...

Глаза мои куда-то стыдно покосили, Я смотрю Его полны надежды, но подмечаю Начинает ощущать что-то, но что не понимает он Ниче, на следующий год поймет А пока что смерти нет, Есть день рождения наоборот Приём тем весенним вечером был воистину роскошным. Генри находился впервые на празднестве, вроде этого: не большая и веселая толпа людей, радующаяся избавлению от беды, а высокомерные снобы, лишь ради выгоды улыбающиеся имениннику, преследующие свои цели. Здесь не было уютно, но Эдвард спокойно скользил между сбившихся — словно в стаи — чиновников и послов, умасливал каждого словами и принимал поздравления, потягивая один и тот же, казалось, бесконечный бокал алкоголя. Сам Генри старался держаться в тени. Его нервировал неудобный наряд, в который его заставили облачиться, постоянно подходящие за светской беседой аристократы, манеры речи которых заставляли ёжиться. Хотелось сбежать — но это было бы невежливо по отношению к брату. Ради него он терпел. Толпа вокруг вдруг зашепталась, повсюду раздались удивлённые вздохи: к Эдварду чинно подошёл мужчина в необычной одежде, больше напоминающей платье, держа что-то в руках. «Посол с Востока», — вспомнил Генри, пытаясь разглядеть, что же всё-таки этот человек протягивает, в качестве дара на день рождения самого принца. Эдвард вежливо, почти дежурно улыбнулся — тоже устал, но подарок принял лично, не отдав даже сразу слугам. Вроде, в этом мире витиеватых речей и недосказанностей, это означало высшую степень признательности — Генри не помнил, помнил только то, что с послами с Востока ему завещали быть осторожнее. Вскоре это событие стирается из памяти, вытесняясь танцами и попытками улыбнуться через болящие уже от этого действия щёки, вспоминается только в тот момент, когда он заходит проведать Эдварда после бала. На столе стоит что-то диковинное, резное и треногое, выпуская пары — странно-белые, почему-то поднимающие тревогу внутри. Генри смотрит на мерно извивающийся дым, на сопящего на стуле Эдварда, чувствует, как начинает туманиться и кружиться голова, и— Падает в сон. Именно падает, в следующий же миг вскакивая и оглядываясь по сторонам. Сердце заходится в панике. Он не в кабинете. Под ногами — мокрая земля, на волосы капают капли дождя, почти не ощутимые. Ощущения странные. Мир кажется тем же реальным, проработанным до каждой жилки на листах деревьев, но в тоже время — незнакомым, серым и словно грязным. Лица окружающих — а их много, много людей вокруг, он заключён в толпе — размыты, одежды их невзрачны, бесцветны. Словно он — один настоящий здесь, а все остальные — лишь тени. Кого-то — или чего-то. Шелестит ветер, и вдруг он слышит: плач. Тихие всхлипы, вперемешку с детским, отчаянным завыванием. Нервно рассталкивая призраков, не понимая, что вообще он здесь делает, и что черт возьми происходит, он идёт на всхлипы, пока руки дрожат от непонятной тревоги. Источник шума находится почти внутри толпы, в пространстве, почему-то избегаемом. Внутри этого места, похожего на проклятый ведьмин круг в лесу, которого все сторонятся, стоит... камень. Исполинский, ростом с самого Генри, темный и бесформенный. А мальчик, единственное светлое пятно в этом месте, сидит рядом с ним, зажав колени руками, и плачет. По волосам его, цвета золота, струятся капли дождя, от чего фигура кажется ещё более жалкой, словно мокрый котенок. И когда на него поднимают чистые, заплаканные, раскрывшиеся в ужасе глаза, сердце Генри замирает. Это Эдвард. Это невозможно не понять, хотя кажется, те годы во дворце настолько стёрли все детские и непосредственные черты с его лица, что он должен был измениться до неузнаваемости. Теперь он кажется таким беззащитным, маленьким и до боли в груди несчастным, что хочется прижать его к себе. Генри садиться рядом, пока этот маленький Эдвард пытается успокоиться, но не получается — он дрожит, одежда промокла, а спина прислоняется к холодному камню. И он пытается выпустить иголки, его взгляд пытается отвердеть, но каждый раз проваливается, когда снова и снова шмыгает носом и слезы продолжают с ещё большей силой катиться из глаз, сплепляя длинные ресницы. — Уйди, — бурчит Эдвард, — уйди, ты какой-то странный. Генри оглядывается. Порывается сказать, что это все вокруг странные: косятся огромными черными бездонными глазами, шуршат серыми