченно, так это у Эйко. Казалось, что подходящее цветов не вырастили ещё. Камелия — символ стойкости, чистоты, достоинства и недолговечной, но яркой жизни. Эти цветы устойчивы к морозу и минусовым температурам, высокорослое и опадает целиком, — не разваливаясь на лепестки, — издавая шлепок, который в стране принято сравнивать с падающей головой самурая. «Мёртвый» цветок, не обладающий запахом. Учитывая обогатившиеся подробностями и детализацией кошмары Судзуки, переживающей ту испещрённую жестокостью картину все ночи напролёт, — где она наблюдает за рассечением Сатору, хлопьями белого преображающихся морем алого и слышит глухой удар туловища о землю, — то в самом деле, выбор оправдан. — Надо мной все трясутся, — делится Эйко, вдыхая петрикор, осматриваясь по округе. Деревья нехотя, преисполненные весом воды, покачиваются и шебуршат. Туман потихоньку рассеивается. — Лучше бы они пеклись о себе, я же вижу, каково им. Поджимает губы, надламывает брови в негодовании, растирает между подушечек грязь, собранную с плиты. — Например Мегуми… мы с ним ни на грамм не различаемся. Как отыщет удобные часики, — к сестре спешит, почти не ест, а говорит и подавно меньше. Вечно тренировками себя изнуряет. Рукавом грубо утирает лицо, зачесавшееся от капель, кожу холодящие и стягивающие. — Нобара справляется лучше всех. Для вида, конечно. Она же, считай, с того света вернулась, очнуться не успела, так сразу за дело взялась, — затихает, морщит окоченевший нос. — Без глаза не по себе, естественно, часто в зеркало смотрится, в повязку вцепившись. Позади, приземлившись на дальнее надгробие, каркала ворона, глазками-бусинами прожигая в Эйко дыру. Звонкая голосистость пернатой резала барабанные перепонки, поэтому девушке пришлось стукнуть кулаком по земле, дабы мощной из-за техники вибрацией спугнуть, попутно прося прощение за трюк у усопших. Вышло. — Юджи… с ним сложнее. Я ума не приложу, что у него творится в голове, вроде и ведёт себя как раньше, а вот стоит приглядеться иногда, так меня переклинивает от его взгляда, — ерошит отросшую чёлку, норовящую перекрыть обзор. — Опекает меня хуже прочих. Ну, то есть чрезмерно. Подошва скрипит, когда Эйко разминает затёкшие стопы. Могила Сатору обустроилась далее предков и родственников, по центру, а ограждением служили низкие, — доходящие до икр, — стенки из камня и дивные растения, в это время, они к сожалению не цвели, их черёд подойдёт ближе к осени. — Пусть тебя кличили безответственным и непутёвым учителем, но я уж обогнала с мастерством. В прошлом я бы взгрустнула, что только в этом, — коротко посмеивается, пряча ладони между бёдер в поисках тепла. — А сейчас мне стыдно, неимоверно. Сперва Кинджи с Хоши не уберегла, а затем и твоих. Веки слипаются и Эйко идёт на поводу. Затылок словно бы огрели чем-то тупым вместе с висками. Вконец ослабев, маг вздыхает и наплевав на одежду, флегматично приземляется. Энергия исчерпалась ещё в больнице при изгнании проклятий. Как организм и конечности функционировали до сего момента великая загадка, а может никому не сдавшаяся выдержка и упрямство. Вряд ли удача станет благоволить до следующей вылазки. — В этот раз я держусь лучше, чем в прошлый, — бессмысленно бормочет, лениво заглядываясь на молочные реки отступающего тумана. — Хотя… без подсобившего Юджи, вероятно, туго пришлось бы. Мотает головой, коря себя за слабость и обнимает колени. Храбрилась, строила из себя непобедимую воительницу, отказывалась воспринимать факт утекающей проклятой энергии и вернувшуюся отдышку. Опять. — Ты себя так же чувствовал? Или у меня одной такие феноменальные симптомы? Сёко вот недоумевает, говорит, что это ненормально. Очевидно, что ей не отзываются. Именной прямоугольный столб с её положения мерещится совсем уж высоким, установленный на двухуровневый каменный помост, повторяющий фигуру квадрата, внутри которого хранится заветная урна. В землю у них никого не хоронили. Спереди есть две боковые выемки, служащие подставкой для миниатюрных цветов и благовоний, но Судзуки обходится без них, её камелии туда ни за что не поместятся. Ковыряет проклюнувшиеся — меж узенького пространства неравномерно соединённых плит — ростки и травинки, загребая под ногтевую пластину песок с почвой. Угрюмо шмыгает и утыкается в сгиб локтя. — Мне надо тебя отпустить. ••• 19.08.2019