одеждами, шипят и шепчутся странными словами, непохожими ни на один язык, что он слышал до этого. — Ты чего плачешь? — вместо этого спрашивает неловко, неуклюже, натыкаясь на поразительно похожий на нынешнего Эдварда взгляд — изумление вперемешку с неверием, что можно быть настолько неосведомлённым и бестактным. — Ты правда не понимаешь? — на чистых глазах наворачиваются слезы злости, мальчик поднимает руки, и только теперь Генри видит, что он только в самых лёгких одеждах, смятых и порванных. — Младший принц умер год назад. И что-то в груди падает вниз, одновременно сжимая до боли горло, в голове звенит. Все встает на места: и камень, и темные, почти безмолвные лица, и Эдвард, плачущий в такт ударам дождя. — И мама, — его голос дрожит, теряет всю злость и запал, — Королева, она тоже ушла. — Мне... — Генри презирает себя за эту дрожь, за срывающиеся со склона буквы. — Мне жаль. — Ты как эти все, — буркает мальчик, обессиленно облокачиваясь на каменную глыбу всем телом, — тоже так говорят, а потом пьют эти странные невкусные напитки. И сегодня пьют. И после церемонии почтения памяти будут. На нее даже никто идти не хотел, потому что дождь, — губы поджимаются, обиженно и криво, — а папа сказал не мешаться под ногами. Ты же пришел меня в комнату отвести? Я не пойду. Эдвард смотрит из-под бровей и ресниц почти угрожающе, хотя от этого вида хочется только погладить его по голове. — А что ты хочешь? — спрашивает Генри. — Я хочу остаться. И потом, когда все уйдут, тоже. Но меня ругать будут, им вообще все равно, что я хочу, — голос его срывается, становится тише, — даже папе все равно. Генри не выдерживает — поддается порыву, наклоняется ближе и хватает Эдварда в охапку, обнимая. Сердце ноет, хотя непонятно, воспоминания ли это, или сон, или лишь плод воображения, но он просто не может не сделать этого. Первые секунды мальчик пытается вырваться, но потом обмякает и начинает плакать ещё сильнее, вздрагивая в чужих руках. — Мне говорят, — Генри не хочет слушать дальше, ведь он знает, — говорят, что это все из-за меня, и мама не вернётся, потому что я плохой сын, и, — он икает, — и я не понимаю, потому что в книжках умирают только страшные чудовища, а не дети. А мой брат... А папа говорит, плакать нельзя, и... Он почти воет, цепляясь руками за рубашку Генри, речь превращается в поток бессмысленного лепета, полного ужаса перед реальностью, накрывшей с головой. — Тут нет твоей вины, — Генри прижимает его к себе, глядя через горизонт, через серые, тяжёлые тучи, заволокшие все небо, — ты сильный, справишься, — добавляет неуклюже, но лишь потому что знает: правда справиться. Через много лет, но справиться. Даже если в день рождения ему будет вспоминаться — сниться — совсем другой день. Последнее, что он слышит, когда ливень вдруг обрушивается с новой силой, теперь затмевая все фигуры вокруг, в том числе и Эдварда: — Мне никто... — ...никогда не приносил столько неудобств, — фырчание старшего брата становится первым, что слышит Генри, когда открывает глаза. В лицо непривычно бьёт свет, а тело слишком мягкое и податливое, сонливое, из-за чего становится неуютно. И тревожно — оттого, что начинает вспоминаться сон. Выражение лица Эдварда становится обеспокоенным: теперь он видит почему-то блестящие глаза брата, видит его блуждающий болезненный взгляд и странную бледность. — Все хорошо? Ты заснул у меня прямо на полу. — Та... Штука, — Генри поднимает верхнюю часть тела с тахты, куда его, видимо, перетащили, и пытается усесться. Голова побаливает от удара, а в ушах звенит — вот эта, железная, у нее усыпляющие чары какие-то. Эдвард удивлённо оглядывается на подарок, спокойно стоящий там же, где и был. Только дым уже не струится, а тяжёлого запаха трав будто и не бывало. — Да? А я думал, что слишком устал, вот и заснул сразу же, — Эдвард морщится. — Тебе... Снилось что-то? — Генри отводит глаза, а к носу и горлу подступается что-то странное, горькое и терпкое. — Мне? Чушь одна. Какой-то лес, ты с луком, куча зверья. А тебе снилось? Думаешь, курильница умеет насылать какие-то сны? Генри колеблется, но потом улыбается, через силу. — Неа, забудь, — и притягивает ошарашенного Эдварда в объятия, — ещё раз с днём рождения. И никто не узнает, что этим вечером красные глаза у него были совсем не от странных цветов, созданных Розой.