«Знаю, что ты действовал с наилучшими намерениями. Стремился защитить, вечно твердил, что накликаешь беду, в которой я однажды увязну, а ты не успеешь возникнуть вовремя. При этом противоречил, приговаривая как веришь в меня, — сиротку, выброшенную из клана, в последствии стёртый с лица земли, — нахваливал за мужество и силу, благодаря которым я пережила это.

Мы в этом до безобразия схожи.

Я по напрасну преподносила жертвенность, а надобности в оной ты не искал. Потыкала и поддакивала, с чего-то умозаключив, что то тебе нужно. Коротко: сама не сознав очертила границу, изначально разделившую нас. Убеждала о видинии в тебе обычного человека и параллельно, — не давая отчёта тому, — запрещала себе именно так и относится. Ну не лицемерно ли?

Мы оба сыграли в жалость. За долго до моей болезни.»

№57

•••

Он ушёл в ту ночь. Но Эйко понимала, что может увидеть его, считайте в любое время, если постараться. Знала, что он жив, здоров, помогает людям, изгоняет нечисть. Судзуки готова была промучиться всю жизнь, — улыбнись та ей преподнеся столь соблазнительный срок, беря в учёт деятельность в личине мага, — существуя в отдалении от Сатору, но помня, что он в порядке. Сатору мёртв. Смириться — неподъёмная задача, требующая колоссальной выдержки, исчерпавшаяся у девушки и без того растерявшей всех дорогих, родных, любимых. Утрата лучшего друга и любви всей жизни за кратчайший срок — как переполнившаяся чаша на весах. Никогда уже не поднимется. Не полегчает. Ино порывался отдать тесак Нанами Эйко, как самому близкому ему, но она категорично отказалась. Пользоваться им не смела, а бросить тот пылиться вверх неуважения к Кенто, который бы точно заверил оружие Ино. Невозможность похоронить друга ударила по Судзуки. У неё сохранился пятнистый галстук от него, выпрошенный когда-то, и пустая могила. А от Сатору предостаточно напоминаний. Отдающих горечью, ведь их владельцу они не послужат впредь. Синяя зубная щётка, пушистые белые тапочки с кошачьими ушами, пара круглых солнцезащитных очков, одежда, пиджак, — выполняющий роль накидки для Эйко, когда она выбирается на балкон ночью, — полароидный фотоаппарат и прилагающиеся к нему совместно сделанные фотографии, украшающие холодильник. Тот океан роз, обставленных после по всей квартире, Судзуки не решалась выбросить ещё пару месяцев, стоило тем засохнуть и начать осыпаться. Вечерние посиделки на балконе ощущались одиноко и тяготили. Симпатизирующую Сатору, более остальных, чашка с совами, привычно хотелось вытащить. Он привил ей манию к сладостям и к их покупке, а также приготовлению обожаемого им какао. Вторая половина кровати пустовала. Неправильно. ••• 08.10.2019

«Мне надоело засорять свою голову мыслями о том, что мы вместе — «неправильно». У нас, конечно, нажилось тогда многовато недомолвок… Но я верю, даже в том случае, что это уже и неважно, мы бы сумели с этим справиться. «Правильно» или нет, решать нам с тобой. Решали бы.

Да, все мы герои говоря об этом в прошедшем ключе, как будто машина времени сию секунду рухнет на меня и я понесусь вправлять нам психику из кустов.

Плевать, каким «правильно» выглядит по-настоящему.

«Правильно» становится в твоих объятиях.»

№73

•••

Две сотни с хвостиком запечатанных воском писем. Письма без адресата и отправителя, никогда не доберутся до почтового ящика, никогда не будут отправлены. Схоронились в коробке под кроватью. А какое количество слёз и истерик те впитали при записях… Эйко давит ладонями на глазницы до чёрных точек и бьёт костяшками несколько раз по кладке, просипев, едва не срываясь на завывания: — Я устала… Я устала подрываться от повторяющихся кошмаров! Я устала от металлического запаха! Я устала… беспомощно смотреть на то, как ты умираешь! Устала жить без тебя! — Падает вперёд, царапает камень, ломает ногти, обессиленно злится на предательские слёзы, шепчет, зажмурившись. — Я устала… Физически не может даже нормально расплакаться, только заходится в судорогах и всхлипах, давится рыданиями. Приподнимается еле еле, заставляет себя встать на ноги и приказывает себе успокоиться, отвлечься. Небрежно растирает лик, взор приковывают ямки в земле полукругом за низкой изгородью. Ликорисы. — Я мечтаю, чтобы ты снова назвал меня канарейкой. Хотя бы разок… Кусает губу до крови. Красный оттенок этих цветов ознаменовает — печальные воспоминания, смирение, пламенные чувства, тоска по умершим, а также воссоединение. За ними закреплён особый символизм: вестники несчастий и смерти, разлуки. Чаще всего пристанище у них одно — кладбище. Этому служит фактор ядовитости и суеверия, мол, те охраняют сон покойников. По сути, верно, ведь это отгоняет различную живность. Разнообразием имён он даёт фору прочим. «Ураганная лилия», «паучья лилия», «пламенный цветок», «цветок мертвеца», «адский цветок» и многие другие. Ликорис уникален. Первыми появляются листья, вянут, и лишь после показываются тонкие, вытянутые соцветия. Что породило известнейшую легенду о двух духах: Мандзю — ухаживал за цветами, а также Сака — заботившаяся о листьях. Запрет был наложен на их встречу, дабы не рушить порядок, но духи одолеваемые любопытством бросили вызов судьбе и, встретившись, полюбили друг друга. Разгневанная их непокорством богиня солнца Аматэрасу наказала духов, разлучив их и наслав проклятие — листья Сака никогда не увидятся с цветами Мандзю. Сказано, что духи после смерти поклялись в Диюй — царстве мёртвых — встретиться в следующей реинкарнации. Пара не сумела исполнить клятву. С тех пор, ликорис называют, в том числе, смесью их имён — «мандзюсака». Эйко невесело улыбается. Печальнее историю сложно сочинить. Разворачивается спиной к надгробью, возведя взгляд к пасмурному небу. — Надеюсь, что мы не повторим их участь, — обращается через плечо с той же улыбкой. — И встретимся вновь. «Неужели в пятый раз тоже азалия? Пора сходить к Сёко.» Чуть постояв, Судзуки заключает, что пресечёт частые посещения. Пора серьёзно отпустить. Перевернуть страницу. Расправляет плечи, ступает, но через два шага пошатывается, перед глазами потемнело и она рухнула. Тремор охватил непослушные пальцы, в ушах оглушающе зазвенело, а грудную клетку разрывало на части. Горло опалило чем-то свербящим и горячим. Обхватывает шею, не получается вдохнуть кислород, лёгкие словно скрючило. Острая боль пронзает живот. Эйко кашляет. «Но однажды, ты захлебнёшься в этих чувствах, чьё количество обуздать никому неподвластно.» Как же Нанами был прав. Эйко ужасается тому, что произрастало в ней. Неверяще качает головой. Почему… почему они изменились? За эти полтора года она трижды переносила ханахаки и всегда были азалии. Почему на сей раз именно они?! Это что, какая-то глумливая шутка? Почему к болезни всегда присоединяется отрава? От чего Эйко измывают ядами? Перед ней лежал крупный бутон алого ликориса. Красивый, с этими закрученными на концах лепестками и длинными тычинками. В его состав входит токсин «ликорин», начиная с луковиц до листьев и цветов — он полностью ядовит. Помимо этого… есть ещё одна легенда, вспомнившаяся не вовремя. Ликорис растёт в подземном мире вдоль дороги, по которой шествуют души умерших людей. Если встретится с человеком на дороге, где обитает этот цветок, то вы больше с ним не увидитесь. Эйко падает навзничь, ударяясь затылком и закрывает рот, боясь сорваться на уязвимый крик. — Что если… теперь моя тропа и твоя душа навечно будут в плену паучьего цветка? Последовала, конечно же, лишь тишина.